Поцелуй Ангела, касание Дьявола

Да не будет души, что избежит Испытания.

И да будет знак на челе стойкого —

печать света, пропуск в обитель радости.

Душа же колеблющаяся и слабая не обретет покоя,

но будет возвращаться в мир скитаться,

пока не докажет свою верность Свету.

Ибо нет иного пути

Из Книги Вечного Завета

послание 15

Чимин боится дня, который наступит после полуночи. Его день рождения. Праздник для всей семьи, но не для него. Момент, которого не избежать. Именно из-за этого тревожного ожидания неизбежного, пронизывающего всё тело с головы до пят, он и не может уснуть. Смотрит в белоснежный потолок — нет даже маленькой трещинки, считает звёзды на небе за пределами комнаты. Обычно люди сами выбирают, когда идти на Испытание. Кто-то оттягивает до последнего и уже на смертном одре обращается к Ангелу. Кто-то наоборот приходит в Храм с первыми лучами солнца в свой шестнадцатый день рождения. У Чимина выбора нет. Его матушка, отец и два старших брата — все ступили на тропу проверки в раннем возрасте и с гордостью носят Знак на правой щеке. Почему-то это всегда правая щека. Почему? Чимин отвлекается на заданный самому себе вопрос, лишь бы не думать о завтрашнем дне, но развить размышления не получается. Напуганный разум циклично возвращается к Испытанию. Никто не может внятно рассказать, как оно проходит. Чаще всего слышно: — Надо просто выстоять перед Тенью. — Это как оказаться под покрывалом Мрака. — Тебя касается рука, но ты… ты в последний момент успеваешь ускользнуть от прикосновения. Чимин не верит, что он успеет ускользнуть. Он верит в Вечный Закон. Знает Правила Бытия. Не ставит под сомнение лик Ангела. Но иногда он провожает взглядом одноклассницу, которая за три месяца так и не получила свой Ангельский поцелуй, и думает, что присоединится к ней на скамье непонятых. Поначалу ему хотелось подойти к ней и спросить — что же пошло не так? Тьма оказалась страшнее, чем её рисуют в Храмах? Или, наоборот, привлекательнее? Чимину страшно, что последнее. Страшно, что он почувствует касание Дьявола и вместо того, чтобы отшатнуться, — прильнёт. Закрыв глаза, он пытается успокоиться. Делает глубокий вдох и такой же выдох. Вновь считает звёзды. Перечисляет созвездия. Представляет мир, где он получил свой поцелуй и нет никаких проблем, но… но что если нет? Что если он выйдет из специальной комнатушки в Храме, посмотрит в глаза семье и увидит их разочарование. Самый старший брат провёл на Испытании не больше получаса. Средний — меньше пяти минут. Матушка и отец — они часто рассказывают свои истории — вышли одновременно, пересеклись взглядами, да так и поняли, что отныне будут вместе. И в горе, и в радости, и воспитывая троих детей. Третий сын — Чимин — должен быть самой большой гордостью. Ведь в него вложено так много любви. Аж от целых четырёх человек! Он должен зайти и сразу выйти. Поцелуй на его щеке должен сиять ярче солнца. Дома постоянно так говорят. Учительница Ким называет это «возложенные ожидания». Чимин про себя кривится и думает — ожидания он не оправдает. Маясь и мучаясь, засыпая и просыпаясь урывками, Чимин проводит в постели положенные семь часов сна. Умывается. Нехотя надевает белую одежду, как подобает, и спускается на первый этаж. Родители уже здесь. — Ах, вы посмотрите на него, такой славный именинник, — матушка пристаёт с поцелуями под умиление братьев и отца. — Готов, мой родной? — Готов, — говорит Чимин, скрывая гниющее на языке: «нет, не готов». — Может, сразу? Чего время на еду тратить… Матушка не согласна, и в Чимина заталкивают плотный завтрак. Братья веселятся. Не подтрунивают — они у него добрые. Отец в тысячный раз рассказывает о своём Испытании. Чимин не слушает. Чимин считает время до неизбежного провала. Он не нуждается в утешении, потому что оно ни к чему. Ангел не будет целовать такого, как Чимин. Не коснётся своими губами мальчишки, который вожделеет других мальчиков. И пусть в мире за это никто не осуждает — у них в доме так не принято. У них в дом сын должен привести дочь. Как старший брат, который женится через несколько месяцев. И, конечно, все его дети будут проходить Испытание меньше чем за полчаса и радовать бабушку с дедушкой очередным вниманием Ангела. Это удручает. Пугает. Побуждает двигаться медленно и нехотя. Деревня у них суетливая, шумная. Все друг друга знают, и никто никого не осуждает. В прошлом году один из сыновей учительницы Ким не смог пройти Испытание. И до сих пор не прошёл. И ничего, мир не рухнул, никто его не травит. Косо смотрят разве что, пока он не видит, а дома в семье Паков шёпотом обсуждают. Чимин тяжело вздыхает. В который раз за этот бесконечный день? Ему боязно, насколько поменяется отношение родителей, когда он выйдет без своего поцелуя. Хотелось бы перестать думать, накручивать себя, но не получается. Не получается, когда Чимин входит в Храм. Не получается и потом, когда батюшка окропляет святой водой — ангельскими слезами — и мягко говорит, что торопиться некуда. — Ты можешь прийти в любой другой год своей жизни, дитя. Чимин оглядывается в сторону выхода, где толпой стоит вся семья, и отчаянно отвечает: — Не могу. Комната, куда его приводят, пропитана светом. Золотые солнечные лучи пробиваются через замысловатый круг — то венок Ангела — и стелются безопасным полотном на полу. Чимин берёт приготовленную повязку на глаза, обматывает её вокруг головы дважды, а потом на ощупь садится. Не на колени, как, наверняка, делают многие, а на задницу. Скрещивает ноги. Гулко сглатывает. И обращается к Ангелу. Просит спуститься и поцеловать верного сына. — Так уж и верного? — тихий низкий шёпот шелестом окружает Чимина со всех сторон. Крупные мурашки проскальзывают вдоль позвоночника, оседая на копчике, а тело невольно вытягивается в струну. — Верные Ангельские сыны не ждут Дьявола. У Чимина дрожат губы и руки. Он едва шевелит языком, не зная, надо ли отвечать или молчать. Это и есть Испытание? Искушение души? Проверка чистоты? Предложение греха? Шеи касаются пальцы. Не холодные, как можно было бы ожидать, а вполне человеческие, тёплые. Живые. Они ласкающе оглаживают кожу, поднимаясь к ушку, чтобы потрогать мочку. Смять её, оттянуть, помассировать. Выпустив из плена, пальцы скользят дальше — ныряют в ворот белой рубашки и замирают между лопатками. Здесь у Ангелов вырастают крылья. Чимин чувствует, как спину ошпаривает болью — никаких ему крыльев. Он уже провалил Испытание. Надо было отшатываться, уходить от касания незнакомой руки, а не ластиться словно щенок. Но как устоять? Как не вестись на гулкие удары сердца, когда Дьявол столь нежен? Он хочет быть стойким, но тело выгибается навстречу новым ощущениям. Пальцы превращаются в ладонь, и вот она оглаживает плечо. Прикасается к коже, не замечая плотной ткани. Сдавливает расслабленные мышцы, играючи будоража чувствительное место на сгибе локтя. Перетекает с руки на ноги, и вот тут Чимин сдаётся. Кусает губы, терзает их, пытаясь сдержаться, но слабый звук пробивается сквозь безуспешные попытки самоконтроля. — Как славно, — низкий тёмный голос мурлыкает, ошпаривая дыханием ухо, — не сдерживайся, ангельский сын. Обращение звучит с насмешкой, неприкрытой иронией. Звучит так, что Чимин обязательно бы нервно рассмеялся в ответ, но вместо этого продолжает стонать — высоко и протяжно, запоздало думая, что батюшка услышит и всё поймёт. — Не услышит, — читает мысли Дьявол, касаясь ладонью внутренней стороны бедра. Спустя мгновение к ней присоединяется вторая — другую ногу тоже сжимают. Властно и крепко. Сильно и возбуждающе. В паху тяжелеет. Внизу живота затягивается узел. Сердце отбивает рваный ритм в ушах. Чимин слаб. Так слаб перед столь приятной лаской, что, сдавшись, падает спиной на каменный пол, раздвигая ноги. Пусть Дьявол делает всё, что хочет, а потом отпустит его с позором вернуться к семье. Как посмотрит матушка? Покачает ли головой отец? Осудят ли братья? Вопросы, терзающие разум, тают под уверенными касаниями Дьявола. Его ладони весомо сминают бёдра, бесстыдно надавливая на уязвимые точки, целенаправленно подбираясь к паху. И уже там… Там пальцы берутся за него всерьёз. Накрывают вставший член, растирают сквозь плотную ткань штанов. Чимин додумывает, что вот сейчас, вот ещё немного, и его накроет сильное тело. Заземлит. Поцелует вместо Ангела в щёку — обязательно левую — и вот такой он, грешник, встретит людей. — Какая у тебя яркая фантазия, — голос непостижимым образом звучит рядом с ухом в то время, как ладони продолжают массировать член, время от времени спускаясь к яйцам. — Хочешь получить мой поцелуй? Язык не поворачивается вслух сказать «да». Ведь тогда признание станет реальностью, а он потеряет последний шанс на спасение. — Спасения нет, — мурчит бархатный голос, — но ты можешь попытаться сопротивляться искушению. Сколько продержишься, прежде чем заговоришь со мной? «А сколько надо?» — думает Чимин, надеясь, что Дьявол сжалится и ответит. — Нет, малыш, не сжалюсь, — горячее дыхание ошпаривает правую щёку, намекая, что именно тут мог бы появиться Ангельский знак. — Но ты такой чуткий, так славно стонешь для меня. Я дам подсказку. Чимин не способен додумать вопрос — какую? — потому что ладони стекают с паха на ягодицы, принимаясь мять их. Жадно. Ненасытно. Оттягивая мягкие половинки в стороны и обнажая то самое сокровенное место, которого стыдно касаться. Дьявол тоже не трогает — просто сжимает мясистую плоть, а наигравшись, возвращается к члену. Целенаправленно давит, преследуя единственное желание — заставить кончить. Это будет не первый раз, когда Чимин изольётся, но в прошлые он стыдливо кусал губы и торопливо водил ладошкой вдоль ствола, прячась под душем. Вода скрывала тяжёлое дыхание и очищала грешные мысли. А сейчас он раскрыт. Лежит на полу в Храме, раздвигает ноги Дьяволу. Чужая ладонь опускается на внутреннюю сторону бедра, болезненно обжигая. Тело словно жаждет запомнить это прикосновение и выгибается навстречу, а потом содрогается. Чимин трепыхается на полу, болезненно бьётся копчиком о камень и кричит. Кричит бессвязно, но не отказался бы взывать к имени. — Имя, малыш? — пальцы вжимаются в мошонку, словно помогая опустошаться, а потом перетекают на низ живота. Гладят под пупком, успокаивая. — Моё имя — Юнги. И в тот миг, когда ты обратишься ко мне по имени, потеряешь надежду на поцелуй Ангела. Шёпот исчезает так же стремительно, как и появился. Чимин пытается совладать с тяжёлым дыханием. Он бы сел, стянул с глаз повязку, но пальцы предательски дрожат, не подчиняясь примитивному приказу мозга. Как он выглядит, раскинувшийся на полу под солнечным светом? Как мученик? Как грешник. Жалкий, разбитый, использованный. И пусть мысли, как и тело, грязные, но сердце Чимина сжимается от удовольствия. Выровняв дыхание, он рывком выпрямляется и убирает повязку. Осоловело осматривается, пытаясь понять — это действительно был Дьявол во плоти или кто-то из его чёрной армии? Или же в комнату проник развратный послушник? Чимин не знает в деревне никого по имени «Юнги». И заранее боится спрашивать у деревенских. Пальцы сами тянутся к правой щеке, где должен сиять Поцелуй Ангела. Кожа гладкая и холодная, в противовес внутренней стороне бедра — там, где ладонь Юнги сжала с особой силой. Чимин не может посмотреть сейчас, но чувствует невидимый, стыдный отпечаток. Вдруг… вдруг и правда, если он позовёт Юнги, то потеряет надежду на ангельское благословение? А так ли оно ему необходимо, если взамен можно получить… это?

***

Чимин сползает по холодной стенке в душевой кабине, закрывая глаза. Вода льётся сверху стремительным потоком, но совершенно не помогает смыть беспокойные мысли, которые шумят в голове. Родители на людях, перед Храмом, приняли отсутствие метки спокойно. И даже дома пытались вести себя поддерживающе дружелюбно, но Чимин видел. Видел таящиеся на дне глаз осуждение. Видел, как у матушки поджимаются губы, а отец незаметно кривился, думая, что Чимин не смотрит. Видел переглянувшихся и не понимающих происходящего братьев. Хотя с братьями было проще всего. Один похлопал по плечу, второй пошутил, что это не конец света, мол, ещё получит Чимин свой поцелуй. Как-никак Дьявол не оставил своего касания. Вот только… оставил. Багровый тёмный отпечаток мужской ладони заклеймил внутреннюю сторону правого бедра. Чимин смотрит на этот знак, вспоминая жар прикосновений, которым поддавался столь бесстыдно. Без малейшего сопротивления. Он может попытаться оправдаться: что на самом деле хотел сбежать из комнаты; что хотел позвать на помощь Ангела; что хотел быть как все. Только к чему эта ложь? К чему очередной грех? Правда в том, что Чимину понравилось. Понравилось настолько, что он уже готов разомкнуть губы и выдохнуть имя. Имя, пропитанное Тьмой и Мраком, о котором говорили все проходящие Испытание. Имя, способное возбудить одним лишь звучанием и подарить наслаждение. Чимин шумно втягивает воздух, распахивает губы и… выдыхает. Он не может. Кто знает, вдруг вместо белоснежного поцелуя Ангела на щеке появится кровавый Демона. Тогда от позора не получится отмыться, а ему ещё школу заканчивать. След ладони на бедре можно скрыть штанами или длинными шортами. Не гулять по дому в нижнем белье, а выходя из ванной комнаты — плотно обмотать ноги полотенцем. Простые правила. Не сложно соблюдать. Чуть позже, тайком, Чимин обязательно купит краску, которую используют женщины, чтобы спрятать дефекты на лице. Он не особо разбирается в этом, но что-то придумает. Иного пути нет. Закончив с помывкой — Чимин итак задерживается дольше необходимого — он скрытно добирается до своей комнаты. Не встречает никого по дороге. Выдыхает. Плотно запирает дверь на замок и усаживается на постель. Придёт ли Дьявол этой ночью? Чимин судорожно выдыхает, тайно желая, чтобы да — пришёл. Коснулся спины, огладил бока, смял пальцами ляжки. Одна только мысль, фантазия, пробуждает грешную жажду. Член, впервые вкусивший прикосновение другого человека, наливается возбуждением и приподнимает полотенце. Он не должен ласкать себя, думая о демоне, но ласкает. Запускает ладошку между ног, обхватывает у основания ствол и стыдливо краснея ведёт кулаком вверх — до головки, которую так удобно стимулировать. Чимин зажмуривается, мысленно крича — Юнги-Юнги-Юнги. С губ же не срывается и стона. Нельзя. Стены тонкие, родители могут услышать. И после проваленного Испытания — это будет вызывать вопросы. Братья вот могут удовлетворять себя. Братьям никто не запретит. Они взрослые, они поцелованные. Чимин же… осквернён, пусть этого никто и не знает. Их с Юнги секрет. Между человеком и Дьяволом. Отпечаток на бедре обжигает. Оживает. Так кажется, потому что Чимин словно наяву чувствует, как его ласкают вдоль ног. Плавно гладят до стопы, стискивают икры, щекочут под коленкой. Горячее дыхание упрямо вырывается из распахнутого рта в такт быстрым, порывистым движениям. Чимин дрочит не для того, чтобы сбросить напряжение, а для удовольствия. Он не видел лик Дьявола и не способен нарисовать в воображении лицо, но воспоминаний о руках хватает с лихвой. Сильные руки, сжимающие ягодицы. Пальцы, впивающиеся в поясницу. Рот, обжигающий ухо. И, конечно, голос. Низкий, бархатистый, оседающий мурашками на коже. Чимин запомнил интонации, тембр и даже лукаво-ехидные нотки. Он воображает тень — плотную, массивную — и жаждет, чтобы она накрыла его собой. Поглотила. Тело выгибается в ответ на оргазм. Финал накрывает Чимина так же ярко, как в момент, когда Юнги помогал кончать. Под веками сначала вспыхивают красные блики, потом наступает чернота. Грудная клетка тяжело вздымается, руки дрожат, пальцы нехотя разгибаются, выпуская член из хватки. Так… хорошо. Так… хочется повторить. Чимин заставляет сердце уняться, а душу перестать вожделеть запретного. Он глубоко дышит, окончательно успокаиваясь, и переодевается ко сну. Уже лёжа в кровати пропускает неосознанную мысль — просьбу прийти Юнги. В сон, в постель, в жизнь. Но Юнги не приходит. Ни в первую ночь, ни спустя неделю, ни спустя месяц. Чимин стабильно посещает Храм, чтобы помолиться Ангелу, но в той комнате больше не бывает, а в других Дьявол не спускается к людям. Или не спускается только к нему? Ревность неприятно сковывает шипами. Юнги навещает других? Соблазняет следующих? Или же проверяет Чимина на прочность? Ждёт зова? Злость — тоже новое чувство — пронизывает до костей, оседая зудящим налётом. Чимин становится закрытым. Огрызается матушке, говоря: — Я сам разберусь, с кем дружить. — Ох, милый, — матушка расстроенно хлопает ладонями. Ей донесли, что Чимин теперь составляет компанию той девочке, однокласснице, на скамье непонятых. — Я не говорю, что она плохая компания, я просто волнуюсь. Как мать о сыне. — Не надо, — отрезает Чимин. Он даже и не общается с ней — с Соён — просто сидит рядом. Уныло жуёт обед, вспоминая Юнги. Чимин не хочет забывать. Ни жар прикосновений, ни голос, ни обещание. Дьявол умеет соблазнять и приручать прикосновениями, но отпечатка ладони мало, чтобы поддерживать интерес. Впрочем… Чимин не забывает, значит достаточно? Когда дни с момента их знакомства переваливают за девяносто, Чимин ощущает присутствие. Кожа мгновенно покрывается мурашками, горло сокращается от сухого глотка, а пальцы комкают простынь. На улице ночь, звёзды, которых не видно, сияют ярче обычного, но Чимин распахивает глаза, чтобы встретить чёрный взгляд. — Привет, малыш, — тот же низкий, бархатистый голос. Та же ласка — пальцы оглаживают шею. Но теперь у Дьявола — Юнги — есть лицо. — Вижу, ты скучал. Чимин дёргано кивает, не в силах ответить. Он и пошевелиться-то может с трудом: конечности окаменели, поясницу пронизывает страх, а грудь словно вдавливают в матрас. — Ждал меня, думал обо мне, — продолжает мурлыкать Юнги. Его левый глаз рассекает шрам, поразительным образом не уродуя. — Рев-но-вал. Юнги смеётся — не зло — забавляется с наивных чувств Чимина. Это смущает. Смущает до алых щёк, красных ушей и задушенного всхлипа. В награду за реакцию Юнги наклоняется для поцелуя. Скользит сухими губами по щеке, носу, замирает напротив приоткрытого рта. Целует и его — невинно, хотя всё внутри кричит, требует большего. — Нет-нет, малыш, — Юнги смеётся, и горячее дыхание смеётся вместе с ним, — я не возьму большего, пока ты только слушаешь. Поговори со мной. Расскажи, как прошёл твой день? Чимин плотно смыкает губы и жмурится. Он хочет. Он не может. Боится последствий. Боится, что Дьявол наиграется и бросит страдать в одиночестве. Эту реакцию Юнги тоже принимает — награждает поцелуем в шею, грудь, живот. Оглаживает ладонями дрожащие бёдра и вжимается лицом в пах. Не берёт в рот — просто трётся щекой и спускается ниже. Целует рядом со своим же клеймом. Облизывает кожу, бесстыдно проскальзывая мокрым языком и оставляя разводы слюны. — Молчишь, да? — голос Юнги затекает прямо в уши, вязко застывая внутри. — Мне даже интересно, как долго ты будешь молчать и принимать мои касания. «Пока ты не приходишь по три месяца — хоть всю жизнь», — думает Чимин, зная, что Дьявол услышит. — Ах, тебя задело моё отсутствие, — мурлыкающий звук вибрацией проносится по коже. Юнги прихватывает зубами местечко на внутренней стороне бедра, опасно рядом с пахом, задумчиво посасывая. — Я думал, что ты сдашься первым. Позовёшь меня. Пригласишь на встречу, а ты оказался стойким малышом. Укусы то спускаются ниже, то поднимаются выше, помечая ноги Чимина по всей поверхности. Ощущение, что не останется пространства без засоса, без алого клейма от грешного рта Дьявола. — Я уже понял, что тебя так просто не сломить, пока ещё ангельский сын, — Юнги пропускает смешок и отрывается от изучения Чиминовых ног. Нависает, замирая напротив лица. — И теперь буду приходить чаще. Глаза Чимина вспыхивают искренним счастьем — в награду он получает желанное давление. Юнги накрывает его собой, поглощая, как тень пожирает свет. Их промежности сталкиваются, рождая жар, подобный огненной бездне. — Навещу, когда ты не ждёшь, — продолжает мурчать Юнги, принимаясь тереться пахом о пах. — Буду прикасаться к твоей спине, ногам, шее. Буду пугать и возбуждать. Представь, как ты отвечаешь у доски, а мои пальцы скользят по внутренней стороне бедра. Ты покраснеешь и забудешь, что вообще надо говорить. А учитель, старый глупец, подумает, что ты не готов. Слова Юнги попадают точно в цель — Чимин легко представляет, как сказанное происходит на самом деле. Он и так путается в числах, неправильно решает математические уравнения, а если в этот момент Дьявол будет ласкать так же, как сейчас… — Да, малыш, буду, — читает мысли Юнги, усиливая трение. — Приду, когда ты переодеваешься в раздевалке и дам ощутить, как я прижимаюсь к спине. Одноклассники… они стоят в метре от нас, да? Один неверный звук — и они все узнают, какой ты испорченный. Чимин задушенно стонет, вздрагивая всем телом. Конечности нехотя слушаются, и он с ощутимым трудом закидывает ноги на поясницу Юнги. Так контакт становится ярче. — Правильно, — бархатный низкий голос растекается по коже прикосновениями. — Ты будешь желать раздвигать для меня ноги, прогибаться в пояснице. Ты начнёшь умолять меня появиться и поцеловать. Но я буду неумолим. Буду смеяться тебе в ухо, дразнить, соблазнять, а потом уходить. Ты услышишь то, что я не скажу. Понимаешь, что? «Позови меня», — понимает Чимин. — Верно, ангелочек, — Юнги низко смеётся, ластясь лицом к изгибу шеи, — я буду ждать и буду мучить. Но тебе понравится. «Мне уже нравится», — отчаянно кричит Чимин, ощущая, что он близок к разрядке. Ещё немного. Ещё чуть-чуть. Всего пару движений, одно давление, и… — Дальше ты справишься сам. …и Юнги исчезает. Оставляет Чимина дрожать от нереализованного оргазма. Скулить в голос и проклинать Дьявола. Ладонь сама скользит под бельё, в пару движений доводя член до разрядки. Но это не то же самое, что кончать в присутствии Юнги, от его касаний и губ. Голоса. В уголках глаз выступают слёзы — от жалости к самому себе — и Чимин понимает, что возненавидеть Дьявола так же легко, как возжелать.

***

Ненавидеть не получается, пусть Дьявол и исполняет каждое обещание. Жарко прижимается во время ответа у доски. Сминает бёдра, когда Чимин, полуголый и беззащитный, стоит в раздевалке. Трогает член через штаны в моменты самостоятельного обучения в библиотеке. Это всё происходит не каждый день и даже не через день. Иногда может пройти пара недель, иногда и месяц. Но нередко бывают случаи, когда Юнги входит во вкус и преследует его постоянно. Присоединяется в постель ночью. Обжигает горячим дыханием губы и шею, ключицы и грудь, живот и… ни разу Дьявол не обхватил жарким ртом стоящий член, но постоянно трогал. Дрочил, тёр, давил. Иногда доводил до оргазма, иногда — нет. Чимин уже понял, что Юнги нравится играть. Терпения у него в избытке, как, вероятно, и ангельских детей, которых можно соблазнить. Ревность из-за осознания этой простой истины — не исключительности — никуда не девается. Колючим терном обвивает сначала сердце, потом лёгкие, потом желудок. Чимин теряет сон, и лик его становится скверным. Мешки под глазами и постоянное желание уснуть. Упасть на постель и предаться забвению. — Милый мой, с тобой всё в порядке? — матушка не может не заметить состояние своего младшего сына, но… она гладит живот и часто отвлекается. Ждёт ребёнка — говорят старшие братья. «Ждёт ребёнка», — думает Чимин. — «Ведь последний сын не удался». Чимин привыкает к своему положению. Он больше не купается во внимании и ласке родителей. Много времени проводит на улице. Ещё больше — в постели. Можно было бы подумать, что он предаётся греху, мысленно взывая к Дьяволу, но на самом деле думает о будущем. Что его ждёт? Что он сможет делать в деревне, не встречая каждый раз вопросительный взгляд? Ведь все, действительно все, знают, что он уже начал своё Испытание. Не прошёл. Не провалил. Или провалил? К метке на бедре добавляется ещё одна — укус поверх багровой ладони. Сочный засос, с отпечатками зубов застывает прямо над тенью указательного пальца Юнги, и горит ярче солнца. Спустя полгода Чимин обнаруживает второй отпечаток — на пояснице. Проходит ещё три — клеймо горит на рёбрах. Скрывать всё ещё не сложно, но неприятно. Потому что иногда, в редкие минуты отчаянья, Чимин хочет спуститься к семье в одних трусах и сказать: — Меня касался Дьявол. И я этим наслаждался. Об этом Чимин тоже думает. В красках представляет, как охнет матушка, как разгневается отец, как в глазах братьев промелькнёт понимание. На короткую секунду он бы испытал освобождение от гнетущих мыслей, но потом стрелка безучастно двинулась бы дальше, а у Чимина на руках оказались десятки проблем. Он бы очнулся на улице. Почему-то, без явной веской причины, Чимин в этом уверен. Поэтому, чтобы не скитаться по углам чужих домов, он стискивает зубы — до боли, до крика — и не зовёт Юнги. Хотя очень хочется. Хочется раздвинуть ноги, подставиться под горячие поцелуи, ласки. Просить, умолять о любви, которая не ведома Ангелу. Чимин уверен, что весь грех, вся похоть, которая снедает изнутри, берёт начало из Тьмы. Из Мрака, где рождаются самые чёрные желания. Например, Чимин представляет, как Юнги ставит его на колени перед ликом Ангела и берёт сзади. Например, он воображает, что финал их соития — сперма — попадает на Вечный Знак, окропляет шипы, окрашивает в грех. Чимин думает об этом так часто, что проваливает экзамены в конце обучения. Он знает, что не сдаст, потому что не ответил ни на один вопрос — Юнги ласкал пальцами член во время теста и давил на анус, отвлекая. Но когда через неделю он берёт свой лист, то видит там высшую оценку. — Как ты будешь меня благодарить? — Юнги целует Чимина в загривок — очередная метка зияет огнём. — Когда ты будешь меня благодарить? Чимин гулко сглатывает и молчит. Он быстро привыкает молчать. Этот год, потом следующий — последний учебный. Справляет своё восемнадцатилетие в тот же день, когда четвёртый ребёнок семьи Пак празднует год жизни. Родители легко его заменили, так может и не стоит пытаться оставаться верным? Он тенью себя прежнего выходит во двор. Вдыхает свежий октябрьский воздух и, тихо, едва слышно, шепчет: — Юнги… — Да, малыш? — Юнги появляется моментально. Без просьбы обнимает, наклоняется для поцелуя. — Ты позвал. Призвал меня. — Я… — Чимин зажмуривается, не оглядываясь назад. Дома родители празднуют, загадывая желания, чтобы четвёртый сын был праведным. — Я хочу уйти. С тобой. Заберёшь меня? — Забрать? — бархатные смешки оседают на коже яркими искорками — новыми метками, — а прикосновение широкой ладони к шее становится крепче. — Ты уже мой. В тот самый миг, когда не ускользнул от прикосновения в начале Испытания. — Да, но… — дома свет мигает праздничными вспышками, и голоса родителей становятся громче. — Но я тут, а хочу быть там, где живёшь ты. Взгляд Юнги становится мягче. Губы касаются губ. Ладонь спускается по плечу к талии. Они целуются так, как Чимин давно мечтал, вожделел. И дело не в обстановке — он никогда не воображал, что подобное случится на улице перед домом. Дело в прикосновениях. Постоянно в них. Язык Юнги врывается в невинный рот, скользит по зубам, по внутренней стороне щёк, по нёбу. Губы напирают, сминают, поглощают. Чимину кажется, что он слабая песчинка в сильных руках — ноги слабеют. Упасть не даёт крепкая рука — она обхватывает поперёк талии, удерживает, вжимает хрупкое тело Чимина в сильное, пропитанное тьмой Юнги. И это так хорошо. Так правильно. Чимин стонет. Чимин обхватывает руками шею Юнги. Чимин чувствует, как исчезает из дома, где, как выяснилось, он никому не нужен. В груди становится легко, а пятки отрываются от стоптанной земли, пока носочки — единственные — удерживают контакт с этим миром, с реальностью. — Я живу в темноте. Живу в месте, недоступном людям. Живу один и постоянно ищу способ сбежать. — Если я буду рядом, то тебе не надо будет сбегать, — шепчет Чимин. — Вдвоём не так страшно. — Дело не в страхе, малыш, — Юнги мягко целует в уголок губ, — дело в холоде. — Мы сможем греться вместе. — Сможем, — слово звучит как согласие, смирение. Даже к демону можно найти подход, верно? Чимин уверен, что да, потому что в следующий момент он охает — его поднимают на руки, над деревней, над небом. Юнги несёт его вверх, хотя казалось, что надо вниз. Сквозь облака, сквозь плотную ночь, сквозь луну, что освещает мир призрачным светом. Несут так далеко, что Чимин задаётся вопросом — куда? А потом они падают. — Не боишься, малыш? — Не боюсь, — говорит Чимин, закрывая глаза и пряча лицо в груди Юнги. Он часто дышит, судорожно сжимает пальцами плотную чёрную ткань. Всхлипывает — от ужаса — и успокаивается. Покой наступает мгновенно. Вот он боялся, а вот уже подрагивает от неожиданного ощущения прохлады на коже. Колючий воздух щиплет лицо, пытаясь не дать уснуть. Тут и правда холодно. Морозно. Отвратительно темно. Не разглядеть очертаний или дороги. Юнги приходится нести его на руках до самого дома, и даже внутри не становится лучше. — Уже хочешь вернуться? — насмешка в голосе Юнги скрывает боль. Он нехотя отпускает Чимина на пол. Смотрит в глаза, не моргая. — Ты будешь разочарован. Потому что обратно человеком тебе не стать. — Не хочу, — выпаливает Чимин, кидаясь на шею Юнги. Сбоку загорается слабый огонёк от свечи. Стопы нащупывают пушистый ковёр. Пальцы добираются до пылающей кожи. — Хочу совсем другого. Того, что ты так и не забрал. — Невинный малыш готов перестать быть таковым? Чимин стонет. Тянет протяжное «да-а-а-а» и откидывает голову назад, побуждая Юнги наброситься на шею. Поцелуи не заставляют себя ждать. Жадные, горячие, кусачие — они покрывают каждый сантиметр кожи, добираясь до тех мест, которые раньше Дьяволу казались неинтересными. Одежда летит в сторону, и в такой обстановке — зимней — должно быть холодно. Но Чимину жарко. Он оглаживает тело Юнги: плечи, спину, бока. Царапает мягкую, живую кожу. Открывается для новых прикосновений и тает, слыша утробный рык. Юнги набрасывается на него так, словно все эти два года тоже страдал от невозможности закончить начатое. Чимина опускают на постель — прохладную — придавливают сверху и утягивают в поцелуй. Юнги терзает губы, впивается в них зубами. Рвёт на части, но крови нет. Просто Чимину так кажется — его поедают по кусочкам. Забирают один со рта, второй с груди, третий с живота, четвёртый… — Ах! Юнги ныряет между раздвинутых ног, раздвигает ягодицы и увлажняет анус. Лижет, смачивает слюной и чем-то ещё — вязким, маслянистым. Проталкивает пальцы внутрь, безжалостно раздвигая мышцы. Чимин знает, как проходит соитие между мужчинами — украдкой читал в библиотеке, пробравшись в самый запрещённый раздел, но на деле всё оказывается не так, как на страницах. Чей-то убористый почерк писал, что это напоминает живой огонь, струящийся под кожей, разгоняющий кровь по венам, но пальцам Юнги больше подходит описание «стержень». Не палка, которой лупят непослушных детей — пальцы живые и мягкие, пусть и плотные — но нечто близкое, нечто похожее. Они неумолимо вбиваются внутрь, задевая чувствительные стеночки и что-то ещё такое, от чего выгибает в пояснице. — М-м-м… — он извивается, комкает одеяло под собой, стонет, с каждым новым звуком приближаясь к стыдливому щенячьему скулежу. — Ах, Юнги… — Плохо? — Н-не знаю, — Чимин всхлипывает, а потом вскрикивает. Сгибает одну ногу в колене, импульсивно пытается стиснуть бёдра и дрожит. Трепыхается под Юнги, слепо смотрит вверх. Их окружает такая темнота, что кажется, будто мира не существует. — М-м-м… — Думай обо мне, малыш, — бархатный шёпот струится по коже, пока пальцы — их становится больше — продолжают долбиться между ягодиц. — Чувствуй меня, ангелочек. — Я ра-ах-зве ангелочек? Могу им быть? — Чимин часто дышит, не зная, как лучше — через нос или рот, — и насилу заставляет себя расслабиться. Это помогает лучше всего, особенно когда поцелуи Юнги возвращаются на шею. — Или я для тебя ангелочек? — Твои волосы белы, как и одежда, — Юнги ласкает ртом ключицы, плечи, прикусывает грудь, — но вскоре ты облачишься в чёрное. Станешь рядом со мной на долгие века. И даже если будешь проверять других ангельских детей на их Испытаниях, даже если признаешь, что стал таким же Дьяволом, как и я, на самом деле навсегда останешься ангелочком. — Т-тогда я должен поцеловать твою щёку, — рвано выдыхает Чимин и рывком — где только смог найти сил? — притягивает Юнги к себе. Нежно прикасается к правой щеке и, он готов поклясться, пусть на короткий миг, но кожу освещает белоснежная отметина. Но стоит Чимину моргнуть, и поцелуй пропадает. Как и пальцы. — Твой поцелуй дороже поцелуя Ангела, — нежно признаёт Юнги. — Но теперь тебя целовать могу лишь я. Юнги неторопливо толкается в задницу, давая возможность привыкнуть к ошеломляющему чувству наполненности. Оно больше, чем от пальцев, шире, полнее, глубже. Член входит до основания, замирая ровно настолько, насколько надо, чтобы Чимин мог привыкнуть. Привыкнуть и влюбиться в это чувство растяжения между ног. Продолжая читать мысли и заглядывать даже в самые дальние, потаённые уголки мыслей Чимина, Юнги начинает своё движение. Вбивается ритмично и вдумчиво. Наращивает темп неторопливо — нехотя — и ласкает обнажённое тело. Ладони оглаживают бока, мнут бёдра, поднимаются к груди. Пальцы смыкаются на сосках — Чимин никогда не думал, что ему может понравиться то, как эти незаметные бусинки будут изводить. Юнги играется с отданным на весь остаток существования телом: давит, щиплет, а иногда, словно невзначай, проводит по коже подушечками пальцев, едва касаясь, чем будоражит невероятно. Чимин же привыкает к члену внутри. Подбирает момент и на пробу качает тазом навстречу, вздрагивая от оглушающе громкого шлёпка. Что-то новенькое. Он повторяет. Повторяет столько раз, что охает, когда Юнги шлёпает по бедру и рычит: — Быстрее. Подмахивать быстрее сложно, но у Чимина получается. Он упирается пятками в кровать, широко раздвигает ноги и находит удобный угол, чтобы вскидывать задницу вверх и скользить вдоль члена. Юнги на это довольно рычит. Падает сверху. Впивается в губы мокрым поцелуем. Обхватывает ладонями талию и помогает. Натягивает на ствол. Толчки становятся хаотичными и несдержанными. Пылкими. Двигаясь навстречу друг к другу, они разжигают огонь, которого достаточно, чтобы согреть пространство вокруг и осветить комнату. Чимин замечает очертания стен, книжных полок и даже потолка, но забывается, когда Юнги ревниво впивается в губы. Целует, чтобы нельзя было думать ни о чём, ни о ком — кроме Дьявола. Дьявола, который рьяно вгоняет член в узкую задницу и поддерживает под поясницу. Дьявола, оставляющего столько отпечатков, что кожа, когда-то пшеничного цвета, становится бронзовой — цвета потерявшегося во времени золота. Чимин скулит между поцелуями, впиваясь пальцами в плечи, и дрожит, теряя силы. У него всё хуже получается подмахивать — тело потряхивает от перенасыщения; совсем не получается двигать губами в такт. Разум туманится, мысли превращаются в шум, а в ушах стоит гул. Где-то вдалеке звучит заполошное: — Мой ангелочек, мой. Звучит, забиваясь в уши, и тут же растворяясь в пульсирующем наслаждении. Подобно волнам оно захлёстывает, топит в себе, заставляет задыхаться. Чимин болезненно вонзает ногти в плечи Юнги, рьяно ведя руками и не задумываясь, как на самом деле действует демоническая кровь. Густые горячие капли попадают на живот, стекают к паху и окропляют вытягивающийся из-за оргазма член. Скользят по коже дальше, пока не попадают на стык тел. Юнги вбивается до последнего, до своего финала, не замечая, что вместе со спермой наполняет податливое тело Чимина кровью. Всего одна капля, но её хватает, чтобы связать их на века. Только отдышавшись, Чимин осознаёт изменения. Неясное смутное волнение и боль над макушкой заставляют осмотреться. Осмотреться, но ничего не понять — кроме того, что на нём лежит Юнги и отпускать своего Дьявола совершенно не хочется. Вокруг гудит холод, но между ними тепло. Жарко. — Кажется, мы смогли согреться? — выдыхает Чимин, невольно сжимая задницу, чтобы не дать вялому члену выскользнуть. Головка всё равно вываливается, тяня за собой ниточку вязкой спермы. — Юнги? — Кажется, ты теперь окончательно мой, — звучит желанное признание и следом за ним — поцелуй. — Ты должен был стать ангелом, Чимин. Но теперь твой нимб кровавый. Чимин ничего не понимает, но, проследовав за взглядом Юнги, поднимает руку над головой. Смыкает пальцы на чём-то… теплом. Ощупывает это по кругу, понимая, что странная штука, чем бы она ни была, действительно нимб — с маленькими, не острыми шипами. — Ох. Сначала хочется найти зеркало и посмотреть, а потом становится неважно. Какая разница, если в итоге — это их связанные с Юнги жизни. Чимин устало улыбается, растекаясь на теплеющей постели. — Это значит, что ты теперь не будешь мёрзнуть? — поддаваясь игривому настроению, спрашивает Чимин. — Потому что украл для себя Ангела? — Да, — Юнги отвечает серьёзно и, усмехнувшись, целует Чимина в правую щёку. — Мне повезло. Я хотел получить невинного малыша, а украл у Небес сына. Чимин облегчённо смеётся. В этих пропитанных эгоизмом словах он видит отражение своего желания. Чувствует, что находится на правильном месте. На земле, в доме родителей он был чужим. Ангел — спаситель невинных душ — не пришёл для защиты, а значит отказался. И только Дьяволу было дело до Чимина. — Я рад, что тогда не ускользнул от твоей руки, — с трепетом признаёт Чимин, — рад, что выбрал касание Дьявола, а не поцелуй Ангела. Юнги тепло улыбается в ответ и касается, и целует. Не холодным отпечатком добродетели на щеке, а жгучим движением, которое выжигает всё изнутри и заставляет забыть о прошлом — прошлом, уже не имеющем никакого веса.