Страшно

      Это не должно быть так приятно. От спиртного губы Райнера почему-то стали мягче, а рука, зарывшаяся в растрепанные волосы Жана — увереннее и крепче. Кирштейн пытается убедить себя в том, что они оба просто пьяны, но всего лишь врёт себе, прекрасно зная, что они едва успели приложиться к свежему яблочному сидру. По крайней мере, завтра у них будет оправдание друг перед другом. Завтра они проснутся, как обычно, молча окинут чужое лицо взглядом и даже не будут об этом говорить. С самого первого раза, случившегося где-то через пару месяцев после дрожи земли стараниями какой-то подозрительно крепкой настоечки миссис Браун, они безмолвно решили ничего не обсуждать. Это происходит постоянно. Жана то ли бесит, то ли забавляет этот факт. Как бы очередным утром он не клялся себе, что ни за что не ляжет с Брауном, все равно в какой-то момент снова ловит себя на мысли, что отдаётся окрепшим рукам. Райнер стал сильнее, но брить рожу отказывался. Кирштейну кажется, что он пытается стать максимально похожим на того кадета, которого все очень хорошо помнили. Он вернул своему голосу ту самую солдатскую уверенность, снова начал глупо шутить и ежедневно тренироваться. Жан немного хихикал над ним, но не возмущался — может, ему так спокойнее. Он вообще хотел бы верить, что это все — не его дело, но почему-то он всегда с неосознанным интересом слушал, когда Браун рассказывал, как прошёл его день. Ничего необычного, но приятно, что с ним делятся даже такими мелочами. Приятно?.. От резкого осознания Жан отстраняется и резко вбирает воздух в грудь. Ему не должно быть хорошо рядом с Райнером, который теперь разгоряченно и обеспокоенно пялится на его лицо. Браун — ужасный убийца, человек, из-за которого сломалась вся его жизнь. Эти ласковые руки когда-то прижимали кое-кого к крыше, эти внимательные уши когда-то даже не хотели слышать чужие мольбы, эти заботливые глаза когда-то равнодушно смотрели за тем, как кое-чье тело бьётся в агонии в пасти титана, прежде чем замереть навсегда, страшно изувеченное… — Я тебе отвратителен, — даже не спрашивает, а утверждает Райнер. Его голос идеально спокоен. — Да, — без колебаний отвечает Жан. — Но это ничего. Я и сам себе не особо нравлюсь. — Тоже из-за меня, — фыркает Браун. Пояснять не приходится — они оба знают, что Кирштейну просто противно из-за осознания того, что он спит с кем-то, кто убил его дорогого Марко. Пожалуй, эта неприязнь направлена даже не на Райнера, а на него самого, за то, что он действительно позволяет делать такое с собой. И ему это даже нравится. — Мне остановиться? — Даже не думай. Жан подаётся вперёд и прижимается к чужим губам, бесстыже скользит по ним языком, надавливает и проникает внутрь. Слишком много энтузиазма для человека, который совсем недавно так кричал о ненависти. Райнер отвечает. Он целуется не очень профессионально, но быстро учится. Ради Жана? Как иронично. Кирштейн чувствует себя слишком хорошо, и от этого хочется блевать. Он откидывает голову назад и позволяет Райнеру пройтись по его шее губами. Браун целует старые покрасневшие метки, которые он же и оставил, сжимает кожу зубами, чтобы оставить новые, и Жан растворяется в этом всем, громко и похабно стонет, немного беспокоясь о том, какой он, наверное, жалкий. Это ведь просто лицемерие, верно? Тогда почему ему так нравится, когда Райнер внимательно следит за тем, чтобы Жан получал удовольствие, когда помогает ему в самых простых делах, когда прижимает его к себе после какой-нибудь ужасной ночи, полной приснившихся кошмаров? Если закрыть глаза, можно представить, что его раздевают руки Марко, но это кажется ещё более неправильным, чем все остальное. Бодт был теплым, мягким и податливым. Он мило стеснялся после каждого прикосновения и позволял делать с собой что угодно, если поцеловать его припухлые губы или нежно тыкнуть пальцем в каждую веснушку на его щеках, составляя из них созвездия. Наверное, поэтому с Райнером Жану и не хотелось вести — слишком напоминало бы о потерянном прошлом. Ему даже повезло, что Браун совсем не похож на Марко. Это избавляет хотя бы от части боли. Райнер снимает с него рубашку и прижимается к его груди губами, целует сильные мышцы. Он, конечно, не так уж и нежен, но старается. Он просто не умеет быть таким, потому что ни разу за последние ужасные годы по-настоящему не получал ласки, и Жану больно за него, хоть он и не может себе объяснить, почему. Пальцы Райнера сжимают его сосок и слегка оттягивают. Кирштейн пытается раствориться в этом и отпугнуть все лишние мысли, но выходит пока не очень. Он сжимает простыни и выгибается. Ему даже не хочется, чтобы на нем был кто-то кроме Райнера. Ему нравится, что это именно он. Мысль прошибает, как заряд электрического тока, и Жан резко поднимается, впивается пальцами в короткие волосы Райнера и дёргает его на себя, заставляя посмотреть прямо ему в глаза. Браун почти не растерян. Может, привык к тому, что Кирштейна постоянно так кидает из стороны в сторону, и тот всегда делает ему больно. Жану хочется плакать от этой мысли, но вместо этого он целует Райнера в губы, пока перемещается ему на колени. Длинные пальцы скользят по рубашке Райнера, расстегивая пуговицу за пуговицей. Скоро лёгкая ткань мягко сползает на пол. Тело Брауна чистое, почти не покрытое шрамами из-за его ныне пропавшей силы титана. Жан, напротив, весь изуродован, но Райнер, каким-то образом угадавший его мысли по одному взгляду, гладит следы от глубоких ран. Кирштейн впервые краснеет, а его дыхание учащается. Его руки опускаются вниз, стремясь распалить тело бывшего врага, но, судя по упирающейся в его ягодицы выпуклости, это не так уж и необходимо. Рука Райнера, уже смоченная каким-то маслом, которое теперь постоянно стоит на тумбочке у его кровати, огибает спину Жана и скользит к его заднице, приспуская штаны вместо с нижним бельем. Полностью от одежды Кирштейн избавляется сам, не желая отвлекать Райнера от попыток протолкнуть палец внутрь. Он аккуратно входит. Это так отвратительно и приятно. Жан выгибает спину дугой и стонет, опуская голову на плечо Райнера и руками крепко обнимая его шею. Браун отзывается и покрывает крошечными поцелуями ту часть его лица, до которой ему удаётся достать. Кирштейн не хочет поднимать глаза, но знает, что Райнер все равно поймёт, как ему хорошо сейчас. Один палец сменяется двумя, затем — тремя, а на плече Жана расцветает новая рассыпь лёгких и незаконно приятных укусов. Он уже отбрасывает остатки достоинства и двигает бёдрами, насаживаясь на чужую руку. Признать, что ему это необходимо, почти физически страшно, но после всего, через что они прошли, страх даже не кажется чем-то весомым. Райнер, уже тяжело дышащий, аккуратно опускает Жана на простыни и расстегивает ширинку, а затем быстрым движением сбрасывает с себя штаны и устраивается между красивых длинных ног, хватая Кирштейна за бедра и приподнимая для лучшего доступа. Снова зачем-то лезет к нему пальцами, пока лижет его живот. — Я не хрустальный, — в фрустрации рычит Жан, дергаясь от прикосновений. — Давай уже. Райнер молча слушается и проставляет к нему головку, прежде чем войти одним резким движением и застонать от удовольствия из-за ощущения того, как тесные стенки сжимаютчя вокруг него. У Жана перед глазами все плывёт. Это слишком много и даже немного больно, и именно это ему и нравится больше всего. — Райнер, — зачем-то срывается с его губ. — Пожалуйста… Браун все понимает без слов и начинает двигаться. Лёгкие толчки скоро превращаются в устойчивый темп, выбивающий их них обоих резкие вдохи и стоны. Райнеру не очень удобно, но он все равно наклоняется, чтобы поцеловать приоткрытые губы Жана. Интересно, он действительно находит его красивым? Кирштейн отвечает, как может, и снова хнычет, когда рука Брауна опять ложится на его грудь, а пальцы тянут за сосок, слегка выкручивая. Ему кажется, что он сходит с ума. Он отдаётся Райнеру. Человеку, который причинил ему так много страданий, который… …Который, кажется, заботится о нем. Который прикасается к нему так, как никто не стал бы, который теперь дорожит им и его доверием, так тяжело заслуженным, и, может, даже любит его. На глазах Жана проступают слезы. То ли от удовольствия, то ли от осознания, которое, как всегда, наступает в самые неожиданные моменты. Он не может скрыть их, и они градом скатываются по покрасневшим щекам, пока он сталкивает зубы и жмурит глаза, отказываясь верить в то, что все это с ним происходит на самом деле. Оргазм обрушивается неожиданно, но закономерно. Жану даже не приходится прикасаться к себе. Это опустошение ощущается слишком приятно, чтобы быть правдой. Райнер успевает вытащить и с глухим стоном кончает ему на живот. Жан так и не открывает глаза, пока Браун осторожно вытерает его какой-то тряпкой, лежащей неподалёку. Слезы жгут глаза, и все, чего он хочет — это как можно скорее провалиться в целительный сон. Благо, секс достаточно вымотал его, и ему не придётся лежать и мучиться в попытках заснуть. Неожиданно он чувствует, как что-то мягкое касается его щеки. Райнер действительно обращает внимание на его слезы, вытирает их пальцами и губами и гладит волосы Жана, стараясь успокоить его. Наверное, снова винит себя. Это почти ломает Кирштейна до конца. Он вцепляется в плечи Райнера и прижимает его к себе, стараясь снова не расколоться в уродливых рыданиях. Тело Брауна тёплое, живое и настоящее, и Жан переплетает их конечности, будто пытаясь слиться с ним воедино. Сейчас это кажется самым важным на свете. Райнер знает, что ему не нужно спрашивать, остаться или уйти. Он просто ложится рядом и молча вглядывается в неожиданно красивое лицо Жана. — Райнер, скажи честно, — голос Кирштейна, всегда громкий и чёткий, теперь звучит тихо и сломанно. — Может, ты любишь меня? — Может, — Райнер вздыхает и морщится. Жан обычно не любит задавать такие сложные вопросы. — Я не знаю. Мне страшно. — Мне тоже, — выдыхает Кирштейн, наконец находя в себе силы натянуть на их тела одеяло. — Отстой, да? — Да. Они лежат молча. Что ж, это очень похоже на признание.