Измены

***

Пробка на объездной дороге грозила перерасти из пятиминутной в часовую, словно весь Сеул решил проигнорировать центральные магистрали и собрался на объездной. Почувствовав собравшиеся за воротником рубашки капельки пота, Чан включил кондиционер и с раздражением откинулся на спинку сиденья, продолжая пальцами выбивать ритм играющей по радио песни. Возможность оказаться дома до девяти вечера тлела розовой полоской заката. Живот тоскливо заурчал под давлением голода. Зря Чан отказался от похода в кафе с коллегами — сейчас бы ел вкусное мясо и запивал горьковато-солёным пивом, а не стоял в километровой пробке. Три недели, прошедшие с одного не очень приятного события, и без того выдались напряженными, так что раздражение, которое Чан испытывал от мелких подлянок судьбы (ежедневные пробки, проливающийся кофе, тупые сотрудники), можно было назвать обоснованным. Песня по радио сменилась на спокойную и неторопливую, натягивая изгрызенные ожиданием нервы до состояния тетивы. Резко выдохнув, Чан сложил руки на руле и упёрся в них вспотевшим лбом. Когда там уже закончится этот чёртов июль? Странная человеческая привычка думать, что даты имеют волшебное значение. Что просто нужно закончиться плохому дню, неделе или месяцу, и всё сразу станет хорошо и правильно. А если не станет, то что? Ждать следующего месяца? Или сразу окончания года? Машина впереди плавно проехала дальше. Очнувшись, Чан вновь сократил между ними расстояние, глянул в своё окно, мазнул скучающим взглядом по соседу слева, болтающему по телефону, и, озарённый идеей, встрепенулся, подтянул к себе лежащий на пассажирском сиденье телефон — горячий и заляпанный. Номер в контактах нашёлся не сразу — рабочие звонки убрали его почти в конец списка. Зажав телефон с идущими гудками между плечом и ухом, Чан положил руки на руль, чтобы не проморгать момент, когда пробка сдвинется. — Снова ошибся? — спустя три гудка раздался из динамика насмешливый голос. Улыбка неконтролируемо расползлась на губах. — Нет, — довольно пропел Чан. Он ошибся где-то с две недели назад, когда набрал чужой номер, оставленный для связи «на всякий случай». Хотел поговорить с другом, чтобы успокоиться, а в итоге поговорил с тем, кто не то что другом, а даже хорошим знакомым не являлся. Они в принципе не должны были больше взаимодействовать, да и телефонами обменялись чисто машинально. Услышав незнакомый голос, Чан глянул на экран, где вместо «Ким Сонмин» отображалось «Ким Сынмин», чертыхнулся и быстро затараторил извинения, мысленно матеря корейские созвучные имена и обещая себе удалить этот номер сразу после звонка. Но странный надлом в чужом голосе остановил его — он затих, прислушиваясь к бормотаниям из динамика: «Ничего страшного. Я всё понимаю. Вы меня не побеспокоили. Не волнуйтесь». Вот это последнее «Не волнуйтесь» и взволновало Чана сильнее, чем могло бы. Будто его пытались убедить в том, что всё хорошо, хотя они оба знали, что ничего хорошего не было. В том надломе слышались печаль, паника, леденящая душу обречённость — как-то так, наверное, должны звучать люди, потерявшие жизненный ориентир и готовые вот-вот шагнуть в бездну. Чан помнил, как до боли в запястье сжал телефон и спросил что-то вроде «Раз я все равно на вас попал. Как вы?» Он не ждал честного ответа и думал, что Сынмин, отбрехавшись банальным «Всё в порядке», скинет вызов, но ответом ему послужил дрожащий громкий выдох — как будто не успели завязать воздушный шар и тот резко выпустил из себя с протяжным скулежом весь воздух. Чан почему-то решил тогда, что сможет помочь. Отвлечь на некоторое время. Сбить градус. Он не мог просто сбросить вызов, зная, как больно сейчас человеку на том конце провода. Им обоим так-то было больно, но у Чана боль трансформировалась в ярость и он выбивал её точными ударами кулаков по боксёрской груше, а Сынмину она, наверное, разрывала грудную клетку своими когтистыми лапами. Так или иначе их связывала общая проблема, общая боль, общее обстоятельство, кардинально изменившее их жизни. Ещё несколько недель назад Чан репетировал речь и покупал обручальное кольцо, а теперь он раз в два дня звонил человеку, с парнем которого Чану изменил его несостоявшийся жених. Ебучий жизненный парадокс. Каламбур. Насмешка. Последующие два звонка тоже были прикрыты бетонным «Ой, ошибся», но стоило по насмешливому фырку понять, что ему больше не верили, как Чан отказался от этого оправдания. Однако «Снова ошибся?» стало чем-то вроде их традиции. Он ощущал своего рода ответственность за Сынмина — словно это Чан надоумил Инсу связаться с его парнем, поэтому и звонил убедиться, что у него всё в порядке. Ну, насколько это могло быть в их ситуации. — Тогда я сбрасываю, — пропел Сынмин одновременно с оглушительным автомобильным сигналом позади, возвращая Чана в реальность — машина впереди уже продвинулась на полтора метра. Он быстро сократил расстояние и помигал задними фарами в извинении. — Ну эй! — проканючил Чан, выпятив губу. — Не бросай меня одного! Я стою в ужасной пробке. Мне жарко и душно. Кондиционер едва работает. Я устал на работе. А ещё я голоден, но дома нет готовой еды! — А я как раз ужин готовлю, — довольно крякнув, отозвались в динамике. — Это жестоко, — поражённый таким вероломством ответил Чан. Желудок согласно заурчал. — Ты на объездной стоишь? — Ага. Стою я и ещё миллион таких же бедолаг. Надеюсь, им повезло больше и они хотя бы не голодные. Послышались странные звуки, которые было невозможно идентифицировать, пока снова не раздался голос. — В сводке пишут, что в районе Синнэдон произошла крупная авария. Долго ещё будете стоять. — Ужин и сон в десять мне только снятся, — с грустью протянул Чан, чертыхнувшись про себя. Почему он сам не мог проверить сводку? — Поспи в машине, — хохотнул следом Сынмин. — Чтобы уже я стал причиной пробки? — отозвался Чан, придавив педаль газа и проехав ещё полметра. — Выбирай, что тебе важнее. Чан улыбнулся. Прозвучавшая в чужом голосе невозмутимость его порадовала, как и в целом весь разговор. Сынмин с каждым звонком переставал зажиматься, хрипло сипеть, надрывно дышать: его голос наполнялся жизнью, цветными эмоциональными оттенками — больше, конечно, вредными какими-то, он позволял себе отпускать шутки и журить Чана, а тот, обычно не терпящий такого панибратства от незнакомцев, да ещё и младше него, не чувствовал в себе желания одёрнуть говорящего и попросить соблюдать манеры. — Я мог бы предложить тебе приехать ко мне на ужин, — произнёс Сынмин, громко постучав чем-то металлическим. — Но тебе придётся вернуться и отстоять ещё столько же — в мою сторону тоже пробка. Так что терпи до дома. — А ты как так быстро добрался? — нахмурился Чан, силясь вспомнить местонахождение работы Сынмина. — Метро. — Читер. — Ну знаешь! — возмущённо воскликнул Сынмин и снова чем-то постучал. — Между прочим, там была сильная давка. Мне отдавили левую ногу, чуть не порвали рукав пиджака, а какая-то мелкая шавка меня облаяла. — Нельзя так говорить про собак! — покачав головой, укоризненно протянул Чан и проследил взглядом за машинами на соседней полосе. Где-то там должен быть съезд, который в теории мог бы ему помочь. Да, придётся делать крюк, но хотя бы не стоять ещё вечность в пробке. Он включил навигатор. — Про хороших и воспитанных собак — нельзя, — отбрил Сынмин. — А про противно тявкающих, брызжущих слюной и невоспитанных — можно. Как и про владельцев таких собак. — Я запомню, — хохотнул Чан, удостоверившись в наличии съезда. — Окей, есть вероятность, что я доберусь до дома раньше десяти. Мне нужны обе руки, поэтому я прощаюсь, — протараторил он и затих на секунду перед следующим вопросом. — У тебя всё в порядке? — Если ты о том, сжёг ли я наконец тот матрас и выкинул ли подаренное бабушкой постельное бельё, на котором трахались наши с тобой бывшие парни, то да. Выкинул и то, и то. Жечь уж не стал, чтобы не создать опасность пожара, — сдержанно отрапортовал Сынмин, и Чан снова улыбнулся. Этот парень бывал иногда слишком забавным. — Спустя три недели. Мм… Горжусь тобой. — Иди нахер, — беззлобно огрызнулся Сынмин, но мягкость в голосе намекала на улыбку. — Это в моей постели они трахались, а не в твоей! — Если бы они трахались в моей, то эта кровать бы уже горела вместе с матрасом, постельным и подушками где-нибудь на ближайшем пустыре. Скорее всего, ещё и с теми, кто эту кровать осквернил, — ответил Чан. Что-то мерзкое коснулось сердца ледяным щупальцем. Три недели — это совсем не срок для разбитого сердца. Хотелось бы верить, что Чан пережил, перемолол и отпустил, но в груди всё ещё противно скребло и болело. Совсем как тогда. — Всё. Я поехал. Приятного аппетита, Сынмин. — Удачи… Будь осторожен.

***

В тот последний день июня Чан, ещё не познавший боли от разбившихся надежд и не имевший понятия о существовании какого-то там Ким Сынмина, заканчивал свой рабочий день с кайфом, присущим ему, как дичайшему трудоголику и перфекционисту. Окрылённой бодрости добавляли и мысли о скором предложении руки и сердца своему парню. Кольцо было куплено, столик в ресторане забронирован, речь подготовлена, оставалось лишь дождаться, когда у Инсу на работе закончится аврал, из-за которого он в последнее время задерживался допоздна, и можно было приступать к ответственному шагу. Попрощавшись с охранниками на ресепшене, Чан вышел в духоту вечернего Сеула, расслабил галстук и раздражённо сбросил очередной вызов. Одолели его за последний час — настойчиво звонили каждые минут десять с разных и всегда незнакомых номеров. В груди томилось странное предчувствие, появившееся после обеда, когда Инсу написал, что вновь задержится. Чан подумывал привезти ему домашней еды на работу, чтобы не питался всякой дрянью, а то опять спина прыщами пойдёт. Прерывая мысль, телефон пиликнул — в этот раз пришло сообщение. Чан раздражённо попытался смахнуть его со шторки уведомлений, но случайно нажал на заголовок и провалился в окно сообщений. Он хотел сразу его закрыть, чтобы не терять время на чтение очередного рекламного оповещения, но взгляд зацепился за знакомое имя. Чан застыл, жадно вглядываясь в предложение. Неизвестный: «Ваш парень, Ку Инсу, вам изменяет прямо сейчас» Буквы плыли, путались, менялись местами. Чан похлопал себя по щекам — может, от жары уже крыша подтекала, — и снова упёрся взглядом в сообщение, но ничего не изменилось. Волнующая его с обеда тревога сильнее сжала сердце своими липкими лианами, тело завибрировало от ярости. — Чушь, — выплюнул Чан сам себе, не собираясь верить какой-то провокации, но следом пришло сообщение с незнакомым адресом. Негнущимися пальцами он набрал номер телефона неизвестного, но его сбросили после первого же гудка. Набрал ещё. Снова сбросили. Неужели обиделись, что Чан игнорировал звонки весь этот час? — Бред, — повторил он и набрал Инсу, чтобы услышать его голос и успокоиться. Но услышал он лишь механического робота, оповестившего его о том, что абонент занят и перезвонит позднее. Чан набрал ещё раз и ещё — результат тот же. Зашёл в КаТок, отправил несколько сообщений с просьбой срочно связаться, попробовал набрать снова. Абонент недоступен. Могло ли за это время случиться что-то серьёзное? Инсу обычно не выключал телефон, тем более на работе, где звонки — важная составляющая. Впрочем, батарея могла разрядиться. Чан ещё раз перечитал пришедшие сообщения и сел в машину, морщась от удушливой духоты внутри. Он вновь набрал неизвестному, и когда его опять сбросили, написал сообщение. Чан: Кто вы и что вам нужно? Неизвестный молчал достаточно долго, и Чан выехал с парковки в сторону работы Инсу, понимая, что не сможет успокоиться дома один, пока не узнает, что с ним всё в порядке. Телефон пиликнул входящим сообщением, пришлось дождаться остановки на светофоре, чтобы потянуться за ним. Неизвестный: Я тот, кто хочет раскрыть вам глаза. Неизвестный: Ваш парень вам изменяет. Чан: Ты лжёшь! Неизвестный: А ты слепой идиот. Эта фраза ударила стрелой в сердце сильнее, чем сообщение об измене. Сзади отчаянно засигналили, намекая, что для водителей уже давно загорелся зелёный. Спохватившись, Чан рванул вперёд, но на ближайшем перекрёстке развернулся и вбил в навигатор адрес из сообщения. До незнакомого многоэтажного дома он добрался за тридцать минут, из которых десять пытался дозвониться Инсу, но абонент всё так же был недоступен. Это злило, это подливало масло в огонь, это разжигало внутри огромной силы сомнение. Чан ненавидел сомневаться в людях, которых выбрало его сердце. Он привык доверять и полагаться, а сейчас своими руками подрывал это доверие. Ведь если это всё неправда, то как он объяснится перед самим собой за эту слабость? Чан добрался до нужной квартиры за несколько мгновений и застыл перед дверью, коря себя за импульсивность. Зачем он поверил этому странному сообщению и примчался сюда, словно его гнали голодные собаки? Его Инсу не мог ему изменить! У них всё хорошо, они любят друг друга, Чан скоро должен сделать предложение, в конце концов! Это чья-то злая шутка? Разозлившись на себя за робость, Чан развернулся на пятках, чтобы уйти. Он не должен вестись на гнилые провокации! Это всё отборнейшая чушь! А что если нет?.. В последнее время Инсу задерживался на работе почти постоянно, они давно не выходили никуда вдвоём, последний секс был пару недель назад и не самым активным, но это можно было объяснить взаимной усталостью. Ладони сжались в кулаки, хрустнула челюсть, заиграли желваки. Чан развернулся обратно и пружинистым шагом подошёл к двери. Перед тем как нажать на кнопку звонка, — что он скажет вышедшему к нему незнакомому человеку? «Слушайте, а вы случайно не трахаете моего парня? Ку Инсу?» — Чан брезгливо поморщился, взялся за ручку двери и интуитивно потянул её на себя. С тихим щелчком дверь открылась. Это всё больше походило на розыгрыш. Или ловушку. Но день рождения Чана ещё не наступил, а других праздников в планах не было. Или Инсу решился первым и устроил тупой розыгрыш, чтобы в его конце сделать предложение? Поэтому и телефон выключил, чтобы Чан не спалил его по голосу раньше времени — Инсу отвратительно врал. Робкая надежда на хороший исход забилась в груди светлой птицей. Чан осторожно зашёл внутрь. В нос ударил цветочный запах — кондиционер для белья или специальные аромаштуки. В маленьком тесном коридоре было темно, у порога стояла обувь, среди которой была и пара туфель Инсу, которые Чан узнал сразу — они вместе их покупали в прошлом году. Внутри что-то противно заскребло, заворочалось, заскрежетало. Тяжело сглотнув, будто в горле застрял камень, Чан двинулся дальше — маленький коридор заканчивался поворотом направо. Квартира наполнялась звуками — не теми, которые присущи пустому дому или затаившимся в комнате людям, готовящим поздравления, а более интимными, воздушными, бесстыжими. За поворотом был ещё один, уже длинный, коридор, но Чан застыл сразу в его начале, потому что в конце, у одной из закрытых дверей, стоял незнакомец. Темноволосый, в почти таком же сером деловом костюме, как у Чана, неестественно белых носках и со сжатыми в кулаки ладонями. Здесь и звуки стали громче. Сознание будто полоснули ножом, глаза налились кровью, в ушах зашумело. Кто этот человек? Тот самый неизвестный? Это он ему писал? Что он здесь делает? И что, чёрт возьми, происходит?! В несколько широких шагов Чан добрался до человека и коснулся его плеча. Вздрогнув, тот отпрыгнул в сторону и воззрился на Чана, как на вдруг появившееся привидение. — Это вы мне писали? — яростно, но почему-то шёпотом спросил Чан. — Кто вы? Что здесь происходит? Незнакомец пялился на него, округлив глаза, и его несчастный взгляд резал Чана без ножа. В темноте коридора сложно было понять, как он выглядит, но вот страх и отчаяние ощущались почти физически. А потом Чан понял кое-что, от чего кровь отлила от лица: возможно, неизвестный отправил сообщение не только ему. Изменяют ведь обычно с кем-то. — Вы… Вы… — Чан задыхался. Он потянул узел галстука, который внезапно начал его душить. Воздуха не хватало. Мысли путались, сбивались, царапали своими доводами, выворачивали душу. — Вы… — сглотнув ком и прямо посмотрев в чужие глаза, попробовал снова Чан, но раздавшийся из-за двери громкий стон был лучше любого вопроса и ответа на него. Незнакомец шарахнулся от двери, будто она была заражена чумой, а Чан застыл на месте — врос в пол. Вдоль позвоночника будто полоснули лезвием меча. Он узнал этот стон. Он слышал его сотни раз, когда доводил Инсу до оргазма. Он любил этот стон, который ласкал ему уши и самолюбие. И сейчас этот стон предназначался другому. — Ещё! Ещё! Гону, чёрт бы тебя побрал! Сильнее! — надрывался за дверью Инсу. Скрипнула кровать, и вместе с ней надвое раскололось сердце у Чана, сорвалось вниз, заметалось, окровавленное, по грудной клетке. В ушах зашумело с удвоенной силой. Он перевёл взгляд на человека рядом — побледневшего до той степени, когда не отличить живого от мёртвого, и смотрящего в пустоту перед собой остекленевшими глазами. Гону? Кто это? Чан не знал никого с этим именем. Кто-то, кто дорог незнакомцу рядом? Кто-то, с кем сейчас изменял Инсу? Яростью, обрушившейся на Чана в один миг, можно было бы выжигать дома, равнять с землёй деревни, сметать с лица земли города. Он даже не прикоснулся к ручке — вынес дверь плечом и застыл сразу, как она с печальным хрустом упала на пол. На кровати прямо перед ним происходило то, о чём Чан предпочёл бы забыть, вычеркнуть, стереть, обновить себе память, лишь бы не видеть распалённого, краснощёкого, влажного от пота, любимого Инсу, распластанного под каким-то мужиком — лопоухим смазливым ублюдком, — который в момент выбивания двери трахал его задницу. Инсу ещё метался под ним, не в силах поднять голову и понять, что произошло, а вот Гону всё видел и понимал. В его глазах мелькнул страх, но не Чана и его кулаков он боялся, а того, кто стоял за его спиной. — Сынмин, я… — жалостливо прохрипел Гону, в мгновение скатываясь с Инсу, который резко поднялся, но, обернувшись, окаменел под убийственным взглядом Чана. Наверное, он хотел сказать «Я всё объясню», но не успел — сначала упал с кровати, запутавшись в одеяле, а затем уже и не смог. Чану, думавшему, как он с удовольствием отметелит двух пидорасов, пришлось лететь вслед за мелькнувшим стрелой из-за его спины человеком — тем самым Сынмином, видимо — и спасать одного из изменщиков от смерти. У Сынмина оказалась крепкая хватка. Чан едва оттащил его в сторону, пока Инсу голосил что-то про убийство, в паузах между воплями рассыпаясь в извинениях. Кажется, он даже успел поплакать. Больше всего хотелось вернуть дверь назад, запереть её на ключ и поджечь квартиру вместе с теми, на ком сейчас из одежды было ровно ничего, не считая презерватива на члене Гону. Из-за гневного марева Чан не помнил чётко большую часть произошедшего. Ему продолжало казаться, что это всё розыгрыш, дичайший сюр, что это всё выдумки. Мог ли у него быть тепловой удар? Это лето в Сеуле такое жаркое, хоть в холодильнике живи. Но нет, Инсу сидел, закутавшись в одеяло, с видом побитой собаки, хотя никто к нему пальцем не прикоснулся, и очевидно не собирался делать Чану предложение руки и сердца. — Выметайтесь из моей квартиры! Оба! — яростный рык Сынмина на мгновение отрезвил Чана, выдернув из мыслей. Это его квартира? Чан передёрнул плечами и отшатнулся, подумав, что подобная ситуация могла бы случиться и у него дома. Как долго Инсу трахался с этим уродом? И делали ли они это у них дома? На их кровати? Сынмин вылетел в коридор и исчез, предоставляя Чану шанс разобраться кроваво и без свидетелей. Инсу заверещал нечеловеческим голосом, обличая свою истинную сущность, доселе Чану неизвестную. Он знал его спокойным, уравновешенным, улыбчивым и доверчивым, но ни разу не видел таким: лживым, загнанным, лицемерным. Ему одновременно хотелось наорать и молчать, пиля взглядом их с Гону, дрожащих от страха. Хотелось разодрать их в мясо и в то же время не прикасаться к ним и пальцем. Чан всё же открыл было рот, но, увидев, как сжался и задрожал под его взглядом Инсу, тут же его закрыл, сглотнул и вышел вслед за Сынмином. Шёл тяжело, каждый шаг отдавал тупой болью за рёбрами. Тело будто изрешетили пулями: оно свистело, сквозило, леденело, не слушалось. После быстрого осмотра не такой уж и большой, как показалось на первый взгляд, квартиры Сынмин нашёлся на кухне. Вцепившись пальцами в выступающий подоконник, он смотрел в окно на разлившийся алым закатом вечер, и на его щеках играли желваки. — Тебе тоже написали? — кашлянув, просипел Чан. Горло словно мяли изнутри шипастыми железными булавами. — Нет, — встрепенувшись, ответил Сынмин, но взгляда от окна не отвёл. — Я как в той банальной ситуации. Вернулся раньше из поездки. Сюрприз. Для меня. В его голосе сквозила горькая усмешка. За стеной в комнате раздавался суетливый шорох и топот. Инсу видеть не хотелось, но что делать с ситуацией, Чан не знал. Ему было чуждо понятие измены, он был уверен, что с ним такое никогда не случится. Шорох усилился. — Пойдём, — позвал Чан и потянул Сынмина за рукав к коридору. Тот безропотно пошёл следом. Они вышли наружу, прикрыв дверь. Униженные, с плевком в душе, с одинаковой раной на сердце. — Надо дать им время уйти. Но если ты хочешь остаться… — решил пояснить Чан, нажимая на кнопку вызова лифта. Сынмин замотал головой и уронил её себе на грудь, не в силах поднять. Те полчаса, что Инсу и Гону собирались и сбегали из квартиры, они переждали в машине Чана. Кондиционер продолжал барахлить, едва обдувая их разгорячённые лица. Бледность с лица Сынмина схлынула, проявился его тёмно-бежевый оттенок кожи, на скулах зажёгся румянец — или от жары, или от гнева, а возможно, от всего сразу. Он сидел, вжимаясь всем телом в кресло, ладони были сцеплены в замок до побеления костяшек и зажаты меж коленей. Взгляд был устремлён вперёд — на дом, подкрашенный алым закатом. Чан мог только предполагать, но наверняка их сейчас грызли одинаковые чувства: обида, гнев, страх, отрицание, что такое произошло именно с ними, растерянность, непонимание, как дальше жить, как строить отношения, как учиться доверять. — Тебя долго не было? — тихо спросил он, смотря на руль. В голове болезненно пульсировало. — Полтора месяца, — последовал безжизненный ответ. Чан криво ухмыльнулся: примерно в это время Инсу и стал задерживаться на работе. Тупая анекдотическая ситуация, только нихера не смешная. Он эгоистично подумал о том, что раз Сынмина не было дома, значит, двоим изменщикам не было нужды прятаться в квартире Чана, а следовательно, его кровать с большой вероятностью чиста. — Как ты узнал? — через силу, с большими паузами между словами, спросил Сынмин. — Мне пришло сообщение с неизвестного номера, что Инсу мне изменяет. И адрес твоего дома. — И ты поверил? — Сначала нет, но Инсу не брал телефон, неизвестный тоже, только написал мне, что я слепой идиот, — выдохнул Чан, крепко сжимая руль. Мышцы на руках натянулись, плечо свело судорогой от напряжения. Надо было всё-таки втащить обоим. — А я… я, видимо, действительно слепой идиот, — глухо проскрежетал он, откидывая голову назад и закрывая глаза — их пекло, как при нарезке лука. — Думал через пару дней сделать Инсу предложение. Кольцо взял, с рестораном договорился… — Сожалею, — сухо посочувствовал Сынмин. Чан скосил на него взгляд. — Мы должны были через месяц улететь в совместный отпуск в Италию. Оу. Наверняка отмена всех броней и возврат билетов влетит Сынмину в кругленькую сумму. Это Чан мог сохранить кольцо на будущее. Или продать. Они вновь замолчали, вглядываясь в дом, и думая каждый о своём. Чан вспомнил знакомство с Инсу, их непродолжительные пляски вокруг друг друга, романтические вечера и походы на концерты любимых рок-исполнителей Инсу, затем его переезд в квартиру Чана, начало совместного проживания, первые планы, первые шаги в сторону семьи. Он считал их отношения доверительными, такими, которых не каждым парам удаётся достигнуть даже к концу жизни. Казалось, Инсу его понимал лучше собственных родителей. Калейдоскоп воспоминаний острой болью отозвался в груди, стянул горячими кольцами обиды живот. В коленях собралась рассыпчатым песком слабость. В одно мгновение их выстроенные по камешку доверительные отношения разлетелись в разные стороны, словно кто-то кинул в них бейсбольный мяч. Зачем? Почему? Что Инсу не устраивало? Где Чан просчитался? Где недолюбил? Что не додал? — Вышли, — тихо прошептал Сынмин. Чан встрепенулся, вглядываясь в дымку сумерек — там виднелись две знакомые фигуры, сгорбленные так, будто не несли чемодан и сумку, а были запряжены вместо лошадей в повозку. В одной из них он признал Инсу, и сердце слабо дёрнулось, затрепетало, а потом остановилось на мгновение, чтобы яростно забиться вновь. Может, выйти и догнать? Дать объясниться? Люди ведь не меняются так быстро! Чан осадил сам себя — это для него быстро, а Инсу изменял ему минимум полтора месяца. Полтора ебучих месяца просыпался рядом, улыбался ему, ел с ним одну еду и спал… Вздрогнув от неприятной мысли, Чан нахмурился — надо сходить в больницу и сдать анализы. — Я пойду, — безжизненно пробормотал Сынмин, когда фигуры скрылись за поворотом, и разжал ладони. — Стой, — дёрнулся Чан и мазнул по нему взглядом. — Давай номерами обменяемся. Мало ли что. Где-то в глубине души он ещё хотел проверить, совпадёт ли один из звонивших ему неизвестных номеров с номером Сынмина. Когда обманули единожды, есть смысл подозревать всех вокруг. Не совпал. А в контактах Чана появился новый, подписанный как «Ким Сынмин», которому он через пару дней ошибочно набрал.