The "favorite" interrogator.

Воздух вокруг был тяжёл, как свинцовый саван. Он впитывал в себя не просто запах пыли и металла, а нечто большее — призрачный аромат надвигающейся беды. Прошло два с половиной года с той ночи, когда Фейтан Портор, ещё не пленник собственной одержимости, вошёл в её клинику. Вспышка памяти была настолько яркой, что он почти физически ощутил её: запах крови, лужу на кафеле, в которой отражался огонь пожара, и её — стоящую посреди хаоса с лицом, выражавшим не страх, а чистейшее, незамутнённое любопытство. Она смотрела на него тогда, как на редкий, опасный экспонат, внезапно появившийся в её стерильной лаборатории. Он был разрушением, пришедшим с улицы. А она… она была тишиной, способной это разрушение каталогизировать. Теперь эта тишина грозила обрушить всё. Рэйцу стояла перед Куроро, её поза была, как всегда, безупречно прямой. Но в её глазах, обычно ясных как дистиллированная вода, плавали крошечные, неопознанные объекты — последствия её диалогов с Паристоном Хиллом. Председатель Ассоциации оказался виртуозным тактиком. Он не предлагал ей грубую сделку. Он предложил ей интеллектуальный вызов. В их беседах, всегда обёрнутых в плёнку академических дискуссий о природе власти и психологии социопатов, он исподволь внушал ей одну простую мысль: «Убивать Хисоку — варварство. Это все равно что сжечь единственный экземпляр неизвестного науке вируса. Ваш Куроро мыслит категориями силы. Вы — категориями знания. Вы — умнее». И он подтвердил её внутренний вердикт. Он согласился с ней, что решение было нерациональным. И в этот момент он перестал быть просто коррумпированным бюрократом. Он стал союзником её разума против «варварских» инстинктов Труппы. Когда же она, следуя своей логике, отказалась от его «деликатного» предложения помочь Ассоциации нейтрализовать мешающего ему охотника (ей это было «неинтересно», это не входило в её исследовательские параметры), Паристон не стал настаивать. Он просто использовал полученную от неё мозаику данных. И тогда Паристон Хилл, для которого Хисока был живым щитом и фактором, дестабилизирующим его врагов внутри Ассоциации, совершил свой ход. Он не стал мешать Труппе. Он «продал» их фокуснику, убрав со своей доски сразу две угрозы. Результат был предсказуем и ужасен: засада, потеря цели, удар по репутации. Теперь Куроро сидел напротив Рэйцу, и его молчание было страшнее любого крика. Его пальцы были сложены домиком, а глаза, казалось, видели не её, а саму суть произошедшего. — Ты говорила с ним, — произнёс Куроро. Это не был вопрос. — Мы обсуждали теоретические модели поведения, — голос Рэйцу был ровным, но в нём прозвучала неуверенность, которую она сама не могла объяснить. — Теоретические модели привели провалу миссии. Ты поставила свои интеллектуальные изыскания выше благополучия Труппы. Она хотела возразить. Хотела сказать, что это был несчастный случай, цепь непредвиденных обстоятельств. Но её разум, этот безупречный инструмент, уже провёл анализ и выдал чудовищный результат: её действия, её слова стали катализатором катастрофы. Она была виновна. Не по злому умыслу, а по самой своей природе. Фейтан стоял в стороне, и весь его мир рушился. Он слышал слова Куроро, видел её лицо. Он понимал. Понимал всё. Его одержимость, его «артефакт», та самая, что заполнила пустоту его существования, стала угрозой для единственного, что было для него священным — для Семьи. В его груди, где обычно клокотала лишь ярость, зародилось нечто новое, острое и холодное. Это была не злость на неё. Это зарождалась боль. Примитивная, детская, невыразимая словами агония осознания, что он должен выбрать между двумя частями своего естества. И он знал, каким будет выбор. Он всегда знал. «Я должен буду это сделать. Сам.», — пронеслось в его голове. Мысль была настолько чудовищной, что его сознание попыталось отринуть её. Но она въелась, как заноза. Он представил её шею в своей руке. Её последний взгляд. И впервые за всю жизнь он испугался. Не опасности, а самого себя. Этого приказа, который рано или поздно прозвучит. И в этот миг он с абсолютной, животной ясностью понял, чья это заслуга. Кто научил его чувствовать нечто большее, чем ярость и скуку. Кто показал ему эти пятьдесят оттенков ярости — от леденящего холодка концентрации до белого каления бессилия, которое он ощущал сейчас. Это была её чёртова заслуга. Она подарила ему эти новые грани, чтобы теперь он мог страдать полной мерой. Куроро поднялся. Его тень накрыла Рэйцу. — Ты была полезным инструментом. Но инструмент, который не может держать направление, ломает руку мастера. В Труппе нет места для того, кто ставит свои интересы выше семьи. Он не сказал «смерть». Он не произнёс приговор. Он просто констатировал факт. И повернулся к Фейтану. Их взгляды встретились. В глазах Куроро не было ни гнева, ни сожаления. Лишь тяжёлое, безжалостное понимание необходимости. В глазах Фейтана бушевала вселенная боли, которую он не мог выразить. Он нашёл в себе силы лишь кивнуть. Рэйцу смотрела на него, и её аналитический ум, наконец, дал окончательный сбой. Она не видела логики. Она видела боль в глазах своего главного исследовательского проекта. И впервые за всю жизнь её разум не мог классифицировать то, что она чувствовала. Это не было страхом за себя. Это было нечто иное. Ощущение системной ошибки вселенского масштаба. Фейтан остался стоять, застывший в своей новой, невыносимой реальности, где его ярость обернулась против единственного существа, которое когда-либо имело для него значение. И он знал, что когда приказ прозвучит, он его выполнит. Потому что иначе он перестанет быть тем, кем она его сделала — существом, способным на нечто большее, чем слепая сила. Существом, способным на самопожертвование ради долга. Даже если этот долг будет его вечным проклятием. Тишина обрела оттенок иного порядка. Она не была пустотой — она была заполнена неслышимым гулом, вибрацией невысказанного приговора. Куроро так не произнёс его вслух. Он не должен был. Его воля, тяжёлая и неумолимая, как движение тектонических плит, передалась через взгляд, через атмосферу, через саму ткань реальности, окружавшей Труппу. Все понимали. Финкс похаживал, похрустывая суставами костяшек, его ухмылка стала оскалом, лишённым всякой веселости. Он подошёл к Рэйцу, которая стояла неподвижно, будто уже став частью обстановки. — Ну что, детка, — просипел он, наклоняясь к её уху. — Теории свои проверяла, проверяла, а в итоге сама стала погрешностью. Говорил же, что скука — лучшая подруга. А твоя умная головка привела тебя на гильотину. Ирония, да? Она медленно перевела на него взгляд. В её глазах не было страха. Был лишь холодный, финальный анализ. — Гильотина неэффективный инструмент казни, — ответила она ровным тоном. — Высокий процент ошибок. Неполное отделение головы от тела. Это… мучительно. Финкс фыркнул, но в его глазах мелькнуло нечто, почти похожее на уважение. Даже на краю гильотины она продолжала поправлять его терминологию. — Мучительно… — повторил он, облизнувшись. — А ты как думаешь, ему будет мучительно? Он кивнул в сторону застывшей в другом конце зала фигуры Фейтана. Рэйцу не ответила. Она и сама проводила этот анализ. И результат был отрицательным. Он не способен на муку. На ярость — да. На скуку — безусловно. Но не на ту сложную, разрывающую боль, которую описывали её пациенты. И на которую сейчас немекал блондин. Она ошибалась. Фейтан стоял, сгорбленный, будто невидимая тяжесть давила ему на плечи. Каждый мускул был напряжён до предела, челюсти сжаты так, что, казалось, вот-вот треснут зубы. Внутри него бушевал ураган из новых, незнакомых ощущений. Это была не ярость. Это было нечто острое, режущее, физически ощутимое. Словно кто-то вырвал из его грудной клетки нечто важное и на место вставил раскалённую щебёнку. Он чувствовал боль. Настоящую, примитивную, неконтролируемую боль. Он отталкивал всех, кто пытался приблизиться. Его аура, обычно сконцентрированная и острая, сейчас клубилась вокруг него рваными, токсичными волнами, обжигая пространство. Он пытался заглушить это новое чувство, вернуться в знакомую пустоту или знакомую ярость. Но не мог. Она своим существованием прорыла в нём каналы для этих новых, ужасных эмоций. И теперь, когда её присутствие должно было исчезнуть, по этим каналам хлынула лава агонии. Он медленно подошёл к ней. Движения его были деревянными, скованными, напоминавшими с расшатанными шарнирами марионетку. В его голове стучала одна-единственная мысль, как мантра, как приказ самому себе: «Быстро. Ты обещал. Быстро. Чтобы не мучилась». Это был последний акт заботы, на который он был способен. Только для неё. Они остались одни в пустом ответвлённом зале фабрики. Он смотрел на неё, и в его глазах плескалась та самая мука, в существовании которой он сам не был уверен. — Мы могли бы… — его голос сорвался, он никогда не говорил таких слов. — Мы могли бы полюбить друг друга. Если бы не были такими. Рэйцу смотрела на него с той же бездонной ясностью. Её последний анализ. Её финальное наблюдение. — Если бы мы были не такими, Фейтан, — сказала она тихо, — То никогда бы не встретились. Это была абсолютная истина. Монстр не нашел бы артефакт. Пустота не нашла бы зеркало. Они были идеальны друг для друга именно в своем уродстве. Оба это знали. И тогда он обнял её. Импульсивно. Впервые не как собственник, не как тюремщик. А как… прощающийся. Его объятие было стальным, но в нём не было силы, стремящейся сломать. Была лишь тяжесть неизбежного. Он прижал её к себе, чувствуя под пальцами тонкие кости её ребер, вдыхая знакомый, ни на что не похожий запах её кожи и мыслей. Огладил ладонями спину, поднимаясь выше, по плечам, обхватил её лицо, впиваясь пальцами в затылок. — Прости, — прошептал он. И это слово было вырвано из самого нутра, из тех глубин, куда даже он сам никогда не заглядывал. Затем — одно быстрое, выверенное движение. Тихий, сухой щелчок. Она даже не вздохнула. Не вскрикнула. Её тело обмякло в его объятиях, голова безвольно откинулась. Он не отпустил её сразу. Стоял, держа её на весу, не в силах поверить. Потом медленно, как в кошмаре, опустился с ней на колени, на холодный каменный пол, усеянный многолетней пылью. Смотрел на её лицо. Оно было спокойным. Безмятежным. Пустым. Как всегда. В голове предательски завыл его демон. Громко, царапая своими чёрными лапищами внутреннюю клетку, умоляя выпустить его. Физическая боль в груди стала невыносимой. Фейтан тряхнул девушку за плечо, словно пытаясь разбудить. — Говори со мной. Почему ты не отвечаешь мне? — его голос прозвучал тихо, сипло, по-детски недоуменно. — Рэй? Мужчина прижал ладонь к её щеке. Кожа, и без того всегда имевшая низкую температуру, начала холодеть. Это ощущение пронзило его ледяной иглой. Он схватил её руку, сжал её в своей, пытаясь заставить пальцы сомкнуться вокруг его ладони. Но они были безжизненными, неестественно податливыми. Эта безвольность пугала его больше, чем что-либо в его жизни. — Говори же что-нибудь, — требовал он, уже почти не осознавая смысла своих слов. — Скажи свои цифры. Скажи, что я… что я… Он не договорил. Он не знал, что он хотел услышать. Он просто хотел услышать её. Её ровный, бесстрастный голос, который заглушал шум в его голове. Фейтан сидел так долго, прижимая к себе её остывающее тело, пока тень от окна не переползла через них обоих. Потом он наклонился и мягко, с невероятной, прощальной нежностью, прикоснулся губами к её уже посиневшим губам. Это был не поцелуй любви. Это была печать. Клеймо его вечной потери. Затем он поднялся. Движения его были медленными, механическими. Он бережно, как самое хрупкое сокровище, поднял её тело на руки и понёс к выходу. Он прошёл через главный зал, не глядя ни на кого. Мимо молчаливого Нобунаги, мимо отвёрнувшейся Мачи, мимо Куроро, чьё лицо оставалось гранитной маской. Ему было больно. Не метафорически. Физически, до тошноты, до потемнения в глазах. И он наконец понял, что она подарила ему перед смертью — способность чувствовать настоящую, всесокрушающую агонию. Его последний набор данных. Его вечное проклятие. --- Дождь моросил над заброшенным кладбищем на окраине Йоркшина. Не то место, где хоронили с почестями. Место, где предавали земле то, о чём предпочитали забыть. Простой камень без имени, вбитый в сырую землю. Только он знал, что лежит здесь. Фейтан пришёл с рассветом. Его плащ промок, но он не чувствовал холода. Внутренний холод был сильнее. Он стоял перед камнем, не шевелясь, его пустое лицо было обращено к безымянной плите. — Пришёл, — его голос прозвучал хрипло, разрывая утреннюю тишину. — Опять. Он молчал несколько минут, словно собираясь с мыслями. Словно ждал ответа, который никогда не придёт. — Финкс теперь калека. — вдруг выдохнул он. — На задании. Глупо. Нелепо. Он всегда был идиотом. Теперь вот с костылём. Всё шутит. Он сделал паузу, прислушиваясь к шелесту дождя. — Куроро молчит. Чаще, чем раньше. Смотрит куда-то внутрь. На меня почти не смотрит. Боится увидеть в моих глазах тебя. А я… — он сжал кулаки, и по его напряжённой спине пробежала судорога. — Я ненавижу тебя. Слова повисли в воздухе, тяжёлые и ядовитые. — Я ненавижу тебя за это, — он ткнул себя кулаком в грудь, в то место, где горела невыносимая боль. — За то, что я теперь чувствую. Здесь. Постоянно. Раньше была пустота. Или ярость. Они были… простыми. А это… Это как ржавый гвоздь в легком. При каждом вдохе. Ты вонзила его в меня и ушла. Он засмеялся, коротко и сухо, без тени веселья. — Знаешь, скольких ты обрекла на страдания своей смертью, а? — его голос внезапно приобрёл ядовитые, отчаянные нотки. Он опустился на колени перед камнем, вцепившись пальцами в мокрую землю. — Каждого, в ком я ищу тебя. Взгляд, жест, тон голоса… Я вижу тень, и она должна умереть. Мужчины, женщины… все. Я убиваю их, Рэй. Я убиваю их за то, что они не ты. За то, что они напоминают о тебе. За то, что они дышат, а ты — нет. Он тяжело дышал, его плечи вздымались. Гнев иссяк, оставив после себя лишь изнуряющую, детскую усталость. Он сгорбился, уткнувшись лбом в холодный, мокрый камень. — Хотел бы я… — его шёпот был почти неслышен. — Хотел бы я, чтобы ты поговорила со мной, Рэй. Хоть слово. Сказала бы свои дурацкие проценты. Сказала бы, что я ноль целых, ноль десятых. Что всё это просто химия в моей башке. Что этой боли не существует. Он замолк, прислушиваясь к тишине, которая уже три года была ему ответом. Тишине, которую он когда-то так ценил, а теперь возненавидел больше всего на свете. — Я должен идти, — он поднялся, отряхивая колени. Его лицо снова стало маской. — Есть работа. Ещё чья-то тень ждёт, чтобы её стёрли. Он развернулся и пошёл прочь, не оглядываясь. Его фигура растворилась в серой пелене дождя, оставив после себя лишь безымянный камень и тишину, полную невысказанных слов и неуслышанных признаний. Он унёс с собой свою боль, свой гнев и свою вечную, безнадёжную надежду на то, что однажды он придёт сюда, и камень вдруг заговорит с ним её голосом.