Измены

Время пришло. Сеул преображался, готовясь к осени. Деревья, ещё вечером бывшие зелёными, наутро уже пестрели жёлтыми и красными листьями, оповещая о смене сезона. Воздух всё чаще был пронизан морозом, прохожие на улицах кутались в пальто и тёплые шарфы. Пока стояла тёплая погода, в парках было много людей, но их с каждым днём становилось всё меньше, а промозглыми вечерами прогуливались либо совсем отчаянные, либо укутанные в несколько слоёв одежды. Чан выбрал удачное время — между их днями рождения. У Сынмина он прошёл несколько дней назад, а Чан свой и вовсе праздновать не планировал, а тянуть до Нового Года не было смысла. Он и так ждал больше года и ещё ждать был не намерен. Раздвинув дверцы шкафа, Чан зарылся в него чуть ли не с головой, разыскивая нужную вещь, которую не видел уже достаточно давно, и радостно рыкнул, когда пальцы наконец наткнулись на что-то небольшое и твёрдое. На полу валялась разбросанная одежда, а Чан восседал посреди неё, скрестив ноги и почёсывая рукой затылок, которым ударился о полку, когда вылезал. В другой руке он держал синюю бархатную коробочку, хранившую внутри толстое обручальное кольцо с выгравированным «Люблю» на внутренней стороне. Когда-то он не успел сделать предложение любимому человеку, потому что узнал о его измене. Но сейчас Чан почему-то был уверен, что всё получится. Перехватив коробочку, он шустро поднялся на ноги, отряхнулся, бросая на вещи сочувственный взгляд, обещающий их убрать сразу, как только он вернётся. А пока его ждал велосипед и стоящий у подъезда Сынмин. Спрятав коробочку в набедренной сумке, Чан подхватил бутылку с водой, ключи от квартиры и, довольный собой, вышел наружу. За прошедший год их велосипедная прогулка отменилась лишь однажды, когда они уехали в Янъян, чтобы поздравить Сунён и Джинсока с рождением малышки. Чан бережно хранил в телефоне сделанные тогда фотографии оторопевшего Сынмина рядом с сестрой, передающей ему розовый свёрток с ребёнком внутри. Малышка в тот момент сразу завопила, и Чан, заметив паникующий и растерянный взгляд, моментально забрал её себе. На его руках она как-то быстро успокоилась и провела половину вечера, пока не захотела кушать. Сынмин всю оставшуюся дорогу обиженно сопел и искоса поглядывал на Чана, как будто уличая его в диверсии по отношении к его новорождённой племяннице. Сунён наблюдалась в сеульской клинике, поэтому частенько приезжала в гости к брату, так что ему со временем удалось наладить контакт с малышкой. В остальном в любую погоду они вскакивали на велосипеды и кружили по районам, объездив большую часть города. С Сынмином первое время после их недопризнания в чувствах было сложно. Его мотало из стороны в сторону, как бумажный кораблик, пущенный в лужу, по которой только что проехалась машина. То он не видел проблем в их отношениях, то его снова придавливало мыслью о неправильности. В один из таких разов они даже крупно поругались. В таком состоянии, когда Чан был готов настучать Сынмину по глупой его башке, их застала Сунён, приехавшая вечером в город. Оказалось, что Сынмин накрутил себя после брошенной ей фразы: «Вы что, партнёрами махнулись, получается?!» сразу после, как рассказал ей о расставании с Гону. — Даже в её глазах это выглядит странно! — отчаянно вопил тогда Сынмин, а Чан держался из последних сил, не до конца определившись, чего конкретно он сейчас хочет — встряхнуть Сынмина за грудки или поцеловать. Но к его желаниям не прислушались. Сунён вручила ему малышку и напустилась на брата. — Не надо гнать на мои глаза! Всё в них выглядит нормально! Тебе такой мужик достался, а ты нос воротишь? Лучше было остаться с гниловатым Гону?! Ты в чьих глазах пытаешься быть правильным? В своих или общества, которое в большинстве своём тебя и так не принимает?! Удумал мне тоже! Не делай Чану мозги и сделай мне чай! Я всё сказала! С разъярённой Сунён спорить никто не стал. А тем же вечером, когда Чан, вдоволь наигравшись с малышкой, уходил домой, Сынмин попросил у него прощения и пообещал, что отныне эту тему поднимать не будет. Держал слово и до сих пор. А Чан в благодарность устраивал свидания, приглашал на танцевальные мероприятия и однажды даже устроил ему приватный танец. Если Сынмин посчитал тогда его угрозу шуткой, то для Чана она таковой не являлась. Пришлось, правда подстроиться под бешеный график Хёнджина, но зато через почти три месяца Чан достойно обтёр своим телом пилон, а Сынмин затем обтёр своим телом его — прямо в гримёрке, даже до дома не дотерпел. Зато Чан смаковал этот момент всю обратную дорогу, напоминая Сынмину, что его сексуальность — как мясо, которое неправильно готовили. — Хочешь сказать, что если бы Гону покрутился для меня на пилоне, то у меня бы сразу встал? — Хочу сказать, что Гону бы до этого, во-первых, не додумался — он горазд только трахать чужих парней, а во-вторых, у тебя бы всё равно не встал. — Почему? — Потому что он не я. Ещё одна тема была закрыта. Сынмин же помог ему решить вопрос с продажей ателье: оказалось, что у него в издательстве был писатель, который как раз мечтал о чём-то подобном. Парень выдержал пристрастное собеседование старика Чо, несколько раз приходил в ателье и в итоге выкупил его даже за бОльшую сумму, чем планировалось выручить, но с условием, что старик может приходить туда в любое время. Тот, правда, будто открыл у себя второе дыхание, как бы это ни шло вразрез с его хронической астмой, а всё потому, что после Соллаля обзавёлся вдруг подружкой себе под стать — и теперь гонял с ней на свидания, каждый раз хвалясь этим Чану и поучая его, как нужно ухаживать за кем-то. А Чан смиренно слушал его, радуясь, что старик легче переносит утрату любимого дела. Единственное, что угнетало Чана — они с Сынмином не торопились съезжаться. Сынмину нравилась собственная квартира, несмотря на случившийся в ней разврат от бывшего, а Чану нравилась его. Но Сынмин всё чаще сманивал его на свою сторону, как бы невзначай намекая на возможность пользоваться той самой террасой, когда сосед будет в отпуске. А ещё рядом был большой парк, и до работы добираться чуть ближе, и… если совсем по-честному, то Чан в квартире Сынмина находился чаще, чем в своей. В гардеробе были его вещи, в том числе и деловые костюмы, в ванной стояли его уходовые средства и зубной набор, на кухне была его посуда и принесённые с собой кулинарные книги. Даже игровую приставку он тоже перетащил сюда. И казалось, что оставался последний шаг. Тот самый серьёзный шаг, на котором Чан однажды уже оступился, и, казалось бы, не стоило наступать на эти грабли дважды. Но неделю назад, лёжа головой на коленях Сынмина и мурлыча от невесомой ласки — Сынмин вздумал учиться плести косы на его волосах, чтобы затем заплетать их племяннице, — Чан подумал, что пора. Это то решение, которое сделает их отношения серьёзными, взрослыми и правильными. — Остановимся у пруда?! — подъехав поближе, крикнул Чан Сынмину. Тот согласно кивнул, и они завернули на узкую тропинку, выведшую их к любимому месту. Оставив велосипеды около дерева, Чан расстелил на пожухлой траве плед, а Сынмин притащил рюкзак с термосами и сэндвичами в ланчбоксе. Они с комфортом разместились и с блаженством вытянули ноги. Ещё был не глубокий вечер, но день выдался морозным, и каждый выдох сопровождался облачком пара, смешивающимся с паром от термоса. Чан вспомнил, как они приехали сюда впервые, а потом их застал дождь и они рванули к нему домой сушиться под электрическим одеялом. С тех пор они и ездили сюда периодически. Место было уединенное и скрытое от глаз. Чан нащупал рукой набедренную сумку и сжал её, решаясь на смелый шаг. Всё в нём трепетало от тревоги, что Сынмин мог запросто отказаться. Они не говорили о свадьбе напрямую, но по многочисленным разговорам Чан знал, что тот не против брака, возможно, это и подтолкнуло его сильнее всего. Доев свой сэндвич, Сынмин отряхнул руки от крошек и прилёг на плечо Чана. Их окутывало шелестом сухой листвы, бульканьем пруда, жужжанием пролетающих мимо насекомых. Нависающие над ними пушистые облака подсвечивались лучами заходящего солнца. Чан запоминал каждую секунду этого момента, впитывал, вглядывался глазами, запоминал запахи и шорохи, чужое дыхание и эмоции. — Люблю тебя, — выдохнул Сынмин просто так, а у Чана, как и всегда от таких внезапных признаний, которые должны уже были стать обыденностью, замерло сердце. Он бы расплылся счастливой лужей под Сынмином, если бы у него не было важного дела. — И я тебя. И знаешь… я… в общем, я на самом деле хотел… ох. Речь была заготовлена, но она испарилась из головы, как оторвавшийся от ветки листочек, и Чан вдруг смутился и потерял смелость. Сынмин приподнялся и с недоумением посмотрел на него. — Всё нормально? — Да. Всё хорошо. Просто я… просто… — Чан изнывал от стыда и невозможности сделать нормально этот важный шаг. — В общем, вот. Протянув руку вперёд, он перевернул сжатый кулак и раскрыл ладонь, являя на свет зелёную бархатную коробочку. У Сынмина мгновенно расширились глаза и приоткрылся рот. Сердце Чана стучало так часто и гулко, что он бы уже скончался на месте, если бы не невероятно сильное желание услышать ответ. А вот потом уже можно и умирать, если он окажется отрицательным. — Это предложение? — хрипло спросил Сынмин, немигающим взглядом рассматривая коробочку. До конца не сошедший с его щёк розовый румянец медленно становился насыщенно красным. Чан кивнул, удивляясь тому, что ладонь почти не дрожала. Сынмин аккуратно взял коробочку, открыл её и достал тоненькое кольцо с гравировкой собачьих лапок по внешней стороне. Внутри скрывалось слово «Навсегда». Ветер усилился и задрал капюшоны их жилеток, часть пледа и, обиженно свистнув, умчался куда-то за деревья через пруд. Чану отчаянно хотелось узнать, о чём думает Сынмин, разглядывая это кольцо, но он молча и терпеливо ждал. Сынмин ничего не ответил. Только натянул кольцо на безымянный палец правой руки, полюбовался им недолго и бросился Чану под бок, сворачиваясь в невыносимо милый комочек счастья. Тяжелая ноша слетела с плеч в этот же миг. Чан крепко обнял Сынмина и покрыл поцелуями его красное от смущения лицо. Они посидели в тишине ещё некоторое время, дождавшись, когда солнечные лучи полностью исчезнут, и засобирались домой, отморозив себе задницы. Отцепляя свой велосипед, Чан сделал вид, что возится с замком, и невзначай сказал Сынмину, чтобы тот ехал, а он догонит его позже. Сынмин настороженно кивнул, но противиться не стал и тронулся с места, а Чан подошёл к пруду. Он уже был затянут тиной, будто почернев по краям, и когда вода сильно колыхалась, то изнутри будто исходил запах серы. Чан достал из набедренной сумки синюю бархатную коробочку, открыл её, посмотрел в последний раз на потускневшее от времени кольцо, захлопнул крышку, замахнулся и с чувством кинул коробочку куда-то далеко вперёд, избавляясь наконец от того груза, который незримо присутствовал в его жизни и возвращал в прошлое. Теперь же он поставил точку. И только тихий всплеск был ему ответом.