5 дней в Детройте.

Пока Вулфи принимался за замки, используя свой арсенал с профессионализмом хирурга, Серый медленно шел вдоль ряда клеток. Его лицо было непроницаемо, но в движениях чувствовалось напряжение сжатой пружины. Он осматривал каждую из клеток, и его ноздри чуть заметно подрагивали, улавливая запахи. И тут он остановился. В самой дальней, самой темной клетке, скорчившись в углу, сидел подросток. Заяц-беляк. Шерсть его была грязной, уши безвольно повисли. Но на его шее, как последнее знамя павшей армии, алел клочок ткани. Потрепанный, испачканный, но безошибочно узнаваемый. Пионерский галстук. Тот самый Антон Зайцев, с которого все началось. Серый замер. Весь мир сузился до этой маленькой, грязной клетки. Гул кабелей, щелчки отмычек Вулфи, испуганное дыхание остальных — все исчезло. Остались только волк и заяц. Он подошел к клетке. Он не стал звать Вулфи. Не стал искать ключ. Он просто ухватил стальные прутья своими сильными, жилистыми лапами. В его глазах не было ярости. Была лишь холодная, тяжелая, как чугун, необходимость. С нечеловеческим усилием, от которого затрещали его старые кости и напряглись все мускулы под плащом, он потянул. Металл заскрипел, поддаваясь. Прутья изогнулись. Мальчик поднял голову. Его глаза расширились. Узнавание пришло не сразу. Оно пробивалось сквозь пелену ужаса и апатии. — Заяц, — тихо, хрипло произнес Серый. Это было не имя. Это был факт. — Волк?.. — прошептал тот по-русски, его голос был едва слышен. Это был не вопрос. Это было чудо. Серый выломал прутья, создав достаточный проход, и вытащил дрожащего мальчишку наружу, тут же укрыв его полой своего необъятного плаща. Советский Союз, может, и распался, но его фантомные законы, впечатанные в подсознание, работали безотказно. Один из них гласил: своих не бросают. Особенно в логове американского безумия.