Друзья разговаривают

— Это была его свобода воли, — говорит Оспина. Она никогда не осуждает Артемия, теперь уже нового главу Уклада, открыто. Но ее укоризненный взгляд так и липнет к лопаткам, пока он устраивает бессознательное тело на матрасе в Берлоге, а потом шарит по полкам шкафа. — И ты ее нарушил. Всеблагая мать Бодхо будет недовольна. — Ничего, мы с ней договоримся, —- звучит почти как богохульство, вернее оно богохульство и есть, без всяких почти, особенно из уст менху, но Артемий знает о очень говорит. Тогда на берегу Жилки, в окружении впавших в транс горожан, он впервые молится Всеблагой Матери — так яро и искренне, как не молился даже в детстве, хотя молитва состоит из двух слов. Отпусти. Пожалуйста. Наконец тихий и почему-то печальный голос раздается прямо в его мыслях — Пусть будет так. Выбери одного. Артемий выбирает: и это не Стах или Лара, не кто-то из детей и не его благодетель Ольгимский. Собственные Линии рвутся вперед, как обезумевшие охотничьи псы, тянут его к столичному чужаку в змеином плаще с такой силой, что Артемий не может сопротивлятся. Сопротивляется Даниил, а когда Артемий, истратив все аргументы, переходит к открытому шантажу: “ну тогда вместе пойдем, вдвоем веселее будет”, молча достает пистолет. Приходится бить его по голове и уносить, как мешок с картошкой. Искомое Артемий находит в самом дальнем углу — так часто бывает, когда сильно торопишься. Набор первой помощи, выменянный у кого-то из солдат на антибиотики, прячется за бутылками не пригодившихся тинктур. Артемий извлекает наружу плоскую аптечку. Внутри есть все, что нужно — бинты, салфетки, антисептик. — И что ты собираешься делать дальше? — спрашивает Оспина, когда он со своей добычей возвращается к Даниилу. — В Городе больше нет места людям. Уклад его примет, как принял твоего названного сына, но примет ли он Уклад? Артемий знает, что нет. Коллективный разум-рой — это не для Даниила. Артемий промывает рану на виске, обрабатывает ее антисептиком и накладывает повязку. Артемий отвечает, не поворачивая головы: — Разговаривать. Друзья разговаривают, саба. Это помогает. — Ложь, — ровным голосом произносит она. — Не дружбы ты ищешь, Бурах менху. Ты себе хочешь этого могоя. Артемий пожимает плечами. Оспина всегда понимала его без слов, словно та самая верная жена, которой грозилась стать в их самую первую встречу на похоронах отца. — Возможно, — тяжело роняет он. — Оставь меня. Мне нужно подумать. Оспина слегка поджимает губы и коротко кланяется: — Хвала тебе, менху. Артемий прислоняется спиной к стене, сползает по ней вниз и смотрит на свои руки. Примерно четыре часа назад они выбросили папку с приказом о сносе Многогранника в Горхон, подписав смертный приговор сразу тысячам горожан. — Знаешь, — говорит Артемий потолку. — Я защитил детей Бодхо, сохранил Многогранник, но долг перед Укладом будто бы стал в десять раз тяжелее. Друзья разговаривают, но они не друзья и никогда не будут друзьями. И словами через рот у них не получается. А ведь правильные слова действительно могли изменить бы все — тогда, в доме у Люричевой. Даниил не в порядке. У Даниила белое лицо и темные круги под глазами. У Даниила глаза мертвеца, который все еще дышит. Он говорит об инквизиторе, о своей Танатике, о том, как велико его желание закончить все прямо здесь и сейчас. “Приходи ко мне, — хочет сказать Артемий, — когда станет потише. Просто приходи. Мы можем выпить. Можем поиграть в шахматы. Можем потанцевать под граммофон — на чердаке были пластинки, я поищу. Мы можем молчать. Или наоборот — ты будешь тарахтеть на своей латыни, а я закатывать глаза и шутить не смешные шутки. Мы можем все. Только проживи эту жизнь до конца.” Но это очень, очень скверный день — Артемий только что узнал, что Починка все-таки умер, а вместе с ним еще двое детей из банды Ноткина — и бессчетное количество других, больших и маленьких, молодых и старых. Как бы он не старался, как бы быстро не бежал, Песчаная Язва всегда на шаг впереди. — Ты просто жалок, — собственный голос кажется чужим и бесконечно жестоким. — Город еще жив, Город на тебя надеется, а ты его бросаешь. Смотреть на тебя противно, ойнон. Раскаяние бьет его по затылку уже через несколько мгновений, но уже поздно. Даниил молча уходит, и в следующий раз Артемий видит его на берегу Жилки. И вот они здесь — столичный ученый, оплетенный потерявшими всякие краски Линиями, и новоиспеченный Глава Уклада, на которого всей тяжестью рухнул новый мир, полный магии.. Артемий прислоняется затылком к каменной стене. Тяжелую, размеренную поступь возвращающихся в Город авроксов слышно даже здесь, в подземелье, от них подрагивает потолок, а подпрыгивающая лампочка наполняет углы причудливыми тенями. Он не знает, куда дальше потянутся его Линии, но одно знает совершенно точно: иногда неизбежный финал не так уж и неизбежен. Когда Даниил откроет глаза, Артемий обязательно найдет для него нужные слова. И будет говорить всю ночь.