Клятвенник Империи: Присяга из Пепла

Первые недели в Коллегии ассоциировались для Ильи с непрерывной, изматывающей пыткой. Как физической, так и ментальной. Неизменная коморка, пропитанная дыханием общежития. Сырой камень, узкая койка, кувшин с водой и полка, заставленная «Клятвенными таблицами». По утрам Сиверов умывался из ледяной лохани в конце коридора. Стирал ворот рубахи хозяйственным мылом, суша её на тёплой трубе, пока дежурный не прогонял прочь. На стены Илья старался лишний раз не смотреть. Там постоянно шевелились тени чужих формул. Внизу в трапезной для «приглашённых», Илью ждала миска каши, кружка чая и чёрный хлеб. В журнале у казначея напротив фамилии СИверов неожиданно обнаружилась отметка «оплачено». Лишь на третий день он заметил там подпись из двух букв. «Хр.». Хрисанф оплатил? Без объяснений, словно снимая проценты с судьбы подопечного. Илья попытался промямлить казначею что-то вроде «ошибка вышла». Тот лишь скользнул по юноше пустыми глазами человека, для которого любая запись в журнале священнее живого тела. — Если стоит «оплачено», значит оплачено, — отрезал бородатый мужчина. — Кто, зачем и какой ценой — не в моей компетенции. Следующий. Пришлось смириться. Есть чужой хлеб, не понимая, чем расплатишься, — привычное ощущение для Пепельного рынка. Однако, сейчас это был не ростовщик, а Хрисанф. От чего становилось только тревожнее. Каждый день учёбы был расписан по клепсидре [1]. Утренние занятия по «Основам форматирования клятв» проходили в огромном, продуваемом ветрами зале. Два десятка учеников под диктовку магистра выводили перьями сложные, витиеватые формулы на особой, чувствительной к магии бумаге, стремительно реагирующей на ошибки. Один неверный завиток и лист воспламенялся синим пламенем, опаляя пальцы. Неточная формулировка и чернила начинали сочиться, словно кровь из раны, оставляя на столе и пальцах грязные пятна. А уж если допустить смысловую ошибку... Илья на собственной шкуре узнал, что значит, когда «санкция» из составленного тобой договора внезапно применяется к автору. Его на три часа парализовало фразой о «ненадлежащем исполнении», он после этого старался быть предельно внимательным. Не то что дружбы, но даже приятельских отношений Илья ни с кем не завёл. Хриплый, срывающийся голос новенького служил постоянным источником насмешек. Преподаватели заставляли Илью читать вслух, и каждый раз это воспринималось им унижением. Буквы цеплялись за голосовые связки, рвались и искажались. Буква «л» давался с таким заиканием, что казалось, вот-вот харкнешь кровью. Сокурсники из благородных Домов язвительно перешёптывались, пока он отвечал, а Каспар со свитой открыто хохотали. Хуже всего было на уроках по практической магии — «Насыщение смыслом». От студентов требовалось не просто составить клятву, но и вдохнуть в неё жизнь силой голоса, воли и личной харизмы. Илья пытался заставить сиять простейшую «фразему»: «Свеча да будет гореть ровно». Он хрипел, надсаживался, чувствуя, как рот наполняется привкусом крови. Свеча на его пульте лишь коптила, испуская чадящий, чёрный дым. А рядом, какой-нибудь потомок из Дома Певчих лёгким, бархатным шёпотом заставлял свою свечку полыхать ровным, ярким пламенем. — Не сила, Сиверов, — шипел на ухо магистр Кузьма, с каменным лицом наблюдавший за стараниями подопечного. — Точность! Чистота намерений! Ты не в быка из арбалета стреляешь, ты в иголку нитку вдеваешь! Твой голос, как грязный обломок стекла! Им можно только порезаться, но не вышить узор! Илья молча сжимал кулаки, чувствуя, как ярость гудит в ушах и рвётся наружу. Он хотел крикнуть, что его «грязное стекло» смогло порвать долговую хартию, которую все местные ученики со своими «иголочками» и за год не распутали бы. Но Сиверов молчал. Потому что подсознательно понимал — это правда. Он был грубым инструментом в мире тончайших механизмов. Тесак мясника в руках опытного хирурга. Единственной отдушиной были визиты в подвал к Хрисанфу. Старый архивариус не учил его «вышивать». Зато учил «видеть нити и ткань». Погрузившись в мир взломанных и опасных клятв, Илья постигал азы настоящей, не приглаженной магии. — Смотри, — тыкал костлявым пальцем Хрисанф в очередной, про́клятый свиток. — Видишь этот завиток? «Безусловно». Самое гнилое слово в логомантии. Его вставляют, когда хотят протащить какую-то западню. Оно как ржавый гвоздь в доске. Кажется, держит, но однажды всё непременно развалится. Запомни: любое «безусловно», «естественно» и «навечно» для тебя — красный флаг. Под ним всегда обнаружится гниль. Илья учился. Сознание юноши, владеющее лишь грубым взломом, начало улавливать нюансы. Сиверов видел, как неверная запятая меняла весь смысл абзаца. Как намеренно размытая формулировка позволяла трактовать договор в свою пользу. Хрисанф не тренировал его голос. Он оттачивал взгляд. Делал из топора — скальпель. Кривой, зазубренный, но, невероятно точный. Однажды после особенно унизительного занятия, где он снова опозорился перед курсом, Илья спустился в подвал, утопая в слезах ярости и бессилия. Хрисанф молча поднёс к лицу юноши кусок отполированного обсидиана. — Глянь-ка, мальчик. На себя. В тёмном стекле отразилось лицо. Бледное, осунувшееся, с тёмными кругами под глазами. Но, не это было главным. Его глаза... светились. Тусклым, но ясным серебристым светом. Словно зажжённые изнутри. — Это... что? — проскрипел он. — Это ты, — хмыкнул Хрисанф. — Настоящий. Тот, кто видит. Наверху учат паучат плести паутину. А ты... можешь видеть, где в этой паутине самая тонкая нить, которую можно порвать. Не гонись за иглами. Точи свой клинок. Одно острое лезвие стоит сотни тупых игл. Когда ежедневные унижения уже сжались в ярость, а ярость — в сдерживаемый холод, объявили о первом, практическом занятии. Выездной Суд Слова. Их группа под руководством магистра Кузьмы отправилась в один из беднейших кварталов столицы. К подножию моста, который вёл в районы Дома Монеты. Повод был для Ильи пугающе близким. Разбор дела о кабальном договоре, заключённом между ростовщиком и несколькими семьями докеров. Когда повозка Коллегии остановилась на грязной, залитой помоями площади, Илью скрутило от спазмов из дежавю. Тот же убогий рынок, те же запахи отчаяния и нищеты. Только теперь он был не жертвой, а... кем? Представителем системы? Вероятным судьёй? Процесс уже шёл. Посреди площади был обустроен импровизированный круг, огороженный голубоватым светящимся барьером. Временная «Зона Истины». Место, где любая ложь отзывалась физической болью. Внутри круга на простом деревянном стуле сидел тот самый тучный ростовщик, что пытался забрать Аню. Жирное, потное лицо сияло самодовольством. Он что-то живо доказывал судье, пожилому магистру в форменных одеяниях Коллегии. Напротив обвинители — трое докеров. Измождённые, испуганные мужчины в драной одежде. Они молчали, опустив головы. Один, самый старший, с сединой в бороде и шрамом через всё лицо, сжимал и разжимал кулаки. Но, в глазах мужчины читалась покорность. Они уже проиграли... и знали это. Илья почувствовал знакомый гул от документа в руках ростовщика. Тот самый, что исходил от долговой хартии его семьи. Такой же ядовитый, приторный свет. Руки непроизвольно сжались в кулаки. Магистр Кузьма толкнул парня вперёд. — Вперёд сорок седьмой. Твоя очередь. Посмотрим, чему ты научился, кроме как разрушать всё вокруг. Илья шагнул в светящийся круг. Воздух внутри звенел, словно натянутая струна. Голос ростовщика, доносившийся до него, стал вдруг неестественно громким и чётким. — ...и я, милостивый суд, всего лишь следовал букве договора! — вещал толстяк, размахивая свитком. — Пункт четвёртый, подпункт «Г» ясно гласит: «В случае невыполнения обязательств по поставке, должник обязуется компенсировать убытки личным имуществом или трудом»! Всё честно! Они не вышли на погрузку — их долг переведён в трудовую повинность! Судья, старый магистр, кивал с умным видом, сверяясь с каким-то фолиантом. Илья подошёл ближе. Его взволнованное дыхание заставило ростовщика обернуться. Узнав парня, тот сначала изобразил комическое удивление, а затем лоснящееся лицо расплылось в сладкой, торжествующей ухмылке. — Ого! Да это же маленький бунтарь! — жирдяй смерил Илью презрительным взглядом, отмечая плащ представителя Коллегии Клятв. — Перебежал на сторону сильных? Или приполз вымаливать прощение? Илья проигнорировал. Он посмотрел на судью. — Я представитель обвинения. Требую предоставить договор для верификации. Судья, не глядя, кивнул. Ростовщик с насмешливым поклоном протянул Илье свиток. — На, мальчик. Полюбуйся на работу профессионала. Илья взял пергамент. Бумага была качественной, чернила — дорогими, золочёными. Текст сиял ровным, уверенным светом. Всё было юридически безупречно. Слишком безупречно. Он пробежался взглядом по пунктам. Всё те же грабительские проценты, те же кабальные условия. Но сформулированные так виртуозно, что невозможно было придраться. Сиверов прикрыл глаза, позволив дару оценить дело. Мир сузился. Илья увидел структуру. Красивую, отполированную, идеальную... и абсолютно двусмысленную. Это была не клятва. Это была ловушка, замаскированная под договор. — Ну? — раздался насмешливый голос ростовщика. — Нашёл изъян, гений? Или признаёшь мою правоту? Илья молчал. Он продолжил искать. Искать то, чему учил Хрисанф. Слабый шов. «Ржавый гвоздь». Слово-паразит. И нашёл. В предпоследнем пункте, в оговорке о форс-мажоре, мелким, почти нечитаемым почерком было вписано: «...за исключением случаев, когда подобные обстоятельства могут быть расценены как наступившие естественно и предсказуемо для этой местности...» «Естественно». Слово-паразит. Слово-убийца. Оно позволяло трактовать любой форс-мажор, хоть шторм, хоть эпидемию, как нечто «естественное», а значит, не являющееся уважительной причиной. Докеры не могли пропустить работу, даже если бы мост под ними рухнул. Сиверов открыл глаза и торжествующе посмотрел на ростовщика. — Пункт семнадцать. Слово «естественно». Оно делает оговорку о форс-мажоре недействительной. Ростовщик сначала опешил, затем фальшиво рассмеялся. — Что? Это? Да это же стандартная формулировка! Она во всех договорах! Судья, вы же понимаете! Судья кивнул, бурча под нос что-то о «общепринятой практике». Илья почувствовал, как клокочущая ярость просится наружу. Они же в сговоре. Они все покрывают эту систему. — Это слово — гниль! — его голос прозвучал громче, сорвавшись на хрип. — Оно искривляет смысл! Оно... — Довольно! — строго перебил судья. — Слово «естественно» является общеупотребимым и не меняет волю сторон. Требование обвинения отклонено. Договор признаётся чистым и имеющим силу. Ростовщик торжествующе ухмыльнулся. Илья ощутил, как земля уходит из-под ног. Он проиграл первый суд. И проиграл только лишь потому, что играл по правилам. Правилам, написанным ими же. Внезапно из толпы зевак, собравшихся вокруг круга, раздался крик. Женский, полный отчаяния. — Врёшь ты всё, тварь жирная! Мой муж два года на тебя отработал, а долг только растёт! Он тебе что, всю жизнь должен? Это была жена одного из докеров. Худая, измождённая женщина с младенцем на руках. Она рванулась вперёд, но стража Коллегии грубо отбросила её назад. Один из стражников, тот самый, что когда-то держал Илью на рынке, ударил женщину по ногам древком алебарды. — Не мешать проведению Суда! Женщина со стоном упала в лужу. Младенец на руках зашёлся в горьком плаче. Илья видел, как старый докер со шрамом на лице сжал кулаки так, что побелели костяшки. Как по щекам других женщин на площади текут слёзы бессилия. Увидел торжествующую рожу ростовщика. Ярость нашла повод выплеснуться. Та самая злость, тёмная, дикая, что рвала клятвы на рынке. Она поднялась из нутра, зажгла горло, наполнив рот вкусом меди. Сиверов о последствиях даже не думал. Не думал он и о правилах. Илья видел только несправедливость и больше не мог терпеть. Рука сама рванулась вперёд. К тому самому слову — «Естественно». Больше не пытаясь оспорить, он его... выжег. В сознании это выглядело как удар раскалённым ножом. Всю свою ярость, всю боль, всю ненависть к этой системе он вонзил в прокля́тое слово-паразит. В глазах окружающих это выглядело иначе. Пальцы студента даже не коснулись пергамента. Он словно резко, отрывисто выдохнул, а изо рта паренька вырвался луч искажённого, багрового света, который ударил в свиток. Раздался звук. Точь-в-точь как тогда, на рынке. Звон лопнувшей струны. Высокий, болезненный и режущий слух. Свиток вспыхнул ослепительным белым светом. Не целиком. Только в одном месте. Там, где было вписано «естественно». Буквы почернели, обуглились и рассы́пались в пепел, оставив после себя аккуратную, дымящееся отверстие. От дыры по всему документу побежали тонкие, как паутинка, трещины, гасившие сияние документа. В «Зоне Истины» воцарилась мёртвая тишина. Ростовщик с недоверчивой ухмылкой застыл. Судья уставился на Сиверова с открытым от ужаса ртом. Илья же стоял, тяжело дыша. Из носа капала кровь. А в горле... в горло вернулось ощущение, будто он проглотил горсть битого стекла. Он не мог издать ни звука. Ни единого. Цена. Первым опомнился судья. — Что... ты наделал?! — голос пожилого мужчины дрожал от негодования и страха. — Ты... ты уничтожил вещественное доказательство! Нарушил целостность договора! Это... это варварство! Ересь! Ростовщик, осознав, что его идеальный договор превратился в решето, завизжал: — Он снова испортил его! Да что же это творится?! Взыскать! Он должен заплатить! — Договор был нечист! — проскрипел Илья, вытирая кровь. Голос прозвучал едва различим. Хриплый шёпот из самой могилы. — Слово «естественно» делало его... кабальным. Я... избавил его от гнили. — Избавил?! — взревел судья. — Ты его изувечил! Не оспорил, не обжаловал, как положено. Ты физически уничтожил часть текста! Так нельзя! Так не делалось никогда! Судья схватился за голову, лихорадочно листая фолиант с правилами. — Постановляю! — сказал он спустя двух минут раздумий. — В связи с уничтожением вещественного доказательства, договор... аннулируется! Все аргументы ответчика... отклоняются! Сиверов смутно припоминал сухую строчку из учебника по процедурам: «При необратимой порче ключевого документа в процессе, если вина не доказана за одной из сторон, действует презумпция восстановления исходного положения». То есть, если уничтожить хартию, на которую всё завязано, дело отбрасывает назад к моменту, когда ещё никто никому ничего не был должен. Наверху это называли «крайним, теоретическим случаем». Илья только что превратил теорию в практику. И не потому, что схитрил — просто не смог по-другому. Докеры, стоявшие в стороне, остолбенело переглянулись. Они не поняли, что произошло, но осознали главное — они свободны. Женщина, поднявшаяся с земли, вновь разрыдалась. — Но! — судья повернулся к Илье, и лицо исказилось яростью. — Илья Сиверов! За применение несанкционированных, варварских методов. За нарушение регламента Суда Слова и порчу имущества... ему выносится строгий выговор с занесением! В наказание он лишается права доступа в Главный архив на один месяц! И да поможет тебе Небесный Писец, если ещё раз посмеешь вот так вот... РВАТЬ! Илья слушал, не вникая в слова. Он смотрел лишь на лица докеров. На слёзы облегчения. На ребёнка, который перестал плакать. Да. Он чувствовал жгучую боль в горле и привкус крови. Чувствовал пустоту. Илья заплатил за победу крупицей голоса. Но, он выиграл. Пусть и в очередной раз был унижен, наказан и заклеймён варваром. Ростовщик, багровый от ярости, тыкал в парня окольцованным пальцем. — Я запомнил тебя, мальчишка! Дом Монеты тебя запомнил! Ты ещё пожалеешь, что связался с нами! Илья повернулся и, не сказав больше ни слова, пошёл из круга. Прошёл мимо ошалевших однокурсников. Мимо магистра Кузьмы, который смотрел на ученика не то с ужасом, не то с одобрением. Мимо торжествующих докеров. Сиверов дошёл до повозки, прислонился к грубому дереву и закрыл глаза. В ушах звенело. В горле пылало. Но на губах играла чуть заметная, горькая улыбка. Он победил. Не по их правилам. По своим. Пусть все теперь знают, что Илья — непредсказуем. Что он опасен, как лезвие, которое порежет любого, кто попытается сжать его в кулаке.

***

Обратная дорога в Коллегию больше походила на похоронную процессию. Повозка, запряжённая двумя сонными клячами, подпрыгивала на выбоинах мостовой, а внутри царила тишина, нарушаемая храпом одного из студентов и вечным, назойливым шёпотом пергаментов, которые вёз с собой магистр Кузьма. Илья расположился в углу, прислонившись головой к дребезжащей облучине. Физическая боль была знакомой, почти успокаивающей. Горло горело. Каждый глоток слюны отдавался резью, а из носа всё ещё сочилась кровь. Юноша прижимал к ноздрям окровавленный обрывок ткани, пахнущий потом и пылью. Но это было ничто по сравнению с метаниями в душе. Сиверов выиграл. Освободил людей. Но радость победы стремительно схлынула, сменяясь стыдом. Горячий, обжигающий стыдом изгоя, который на глазах у всех устроил истерику и был за это наказан. Он ловил на себе взгляды однокурсников — смесь страха, брезгливости и любопытства. Илья был для них дикарём, опасным зверем которого впустили в дом, а тот нагадил хозяевам на ковёр. Магистр Кузьма уткнулся в свитки. Илья видел, как сжаты пальцы преподавателя и как напряжена его шея. Парень ждал расправы. Она последовала, как только повозка въехала в закрытый двор Коллегии, а студенты, перешёптываясь, разбежались по кельям. — Сиверов. За мной, — бросил Кузьма, не оборачиваясь, шагая в сторону своей мастерской. Мастерская магистра пахла кожей, старой бумагой и чем-то едким. Возможно, компонентами для чернил. Полки были завалены фолиантами, на столе в совершенном беспорядке лежали перья, лупы, циркули и несколько потухших светильников. Кузьма грузно опустился в кресло за столом и уставился на Сиверова тяжёлым, усталым взглядом. — Ну что, сорок седьмой? Доволен? Показал всем, как надо вершить правосудие? Илья молчал. Что он мог ответить? — Ты хоть понимаешь, что натворил? — голос Кузьмы казался негромким, но каждое слово ранило, словно град. — По сути, ты не выиграл дело. Просто плюнул в лицо системе. Показал, что грубая сила важнее знаний. Что можно не учить законы десятилетиями, а просто ткнуть пальцем в нужное место и разрушить. Ты для них теперь не ученик, а угроза. Маньяк с окровавленным топором, который ворвался в пахнущий ладаном мир. Кузьма сделал паузу, давая словам впитаться. — Дом Монеты теперь для тебя личный враг. И это не тот враг, который будет драться в открытую. Они начнут действовать исподтишка. Подсовывать невыполнимые задания. Травить еду. Портить чернила перед экзаменом. Они сделают твою жизнь в этом месте адом, пока не сломаешься или не сгинешь в каком-нибудь подвале с перерезанным горлом. Поздравляю. Илья сглотнул, поморщившись от боли. — Они... были не правы, — просипел он. — Договор был кабальный. Он... — Я знаю, что он кабальный! — внезапно взорвался Кузьма, ударив кулаком по столу. Свитки подпрыгнули. — Все знают! Но так не делается! Есть процедура! Есть регламент! Ты должен был оспорить, доказать, найти лазейку в их правилах! А ты... ты просто всё сжёг! Варвар! Магистр тяжело дышал, отдуваясь после вспышки гнева. Потом провёл рукой по лицу, словно смахивая усталость. — Чёрт возьми... а ведь это сработало. — В голосе учителя прорвалось нечто похожее на уважение, — Они веками используют это слово-паразит. Все знают, все видят, но все делают вид, что это норма. А ты взял и выжег его калёным железом. Прямо у них на глазах. Некоторые в Коллегии... Повторю, некоторые считают, что такая... прямота... давно необходима. Как прививка от гнили. Но это не значит, что они тебя за это полюбят, сорок седьмой. Это значит, что ты полезный идиот. Пока полезный. Дверь в мастерскую с лёгким скрипом приоткрылась. В проёме возникла фигура в алом камзоле. Каспар Клинок. Лицо мужчины было невозмутимо, но в глазах плескалась ледяная ярость. — Магистр Кузьма, — он кивнул, демонстративно игнорируя Илью. — Декан требует вашего присутствия. Для разбора инцидента на выездном заседании. — Не сомневаюсь, что требует, — буркнул Кузьма. — Иди скажи, что я скоро буду. — Он требует прямо сейчас, — настаивал Каспар. Его взгляд, наконец, упал на Илью. — И я бы хотел воспользоваться моментом и высказать... своё мнение о произошедшем. Кузьма вздохнул и махнул рукой. — И в этом я тоже не сомневаюсь. Высказывай. Только быстро. Каспар зашёл внутрь. Его осанка и взгляд — всё в облике аристократа кричало о презрении. — То, что произошло сегодня, — это позор. Позор для Коллегии, позор для всех нас. Этот... человек... — он кивнул в сторону Ильи, — В кавычках, продемонстрировал, что не имеет ни чести, ни достоинства. Он не бился и не использовал магическую силу слова. Как дикарь, ломающий дверт тараном, не сумев открыть обычный замок. Он недостоин находиться в этих стенах и портит репутацию Коллегии. Таким, место в тюрьме для опасных рецидивистов. Илья слушал молча, чувствуя, как снова закипает ярость. Он попытался встать, но Кузьма жестом остановил. — Твоё мнение выслушано, Клинок, — сухо сказал магистр. — Теперь можешь идти. — Я не закончил, — Каспар не двигался. — Я требую... нет, я настаиваю на том, чтобы этому человеку было запрещено участвовать в каких-либо практических занятиях. Он опасен и не контролирует себя. Сегодня он сжёг договор, а завтра, глядишь, спалит половину Коллегии в припадке ярости. — Ты что, боишься его, Клинок? — внезапно спросил Кузьма. В голосе магистра зазвучала лёгкая насмешка. Каспар вспыхнул. Напудренное лицо исказилось от гнева. — Я? Боюсь этого... ублюдка? Да я его голыми руками... — Тогда закрой рот и вали отсюда, — резко оборвал мужчину Кузьма. — Я сам разберусь с Сиверовым. Без твоих ценных указаний. Каспар на секунду замер. Глаза повесы метали молнии. Затем резко развернулся и вышел, хлопнув дверью так, что с полки слетело несколько фолиантов. Кузьма тяжело вздохнул. — Понял, о чём я? — Он посмотрел на Илью. — Ладно. Ступай. Отдохни. Завтра будет очередной день. И новые проблемы. А пока... — магистр порылся в ящике стола и вытащил маленький тёмный флакон. — Возьми. Для горла. Не благодари. Илья взял флакон и молча вышел. Он шагал по длинным, пустынным коридорам, не видя перед собой ничего. Слова Каспара жгли изнутри сильнее, чем боль в горле. «Дикарь». «Немой ублюдок». «Недостоин». Он вышел в один из внутренних двориков Коллегии. Небольшой садик с чахлыми кустами и каменной скамьёй. Здесь было тихо и пусто. Сев на скамью, Илья уткнулся лицом в ладони. Отчаяние, холодное и липкое, обвивало. Он был один. Совершенно один против всех. Неподалёку раздался звук лёгких шагов. Илья поднял голову. Перед ним стояла Щитогорская. Она была одна. Строгое, идеальное лицо было непроницаемым. В глазах сквозило не то презрение, не то... любопытство? — Сиверов, — произнесла она ровным голосом, без малейших эмоций. — Твой поступок... был невероятно глуп, но… Илья не отвечал, а ждал продолжения. — Эффективен, — добавила девушка после паузы. — Дом Щита давно следит за подобной практикой Дома Монеты. «Слова-паразиты»... они как яд. Медленный, незаметный, но убивающий волю. Наши юристы годами пытаются оспаривать их в Судах, но... система устроена против нас. Щитогорская сделала шаг ближе. От девушки пахло морозом и дорогими духами с запахом весенних цветков. — Твой метод... груб и примитивен. Напоминает… удар тараном. Но иногда только таран может пробить прогнившую стену. — Она смотрела на него прямо. — Мой отец... Великий Князь Щитогорский... заинтересовался тобой. Он видит в тебе... инструмент. «Инструмент? Не союзника. Не ученика. Инструмент.» — Илья почувствовал, как сжимается сердце. — Не обольщайся, — спокойно добавила девушка, будто прочитав его мысли. — Мы не благотворительный приют для обиженных системой. Дом Щита защищает части Империи, которые считает ценными. Иногда для этого нужны чистые формулировки. Иногда — такие, как ты. Разница в том, что формулировку можно переписать, а инструмент… заменить. — И что вы хотите? — проскрипел он. — Пока ничего. Наблюдай. Учись. Выживай. И... будь осторожен. Дом Тени тоже проявил к тебе интерес. А их методы куда менее... прямолинейны, чем у Клинков. — Девушка повернулась, чтобы уйти, но бросила на прощание: — И выбрось бутылочку с настоем. Кузьма подсунул тебе обычное снотворное. Чтоб не мешался под ногами. С этими словами она удалилась, оставив Илью в полном смятении. Голова шла кругом. Враги, покровители, интриги... Он был всего лишь мальчишкой из нищего квартала, который хотел спасти сестру. А его уже вовлекли в какую-то сложную, смертельно опасную игру, правил которой он не понимал. Сиверов просидел так ещё долго, пока солнце не начало садиться, окрасив стены Коллегии в багровый тон. Ему нужно было... поговорить с кем-то. С тем, кто не станет его осуждать. С тем, кто поймёт. Илья спустился в подвал. Дверь в архив Хрисанфа была приоткрыта. Внутри горел свет, и слышался возмущённый старческий голос. — ...и чтобы я больше не видел этих идиотских отчётов на моём столе! Я не намерен разбирать магию любовных зелий для распутных аристократок! У меня важнее работа! Илья постучал и, не дожидаясь разрешения, вошёл. Хрисанф стоял посреди комнаты и жестикулировал перед испуганным младшим писцом, который тут же, бросив на стол пачку пергаментов, сбежал. — А, это ты, — хмыкнул старик, увидев Илью. — Слышал, устроил сегодня цирк? Молодец. Развлёк старика. Эти ханжи с верхних этажей уже целый день строчат друг на друга доносы из-за тебя. — Я... не знал, что ещё делать, — севшим голосом сказал Илья. — Они все... все были против. И я... — Рванул. Знаю, — Хрисанф махнул рукой. — По себе помню. В молодости тоже рвал. Пока не понял, что рвать — это последнее дело. Сперва надо понять, что именно рвать. И главное — чем. А то так и останешься дикарём. Старик подошёл к одному из стеллажей и снял небольшой ящик, запертый на массивный железный замок. — Ты лишён доступа в главный архив, да? — спросил он, поворачивая в руках сложный ключ. — Идиоты. Они думают, что все знания — там. А самое интересное... всегда хранится в подполье. Или в мусоре. Замок щёлкнул. Хрисанф открыл ящик. Внутри на чёрном бархате, лежал кусок тёмного, почти чёрного стекла, оправленный в потёртую медь. Оно было непрозрачным, матовым, а сквозь толщу угадывались какие-то смутные, шевелящиеся тени. — Это... что? — прошептал Илья, чувствуя, как по спине побежали мурашки. От предмета исходила странная, тяжёлая энергия. Он не светился, как обычные клятвы, а, казалось,, втягивал в себя свет и звук. — Это есть то, против чего ты сегодня сражался, мальчик мой, — тихо сказал Хрисанф. — Только в чистом виде. Не клятва. «Гниль». Концентрированная ложь. Намеренное искажение смысла, законсервированное в стекле. Его обнаружили в фундаменте одного из мостов, обрушившегося прошлой весной. Там погибло не менее двадцати человек. Илья смотрел на стекло, не в силах отвести взгляд. Внутри медленно и лениво, словно рыбы на дне чёрного озера, шевелилось нечто. — Вот это… нельзя разорвать, — продолжил Хрисанф. — Нельзя «починить». Оно... живое. В своём роде. Питается ложью и неисполненными обещаниями. И чем больше его кормить... тем больше оно вырастает. Он протянул ящик Илье. — Держи. Подержи в руках. Прочувствуй, с чем тебе придётся иметь дело. Илья, с замиранием сердца, взял ящик. Медная оправа была холодной. А стекло... было тёплым. Пульсирующим. Оно словно дышало. В глубине ему вдруг почудилось что-то знакомое. Что-то... родное. Образ. Смутный, искажённый. Лицо. Женское лицо. Мать? Нет... другое. Гораздо моложе. Со светлыми глазами, полными слёз... Он дёрнулся и чуть не уронил ящик. Хрисанф ловко придержал его. — Что? Что ты увидел? — голос старика стал резким, внимательным. — Ничего... показалось, — прошептал Илья отступая. Сердце бешено колотилось. Это было... лицо сестры. Ани. Искажённое и напуганное. — Оно показывает то, чего ты боишься больше всего, — сказал Хрисанф, закрывая ящик и убирая его обратно на полку. — Или то, что должно случиться. С этой штукой надо быть осторожным. Очень! Хрисанф повернулся к Илье, и лицо его стало серьёзным. — Запомни, мальчик. То, что ты делаешь... не просто «порча клятв». Ты воюешь с гнилью. С той ложью, что проникает в саму основу нашего мира и разрушает его изнутри. Эта война... она не знает пощады. Она заберёт у тебя всё. Голос. Память. Возможно, жизнь. Ты готов к этому? Илья стоял, всё ещё чувствуя на ладонях тёплый, пульсирующий холод стекла. Он видел перед собой искажённое лицо Ани. Слышал насмешки Каспара. Видел холодный, расчётливый взгляд Лады. Но, он был один. Совершенно один. У него не было выбора. — Готов, — сказал он, и в этот раз голос Ильи не дрогнул. Перед внутренним взором всплыло всё сразу: мокрая брусчатка Пепельного, трясущиеся руки Ани над пустой миской, белёсые разводы Багрового Шва над Коллегией, ненасытная харя ростовщика, блеск чёрного стекла с застывшей в глубине маской ужаса. Отступить сейчас означало одно — рано или поздно гниль доберётся до Ани уже без его участия. Тогда сестре придётся расплачиваться в одиночку. Этого Илья боялся намного сильнее, чем потери голоса, памяти или жизни. Хрисанф молча кивнул. В глазах старика мелькнуло нечто похожее на жалость. — Тогда начинаем настоящее обучение. С сегодняшнего дня ты будешь изучать не то, как создавать клятвы. А то, как их... уничтожать. Навсегда. ______________________________________ [1] Клепси́дра — старинный прибор для измерения времени в виде сосуда, равномерно, капля за каплей наполняемого водой, уровень которой показывает протёкшее время; водяные часы.