Клятвенник Империи: Присяга из Пепла

Спустя две недели после выездного Суда боль стала постоянной спутницей Илья. Верной, стабильной и беспощадной. Жила в горле колючим комочком, заставляя каждый глоток быть осознанным, выстраданным движением. Пульсировала в висках тяжёлым, тупым ритмом, отзываясь эхом на гул магии Коллегии. Скручивала узлом мышцы спины от постоянного напряжения и необходимости быть настороже каждую секунду. Сиверов старался продвигаться по коридорам сгорбившись, стараясь казаться меньше и незаметнее. Взгляды, бросаемые вслед, были разными: любопытными, опасливыми, или откровенно враждебными. После истории с «выжженным договором» он стал знаменитостью. Не той, что восхищаются, а на которую показывают пальцем и шепчутся: «Смотри-ка, это тот самый, который рвёт». Учёба окончательно превратилась в изощрённую пытку. На занятиях по «Гармонии речевых потоков» его заставляли петь фраземы-обереги. У студентов они должны были складываться в плавные, переливающиеся созвучия, визуально напоминающие прочную, эластичную сеть. Когда девушка с соседней парты исполнила свою часть, в воздухе расцвела сияющая серебристая решётка. Мастер кивнул: «Чётко. Устойчиво». Илья взял тот же текст. Его хриплый, сбивающийся голос разорвал мелодию на части. Вместо сети в воздухе повисло нечто кособокое, рваное, похожее на паутину. Свечение которой было болезненным и мигающим. — Двусмысленность в тональности рождает теневые ветви, — сухо констатировал мастер, указывая на тёмные, дрожащие ответвления в конструкции Ильи. — Это не щит, а гнилой забор, который рухнет от первого толчка. На практике по «Составлению охранных клятв» он проваливался раз за разом. Его «фраземы» получались кособокими. Они не сияли ровно, а мерцали, как затухающий факел, и разваливались при первой проверке. Каспар Клинок, чьи охранные обеты ложились на доспехи стражников ровными, прочными слоями, не упускал случая поддеть за живое. — Что, Сиверов? Опять рассы́пались твои каракули? Может, тебе не перо в руки дать, а молоток? Ты же предпочитаешь крушить, а не строить. Илья молча сжимал кулаки, чувствуя, как внутри кипит ярость, не находя нужных слов для ответа. Единственным спасением для напряжённого разума были ночи. Вернее, время, что наступало после отбоя, когда все расходились по кельям, а Сиверов украдкой пробирался в подвалы к Хрисанфу. «Уроки» старого архивариуса мало походили на учёбу. Это были сеансы болезненной, изматывающей терапии. Хрисанф не учил парня складывать буквы в слова. Он учил его чувствовать саму материю клятв. И цена за эти знания была высока. В очередной вечер старик встретил Илью у двери со странным прибором в руках. Две медные пластинки, соединёнными со стеклянным сосудом, заполненным мутной жидкостью. — Раздевайся до пояса, — бросил Хрисанф вместо приветствия. — Будем смотреть, куда у тебя сила уходит. А то, как дырявый мешок — всё тратишь впустую. Илья, привыкнув к странностям наставника, послушно скинул потёртую рубаху. Тело юноши было худым, жилистым, с проступающими рёбрами и свежими синяками от множества «случайных» столкновений с однокурсниками в коридорах. Хрисанф приложил медные пластины к его спине. Те казались ледяными. Илья вздрогнул. — Не дёргайся. Сейчас будет больно. Магистр что-то пробормотал, и пластины вдруг раскалились докрасна. Илья закричал одним лишь выдохом, — чувствуя, как на коже выступают волдыри. Мутная жидкость в сосуде забурлила и начала темнеть, наполняясь чёрными, вязкими каплями. — Так и есть, — пробормотал Хрисанф, снимая пластины. На спине Ильи отпечатались два красных пятна ожога. — Каналы у тебя вполне открыты, но не настроены. Сила идёт, но не концентрируется. Ты как дикарь, пытающийся забить гвоздь кувалдой. Тратишь уйму сил, а результат нулевой. Если не хуже… Надо учиться направлять силу. Фокусировать. Он подошёл к заваленному хламом столу и вытащил оттуда небольшой предмет, завёрнутый в грубую ткань. Это был нож. Но не обычный. Лезвие высечено из матового чёрного стекла, а рукоять обмотана потёртой кожей. От предмета исходил лёгкий, едва уловимый гул. — Это не оружие, — сказал Хрисанф, видя вопрос в глазах Ильи. — Это инструмент. «Резец». Им не убивают. Им... оперируют. Отсекают больное от здорового. Попробуй. Он протянул Илье инструмент. Рукоять оказалась на удивление тёплой, почти живой. А стеклянный клинок при этом холодным как лёд. — Теперь смотри, — Хрисанф достал из-под стола тот самый ящик с «гнилью», куском тёмного, пульсирующего стекла. — Видишь? По краям — здоровая ткань клятвы. Она светится. В центре — гниль. Она втягивает свет. Твоя задача — провести Резцом по границе. Не глубже. Не мельче. Попробуй. Илья, с замиранием сердца, поднёс лезвие к поверхности тёмного стекла. Едва кончик клинка коснулся предмета, по руке прошёл резкий, болезненный толчок, словно ударило током. Парень едва не выронил нож. — Не бойся! — крикнул Хрисанф. — Она тебя чувствует! Не дай себя запугать! Веди линию! Илья сжал зубы и снова прикоснулся к стеклу. На этот раз боль стала сильнее. Она прошла по руке, впилась в плечо, отдаваясь огненным шаром в висках. Внутри «гнили» тени зашевелились быстрее, яростнее. Ему почудился тихий, противный шёпот, скребущий по изнанке сознания. ...слабый... не справишься... отдайся... Он провёл клинком дальше. Стекло лезвию не поддавалось. Оно сопротивлялось, став вязким, плотным, словно живая плоть. Из-под лезвия проступила чёрная, густая субстанция, пахнущая гнилью. Рука Илья онемела от боли, а в глазах потемнело. — Не останавливайся! — голос Хрисанфа прозвучал издалека. — Веди! И он вёл. Сантиметр за сантиметром. Сквозь боль и тошноту, сквозь шёпот в голове. Наконец, круг замкнулся. Илья отшатнулся, роняя резец на пол. Клинок со звоном разбился, но дело-то было сделано. Кусок «гнили» лежал на столе, а вокруг чётко отражалась тонкая, светящаяся кайма — та самая, «здоровая» ткань клятвы, которую он очистил. Хрисанф поднял осколки резца и покачал головой. — Хреновый из тебя хирург. Инструмент дорогущий угробил. Но... вроде бы не навредил. — Он пристально посмотрел на Илью. — Что почувствовал? — Боль, — выдохнул Илья, потирая онемевшую руку. — И... голос. Он шептал. — Ага, — хмыкнул Хрисанф. — Она всегда шепчет. Запомни: гниль — она не мертва. И всё время хочет расти. А для этого ей нужна пища. Ложь. Неисполненные обещания. Сломанные клятвы. Он убрал ящик со стеклом и указал Илье на табурет. — Садись. Теория. Ты сегодня заслужил. Илья опустился на табурет, чувствуя, как дрожь отступает, сменяясь глухой усталостью. Хрисанф зажёг масляную лампу. Свет заплясал на стенах, отбрасывая длинные, пугающие тени. — Там, наверху, — он мотнул головой в сторону потолка, — тебя учат, что магия слова — это сила порядка. Что клятвы скрепляют мир. Чушь собачья. Магия слова — самый мощный инструмент хаоса. Любое слово — это уже искажение изначальной тишины. Любая клятва — насилие над свободой воли. Тише! Хрисанф внезапно смолк и прислушался. В подвале было тихо. Слишком тихо. Даже вечное потрескивание пергаментов замерло. Наставник поднял палец, но не продолжал. Взгляд старика был прикован к стене. К тени от лампы. А та была какой-то неправильной. Слишком густой, слишком чёрной. И она не просто отпечаталась на стене, а... шевелилась. Медленно, едва заметно, очертания тени начали меняться, вытягиваться, приобретая неестественные, угловатые формы. Илья замер, чувствуя, как по спине бегут ледяные мурашки. Он узнал эти очертания. Паучью лапку. Точь-в-точь как тогда, после его первой «Нулевой Клятвы». Тень замерла на мгновение, словно рассматривая присутствующих. Воздух в подвале стал густым, тяжёлым, им стало трудно дышать. Хрисанф не двигался. Лицо учителя посерело, став восковым. Он медленно, очень медленно потянулся к лампе, чтобы сдвинуть её, изменив угол света. Тень дёрнулась. Резко, стремительно. Она не исчезла, а... сложилась. Свернулась в чёткий, идеальный символ, паучью лапку, отпечатанную на стене, как клеймо. Абсолютно чёрное и нематериальное. От клейма исходила волна такого немого и бездонного ужаса, что Илья почувствовал, как волосы на голове шевелятся. Потом тень рассы́палась. Просто растворилась, вернувшись к обычным очертаниям. В подвале снова раздался шелест пергаментов и громкое, прерывистое дыхание Сиверова. Хрисанф медленно опустился на стул. Руки старика заметно дрожали. — Вот видишь, — прошептал он. Голос внезапно стал старческим, безоружным. — Родилось. Из споров. Из двусмысленностей. Из всей той лжи, что копилась веками. Они уже здесь. Он посмотрел на Илью. В глазах архивариуса читался не страх, а нечто худшее — горькое, усталое знание. — Безымянные. И они голодны. Очень голодны. Илья всё также сидел, не в силах пошевелиться и чувствовал, как мелкая дрожь разбегается по всему телу. Он всё ещё видел перед собой тот чёткий, идеальный символ — паучью лапку, отпечатанную на стене. Это была не галлюцинация. Это было предупреждение. Хрисанф вернул самообладание первый и тяжело поднялся. Сухие, костлявые пальцы сжали край стола так, что побелели суставы. — Убедился? Это не просто страшилки для запугивания первокурсников. Они реальны. Магистр прошёлся по подвалу, сгребая в кучу разбросанные свитки резкими, нервными движениями. Потом остановился перед Ильёй и ткнул пальцем юноше в грудь. — Твоя «Нулевая Клятва»... Знаешь, какую цену ты заплатил на самом деле? Думаешь голос? Или память? Это цветочки. Ты создал вакуум. Дыру. Нарушил баланс. И этот долг... он никуда не делся. Он висит на тебе и как запах крови для акулы, приманивает их. Безымянных. Илья почувствовал, как по спине пробежала вторая волна ужаса. Он вспомнил ту самую первую клятву на рынке. Вспомнил, как рвал долговую расписку. Вспомнил лицо ростовщика, полное ненависти. Сколько «долгов» он уже набрал на себя? — Как... с ними бороться? — с трудом выдавил он. — Бороться? — Хрисанф горько рассмеялся. — С голодом? С пустотой? Нельзя уничтожить голод. Можно лишь его утолить. Или не дать возникнуть. — Он подошёл к дальнему стеллажу и снял с него длинный, узкий ящик, запечатанный свинцовой печатью. — Смотри. Старик сломал печать и открыл ящик. Внутри на чёрном шёлке, лежал древний, потрескавшийся свиток. Его края были обуглены, а сам он был стянут серебряной проволокой, словно буйный зверь. — Это — один из первых документированных случаев. Дневник Архиграммата Варфоломея. Точнее, то, что от него осталось после того, как он попытался... утолить голод. Хрисанф развернул свиток с величайшей осторожностью. Бумага была хрупкой, грозя рассыпаться от прикосновений. Текст написан на древнем наречии, угловатым, резким почерком. «...и я чувствую, как оно растёт внутри меня, — прочёл вслух Хрисанф, водя пальцем по пожелтевшим строкам. — Эта пустота. Этот голод. Каждая невыполненная клятва, каждый сломанный обет — это капля яда в моей крови. Я пытался компенсировать. Отдавал свою силу, свои воспоминания... но этого мало. Оно требует больше. Оно хочет не меня... оно хочет всё. Целый мир, вывернутый наизнанку...» Илья слушал затаив дыхание. Голос Варфоломея, величайшего мага слова в истории, доносившийся сквозь века, был полон бездонной тоски и ужаса. «...сегодня я попытался отдать ему боль. Боль от потери любимой. Боль от предательства друга. Оно сожрало это и потребовало ещё. Я боюсь, что скоро мне нечего будет давать. И тогда оно выйдет наружу...» Текст обрывался. Ниже были лишь кляксы, похожие на засохшие слёзы или брызги крови. — Что... с ним случилось? — прошептал Илья. — Он пожертвовал собой, — ответил Хрисанф, сворачивая свиток. — Заключил величайшую клятву — Хартию Основания Империи. Вплёл в неё свою жизнь, свою душу и свою волю. Стал живым якорем, удерживающим реальность от расползания по швам. Утолил голод... на время. Но голод всегда возвращается. Внезапно снаружи, из-за двери подвала, донёсся пронзительный, леденящий душу звук. Не крик. Не звон стекла. Нечто иное. Высокое, визгливое, на грани восприятия нечто, от которого жутко захотелось забраться в кровать и накрыться одеялом. Тревога. Тревога Коллегии Клятв. Хрисанф вздрогнул, его лицо вытянулось. — Чёрт. Снова. Он бросился к двери, Илья — за ним. Они выскочили в коридор. Здесь было пусто, но тревожный вой нарастал, исходя, казалось, из самих стен, из камней, из воздуха. Где-то вдали послышались бегущие шаги, крики. Они помчались на звук. По извилистым коридорам, вверх по лестницам. Бежали, пока не попали в одно из учебных крыльев. Здесь уже собралась толпа студентов и пара магистров. Все смотрели на одну из дверей — массивную, дубовую, обитую железом. Дверь в аудиторию «Высшей логомантии» была заперта. Не просто так. Она была... запечатана. По деревянной поверхности ползли, переливаясь, сложные сияющие узоры — аварийные печати, активированные самой Коллегией. Сейчас от двери исходил запах. Сладковатый, тошнотворный, уже знакомый Илье. Запах гнили. — Что случилось? — схватил Хрисанф за руку одного из студентов, бледного как полотно. — Там... был Ульмар... — заплетающимся языком проговорил студент. — Из Дома Тени. Он работал над старым договором... но что-то пошло не так... раздался хлопок... а потом... тишина. А когда подбежали... дверь была уже вот такая. — Где магистр Кузьма? — спросил Хрисанф. — Здесь, — из толпы вышел Кузьма. Его лицо было суровым. — Отойдите все. Никому не подходить. — Что там? — выдохнул Илья. Кузьма посмотрел на ученика. В глазах мужчины Илья увидел нечто, отчего похолодел. Страх. Неприкрытый, животный страх. — Не знаю. Но печати сработали сами. Автоматически. Такое бывает, когда... что-то пытается выйти наружу. Что-то, что не должно существовать в нашем мире. В этот момент печати вспыхнули ярко — и погасли. Дверь с тихим скрипом открылась. На ширину щели, из которой выползла струйка густого, чёрного, липкого дыма. Он не рассеивался, а стелился по полу, словно живой, оставляя за собой влажный, блестящий след. Толпа студентов отшатнулась с криками ужаса. Хрисанф сделал шаг вперёд. — Не подходи! — крикнул Кузьма. Но старик не слушал. Он приник к щели, заглядывая внутрь. — Никого, — пробормотал он. — Пусто. Столы перевёрнуты... бумаги разбросаны... и всё в какой-то... слизи. Архивариус выпрямился и обернулся. Его лицо было пепельно-серым. — Ульмара нет. Он исчез. В этот момент из-за спины Хрисанфа восстало нечто. Не дым. Нечто большее. Тень. Такая же, что была в подвале, но теперь ставшая больше, гуще и материальнее. Она выплеснулась в коридор, ударив учителя в спину. Старик с тихим стоном рухнул на пол, скрючившись от боли. Тень поползла по нему, обволакивая, словно смола. Илья начал действовать, не раздумывая. Рванул вперёд, падая на колени рядом с Хрисанфом. Его руки сами потянулись к тени. Он не знал, что делает. Просто ненавидел её. Ненавидел всем своим существом. Пальцы впились в холодную, скользкую субстанцию. В голове снова раздался тот самый шёпот. Но теперь — громче. Яснее. ...голод... пусто... дай... Боль ударила по вискам, мучительная и острая. Илья почувствовал, как нечто из него высасывает силы. Перед глазами поплыли круги, но юноша не отпускал. Сжимал пальцы, пытаясь оторвать эту тварь от старика. Вдруг он почувствовал нечто новое. Не просто сопротивление. Структуру. Тень была неоднородной. В ней проявились... слабые места. Тонкие, едва заметные нити, связывающие её с реальностью. Одна из этих нитей была тоньше других. Натянутой, как струна. Инстинктивно, повинуясь тому же внутреннему импульсу, что и на рынке, он рванул её. Раздался звук — не громкий, но противный, словно лопнул пузырь с грязью. Тень дёрнулась, завизжала — высоко, нечеловечески — и отскочила от Хрисанфа, рассыпавшись на сотню мелких капель, которые тут же начали испаряться, оставляя лишь запах гари. В коридоре повисла тишина, прерываемая тяжёлым дыханием Сиверова. Руки дрожали, с пальцев капала чёрная, вонючая слизь. Хрисанф лежал на полу, бледный, но живой. Он посмотрел на Илью широко раскрытыми глазами. — Ты... её оторвал... — прошептал магистр. — Ты разорвал связь... Кузьма подбежал к обоим, отталкивая Илью. — Что случилось? Что он с тобой сделал? — Он... спас меня, — с трудом поднимаясь, проговорил Хрисанф. — Он... вырвал её. Кузьма посмотрел на Илью с выражением не просто страха, а чего-то более сложного. Смесью ужаса, уважения и отвращения. — Но как? — спросил он просто. Илья молча пожал плечами. Он и сам не знал. Просто... сделал это. Подбежали стражи. Началась суета. Дверь в аудиторию запечатали снова, на этот раз намертво. Хрисанфа унесли на носилках. Толпу студентов разогнали. Илья остался стоять один в опустевшем коридоре и смотрел на свои руки. На чёрные подтёки, медленно исчезающие с кожи. Он чувствовал пустоту. И холод. Такой глубокий, такой всепроникающий холод, что, казалось, тот проникал в самую душу. Сиверов осознал сейчас что-то важное. Его дар... не только способность ломать. Это была редкая способность перерезать связь между гнилью и миром. Опасная, но необходимая. Илья мог быть не только симптомом болезни, но и... лекарством. Страшным, болезненным и калечащим, но — лекарством. Юноша вновь посмотрел на запечатанную дверь. Оттуда всё ещё сочился сладковатый, тошнотворный запах. Голод и пустота. Они уже здесь. Илья повернулся и пошёл прочь. Шаги отдавались эхом в пустом коридоре. Твёрдо и безжалостно. Словно тот на войну. Сиверов добежал до своей кельи, дабы укрыться от пугающей реальности, когда взгляд упал на пространство перед дверью. Там находилась чёрная, липкая клякса, которая пульсировала словно живое, дышащее сердце, вылепленное из тьмы. Юноша замер, чувствуя, как ледяная волна страха смывает накрученную решимость. Осторожно приблизился к кляксе и присел на корточки. Пятно казалось идеально симметричным. В ней угадывались тончайшие, почти ювелирные линии. Точёная форма паучьих лапок, сплетённых в смертельную ловушку. От кляксы исходил тот же сладковато-гнилостный запах, что и от тени, оторванной от учителя. Послание, адресованное лично ему? Рука невольно потянулась к пятну, но Илья тут же одёрнул себя. Воспоминания о той боли и холоде, проникающих в самую душу, были слишком свежи. Внезапно клякса пошевелилась. Она изменила форму и словно... перелилась. Чёрная субстанция на мгновение стала прозрачной. В её глубине возник... глаз. Человеческий глаз, с тёмным зрачком, который уставился прямо на Сиверова с бездонным, холодным любопытством. Илья отшатнулся, ударившись спиной о стену коридора. Сердце заколотилось. Он провёл рукой по лицу, ожидая ощущения слизи, но на пальцах было сухо. Когда снова посмотрел вниз, клякса снова была обычной. Чёрной, застывшей, безжизненной. Илья стремительно вломился к себе, захлопнул дверь и попытался перевести дыхание. Казалось, эта ночь никогда не закончится. Сиверов не спал до утра. Сидя на кровати, уставившись в стену, он вновь и вновь прокручивал в голове образ глаза, смотрящего на него из самой тьмы.