Песня русалки

Дождь стучал по крышам Троста, не стихая уже третьи сутки. Он заливал грязные улицы Внутреннего города, смывая в сточные канавы остатки былой помпезности, превращал площади в болота и нагонял на души уныние, густое, как утренний туман над стеной Мария. Леви наблюдал за потоками воды, стекающими по запотевшему стеклу его окна в штаб-квартире Разведкорпуса. Его кабинет был, как всегда, безупречно чистым. Ни пылинки, ни соринки. Даже этот проклятый дождь, казалось, не смел осквернять внутреннее пространство, довольствуясь лишь внешним барабанным боем. Но чистота не могла заглушить запах сырости, просачивающейся сквозь старые стены, и уж тем более — гнетущее ощущение безысходности, что витала в воздухе плотнее, чем когда-либо. После возвращения из Шиганшины, после потери Эрвина, после того как отдали Эрену Марле, все застыло в тягучей, болезненной неопределенности. Они выиграли битву, но проиграли войну. Они узнали правду, но эта правда оказалась клеткой похуже стен. Он отхлебнул холодного чаю из фаянсовой кружки — без ручки, ему так удобнее. Вкус был терпким, горьковатым. Как и все в этой жизни. В дверь постучали. — Войдите, — бросил Леви, не отворачиваясь от окна. Дверь открылась, впуская в комнату Ханджи Зоэ. Ее волосы были растрепаны сильнее обычного, а в глазах горел знакомый огонек безумия, смешанный на этот раз с ноткой нервозности. — Леви! Ты не поверишь! Ты просто не поверишь, что мы нашли! — Если это еще один твой титан-муравей, Зоэ, я лично засуну тебе его в глотку, — безразлично произнес он. — Нет! Это не титан! Это нечто совершенно новое! — Ханджи почти подпрыгивала от возбуждения. — На берегу! Возле старого дока, в Восточном округе! Рыбаки выловили что-то в сети! Они в ужасе, думают, это морской демон! Леви медленно повернулся к ней. Его серые глаза, холодные и усталые, изучали ее лицо. — Морской демон? — переспросил он с оттенком скепсиса. — Они там опять тухлую селедку объели? — Нет, Леви, я видела ее сама! Ее! — Ханджи схватила себя за голову. — Она… она не человек. И не титан. У нее… хвост. Последнее слово повисло в воздухе, такое же нелепое и невозможное, как сама идея мира за стенами еще несколько лет назад. Леви помолчал, оценивая. Ханджи могла быть одержимой, но не лгуньей. И не идиоткой. По крайней мере, не настолько. — Хвост, — повторил он без эмоций. — Да! Как у рыбы! Большой, чешуйчатый, переливается даже в этом проклятом дожде! И верхняя часть… как у женщины. Точнее, так и есть женщина. Только с хвостом вместо ног. Русалка, Леви! Мы поймали живую русалку! Мысль о том, что в этом мире, полном гигантских людоедов, нашлось место еще для одной сказки, предназначенной пугать детей, была настолько абсурдной, что у Леви даже не нашлось саркастического комментария. Он просто вздохнул, поставил кружку на стол и подошел к вешалке. — Покажешь. Поездка в Восточный округ на лошадях под ледяным ливнем была немногим лучше обычных вылазок за стену. Грязь хлюпала под копытами, вода затекала за воротник мундира, и Леви чувствовал, как раздражение закипает в нем с новой силой. Ему было плевать на русалок и морских демонов. Ему было плевать на все, кроме того, чтобы выполнить последний приказ Эрвина — вести этих детишек к победе. А для этого нужны были факты, а не сказки. Старый док представлял собой жалкое зрелище — полуразрушенные причалы, сгнившие лодки и кучка перепуганных рыбаков, столпившихся вокруг большого деревянного сарая, который когда-то служил складом сетей и снастей. Увидев форму Разведкорпуса, люди расступились, их лица искажены суеверным страхом. Командир отряда, молодой парень по имени Ральф, отдал честь. Его рука дрожала. — Капитан Леви! Мы… мы не знали, что делать. Она там. Мы бросили на нее мокрый брезент, чтобы не высохла, как они сказали в сказках. Леви даже не удостоил его ответом. Он толкнул скрипучую дверь сарая и вошел внутрь. Воздух был плотным, пропитанным запахом морской соли, рыбы и… чего-то еще. Сладковатого, цветочного, абсолютно чуждого этому месту. В центре, на разостланном на полу грязном, промокшем брезенте, лежало то, что Ханджи назвала русалкой. И она не врала. Существо было приковано цепью за запястье к тяжелому железному кольцу в полу. Цепь была короткой, не давая и пошевелиться как следует. Верхняя часть тела действительно принадлежала молодой женщине. Очень молодой. На вид не больше двадцати. Бледная, почти фарфоровая кожа, длинные волосы цвета воронова крыла, раскинувшиеся вокруг нее мокрыми, шелковистыми прядями. Они были настолько длинными, что частично прикрывали ее грудь. Черты лица были утонченными, хрупкими, с высокими скулами и прямым носом. Глаза были закрыты. А ниже талии… ниже талии тело плавно переходило в нечто невообразимое. Длинный, мощный хвост, покрытый чешуей невероятного, глубокого сапфирово-синего цвета. Чешуйки переливались даже в скудном свете, пробивавшемся сквозь щели в стенах, отливая фиолетовым и изумрудным. Плавники на конце хвоста были похожи на тончайший шелк, прозрачный и резной, цвета морской волны. Она была прекрасна. Жутко, неестественно, потусторонне прекрасна. Как инкрустированный драгоценностями кинжал. Леви подошел ближе, его ботинки глухо стучали по гнилому полу. Он присел на корточки, изучая пленницу. Он заметил, что чешуя на ее боку была сорвана, из-под нее сочилась темная, почти черная жидкость — кровь? Рядом с хвостом стояло ведро с морской водой, видимо, принесенное рыбаками, чтобы она не умерла. — Идиоты, — тихо прошипел он, глядя на цепь, впившуюся в ее запястье. Кожа вокруг была воспаленной и содранной. В этот момент она пошевелилась. Длинные ресницы дрогнули, и глаза открылись. Леви замер. Он видел многое. Глаза титанов — пустые и безумные. Глаза людей — полные страха, ненависти, отваги, отчаяния. Но таких глаз он не видел никогда. Они были цвета жидкого золота. Без зрачков, без белка. Просто два расплавленных солнца, горящих в бледном лице. В них не было ни страха, ни злобы. Лишь глубокая, бездонная печаль и спокойствие, которое казалось древнее самих стен. Ее взгляд встретился с его. Она не отводила глаз, не пыталась вырваться. Она просто смотрела. Казалось, она видит не его лицо, а что-то за ним. Саму его суть. Ханджи, стоявшая у входа, ахнула. — О боги… они живые! Они действительно живые! Леви проигнорировал ее. Он не сводил глаз с русалки. — Ты можешь говорить? — спросил он, его голос был ровным и твердым, без тени снисхождения. Она медленно моргнула. Ее губы, бледные и идеально очерченные, приоткрылись. Звук, который она издала, был похож на шепот прибоя, на перешептывание ракушек, на тихую песню ветра в морских пещерах. Он был лишен слов, но наполнен смыслом. В нем была боль, вопрос и… признание. Она подняла свободную руку — изящную, с длинными пальцами и тонкими перепонками между ними — и слабо ткнула в свою грудь, чуть ниже ключицы. — Ни… ри, — прошептала она, и ее голос был подобен музыке. Потом она протянула палец к нему. Вопросительный взгляд в ее золотых глазах был красноречивее любых слов. «А ты? Кто ты?» Леви смотрел на нее, на это странное, прекрасное, пойманное существо. На цепь, впившуюся в ее плоть. На ее кровь на полу. Он думал о клетках. О стенах. О свободе. О том, как они все были пленниками в этом мире. Он не ответил. Медленно, почти небрежно, он достал из ножен на бедре один из своих обоюдоострых клинков. Глаза русалки сузились, но она не отпрянула. Она приняла свой конец с тем же достоинством. Но Леви не стал ее резать. Он поднес лезвие к цепи у ее запястья. Металл, не лучшего качества, поддался после нескольких точных ударов. Звено лопнуло с сухим щелчком. — Ханджи, — не оборачиваясь, сказал Леви. — Найди большую бочку. Самую большую, какую только можно найти. И заправь ее морской водой. Мы забираем ее с собой. — Что?! — взвизгнула Ханджи. — Леви, ты серьезно? Мы же можем ее изучать! Это же прорыв! — Мы и будем изучать, — холодно парировал он, вставая. — Но не в этом свинарнике. И не в цепях. Она — не титан. Она не ест людей. Пока что она выглядит как жертва, а не как угроза. И пока это так, с ней будут обращаться соответствующим образом. Он бросил последний взгляд на русалку — Нири, как она себя назвала. Ее золотые глаза были прикованы к нему с немым вопросом. В них что-то изменилось. Исчезла тень обреченности, появилось что-то вроде… любопытства. — Ты создала себе кучу проблем, морская вошь, — тихо сказал он ей, прежде чем развернуться и выйти из сарая, оставив ее лежать на мокром брезенте, но уже свободную от цепей. Дорога обратно в штаб-квартиру была еще более сумасшедшей, чем туда. Огромная деревянная бочка, укрепленная на повозке, в которой плавала русалка, привлекала недоуменные и испуганные взгляды. Леви ехал впереди, его поза была прямой и непроницаемой, отбивая у всех желание задавать вопросы. По прибытии он приказал отнести бочку в старую, заброшенную оранжерею, что находилась на территории штаба. Когда-то там пытались разводить растения, но с уходом большинства финансирования она пришла в запустение. Там был бассейн для сбора дождевой воды, сейчас почти пустой. Леви распорядился наполнить его соленой водой, доставленной с того же побережья. Это была безумная трата ресурсов, но его авторитет был непререкаем. Когда Нири перенесли из бочки в бассейн, она, казалось, ожила. Ее хвост мощно взметнулся, разбрызгивая соленые капли, золотые глаза расширились, впервые отразив нечто, похожее на облегчение. Она нырнула на дно, задержалась там на несколько долгих секунд, а затем всплыла, откинув мокрые волосы с лица. Она выглядела… дома. Леви стоял на краю бассейна, наблюдая. Он приказал всем покинуть оранжерею, включая визжащую от восторга Ханджи. Он остался один с этим существом из сказок. Нири медленно подплыла к тому краю, где он стоял. Ее голова и плечи показались над водой. Капли стекали с ее идеальной кожи по ключицам. Она снова посмотрела на него своими бездонными золотыми глазами. — Ле… ви, — произнесла она, и его имя на ее языке звучало странно мелодично, как аккорд на невидимых струнах. Он удивленно поднял бровь. Он не представлялся. — Откуда ты знаешь? Она снова ткнула пальцем в свою грудь, а затем сделал жест, словно что-то поймала в воде и прижала к сердцу. — Слышу… эхо. Имя… в воде. Она понимала его? Или просто улавливала смысл? Леви не был уверен. Но это не имело значения. — Ты здесь, пока я не решу, что с тобой делать, — сказал он четко, глядя прямо на нее. — Ты не причиняешь вреда моим людям. Ты не пытаешься сбежать. Понятно? Она наклонила голову, словно прислушиваясь к тону его голоса, а не к словам. Потом медленно кивнула. — Понятно, — повторила она, копируя его интонацию с почти детской старательностью. Леви развернулся и ушел, оставив ее одну в полутемной оранжерее, в бассейне с соленой водой, в ее новой, временной клетке. Прошли дни, затем недели. Нири стала своего рода призраком штаб-квартиры Разведкорпуса. Леви строго-настрого запретил кому-либо приближаться к оранжерее без его разрешения. Только он, да иногда с позволения Ханджи, приносили ей еду — сырую рыбу, которую она принимала с благодарным кивком, и свежую воду. Леви навещал ее каждый день. Сначала из чистого pragmatism'а. Он был ее тюремщиком, ее следователем. Он должен был понять, что она такое, откуда и представляет ли угрозу. Но постепенно эти визиты превратились во что-то иное. Она учила его язык. Вернее, они учились понимать друг друга. Ее речь состояла из шепотов, щелчков, мелодичных звуков, но она была невероятно быстрой ученицей. Она схватывала человеческие слова, связывала их с предметами, действиями, эмоциями. Леви, в свою очередь, начал улавливать оттенки в ее звуках. Шепот, похожий на шуршание гальки, означал беспокойство. Мягкое журчание — удовольствие. Длинная, печальная нота — тоску. Он сидел на краю бассейна, а она плавала неподалеку, ее хвост медленно покачивался в воде, переливаясь в лучах солнца, что пробивались сквозь пыльное стекло крыши. — Зачем ты пришла? — спросил он как-то раз. Она подплыла ближе, оперлась локтями на каменный край. Ее золотые глаза были задумчивыми. — Большой… гром. В воде. Все испугались. Я потеряла… стаю. Плыла к тишине. Попала в сети. — Большой гром? — нахмурился Леви. Она сделала широкий жест руками, показывая нечто огромное, а затем с силой ударила ладонью по воде, имитируя взрыв. — Гром-железо. Плывет по верху. Дымит. Леви понял. Корабли. Корабли людей Марли. Они должны были патрулировать побережье. Возможно, один из них вел огонь по чему-то. Или просто прошел слишком близко к тому месту, где обитали ее сородичи. — Твоя стая… они далеко? Печаль в ее глазах стала глубже. Она кивнула, глядя куда-то сквозь стены, в сторону моря. — Далеко. За Глубокой Водой. «За морем», — подумал Леви. Так оно и было. Она пришла оттуда. Из мира, о котором они знали лишь из рассказов Райнеров и Бертолтов. — Ты хочешь вернуться? Она посмотрела на него, и в ее взгляде была не просто тоска, а нечто большее. Глубокая, экзистенциальная грусть. — Дом… там. Но я… отмеченная. Я не могу вернуться без… причины. — Причины? — Песни. — Она коснулась своего горла. — У каждой есть Песня. Без нее… я ничто. Пустота. Леви не понимал до конца, но кивнул. У каждого была своя Песня. Свой долг. Свой крест. Он знал это лучше кого бы то ни было. Он начал рассказывать ей о своем мире. О стенах. О титанах. О войне. Он говорил скупо, отрывисто, без лишних деталей. Но она слушала, завороженная, ее золотые глаза не отрывались от его лица. Она ловила каждое слово, как будто он рассказывает ей самую удивительную и ужасную сказку на свете. Однажды вечером, когда солнце садилось, окрашивая стекла оранжереи в багровые тона, он сидел, как обычно, у бассейна, проверяя заточку своих клинков. Нири тихо плавала по кругу, наблюдая за ним. — Почему ты освободил меня? — вдруг спросила она своим мелодичным голосом. Ее речь стала гораздо более гладкой. Леви не поднял глаз от лезвия. — Цепи грязные. Она остановилась, упершись руками в край бассейна прямо напротив него. — Нет. Не поэтому. Ты… ненавидишь грязь. Но ты ненавидишь несправедливость… больше. Он замер. Его пальцы сжимали рукоять точильного камня. Она видела слишком много. — Мы все в цепях, — тихо сказал он, наконец глядя на нее. — Просто не все их видят. — Твои цепи… из боли, — прошептала она. — Я слышу ее. Она поет в тебе. Тихая, серая песня. Леви почувствовал, как что-то сжимается у него в груди. Никто никогда не говорил с ним так. Никто не осмеливался. Изабель и Фарлан были бы слишком напуганы. Эрвин понимал, но никогда не произносил этого вслух. А эта… это существо, не совсем человек, смотрело прямо в его душу, как в прозрачную воду. — Заткнись, — отрезал он, но беззлобно. Скорее, устало. Она не испугалась. Она мягко улыбнулась. Ее улыбка была такой же странной и прекрасной, как и все в ней. — Хорошо. Она оттолкнулась от края и ушла под воду, оставив его наедине с его мыслями и тихой, серой песней его боли. Еще недели спустя Леви вошел в оранжерею и застал ее не в бассейне. Она сидела на выступе в тени, ее хвост был частично погружен в воду. И он впервые увидел, что происходит с ее хвостом, когда он высыхал. Чешуя начинала тускнеть, становилась ломкой. Кожа на стыке с человеческой частью тела выглядела воспаленной. Она сидела, сгорбившись, и ее плечи слегка вздрагивали. Она пыталась скрыть это, но он видел. — Что с тобой? — спросил он, подходя ближе. Она вздрогнула и попыталась соскользнуть обратно в воду, но он был быстрее. Он схватил ее за руку. Ее кожа была горячей и сухой. — Нири. Что происходит? — Ничего, — прошептала она, отводя взгляд. — Соленая вода… нужна. Все время. Иначе… болит. Умираю. Он смотрел на нее, и кусочки пазла складывались в голове. Ее хрупкость. Ее зависимость от воды. Ее плен. Она была заложницей не только этих четырех стен, но и самой своей природы. Без слов он отпустил ее руку, развернулся и ушел. Через полчаса он вернулся с большим глиняным кувшином, доверху наполненным чистой морской солью. — Дай мне твою руку, — приказал он. Она с недоумением посмотрела на него, но повиновалась. Он насыпал ей на ладонь щепотку соли, затем показал жестами, чтобы она натерла ею кожу на плечах и спине. Потом сделал то же самое для себя, демонстрируя. Она поняла. Сначала осторожно, а потом все увереннее она стала втирать соль в свою кожу, в основание хвоста. Почти сразу же он увидел, как напряжение покидает ее плечи. Вздох облегчения вырвался из ее груди. — Спасибо, — прошептала она, и в ее голосе была такая искренняя, безудержная благодарность, что ему стало не по себе. С того дня он приносил ей соль каждый вечер. Это стало их ритуалом. Он сидел рядом, пока она ухаживала за своей чешуей, и они говорили. Вернее, говорил в основном он. Она задавала вопросы о простых вещах. О чае. О птицах, которые садились на крышу оранжереи. О том, что такое «снег». Он отвечал сдержанно, но терпеливо. И в этих тихих вечерах, в полумраке заброшенной оранжереи, что-то начало меняться. Он ловил себя на том, что думает о ней, когда его не было рядом. О том, как свет играет на ее чешуе. О том, как она смеется — тихим, похожим на переливы воды звуком. О глубине ее золотых глаз, в которых, как ему теперь казалось, он видел отражение не только печали, но и чего-то теплого, когда она смотрела на него. Однажды ночью он не мог уснуть. Призраки прошлого — лица его мамы, Кенни, Изабель, Фарлана, Эрвина — преследовали его. Он встал и пошел в оранжерею, не думая, просто движимый потребностью убежать от тишины своей комнаты. Луна светила ярко, заливая внутреннее пространство серебристым светом. Нири не спала. Она плавала на спине, ее черные волосы распластались вокруг нее, как нимб, а хвост медленно двигался, рассекая лунную дорожку на воде. Она пела. Это не были слова. Это была мелодия. Грустная, бесконечно одинокая и невыразимо прекрасная. Она вибрировала в воздухе, наполняя пространство оранжереи эхом далеких морей, шепотом глубин, тоской по безграничной свободе. Леви замер у входа, затаив дыхание. Он никогда не слышал ничего подобного. Это была музыка самой ее души. Она закончила, и тишина, последовавшая за песней, показалась еще более гнетущей. Она перевернулась и увидела его. Ее золотые глаза сияли в лунном свете. — Это твоя Песня? — тихо спросил он, подходя. Она покачала головой. — Нет. Это… песня одиночества. Ее поют те, кто потерял свою стаю. Свою Песню. Она подплыла к нему. Вода стекала с ее ресниц, словно слезы. — Твоя боль… она похожа. Ты тоже потерял свою стаю. Леви не ответил. Он просто смотрел на нее. И в этот момент все барьеры, все стены, которые он так тщательно выстраивал годами, рухнули. Он протянул руку и коснулся ее щеки. Ее кожа была прохладной и влажной, как морской бриз. Она замерла, ее глаза расширились от удивления. Потом она медленно, почти не дыша, прижалась щекой к его ладони. Ее рука с тонкими перепонками между пальцев легла поверх его. — Леви, — прошептала она, и в этом одном слове было все. Понимание. Принятие. И что-то еще, что-то хрупкое и новое, что он боялся назвать своим именем. Он наклонился. Она не отстранилась. Их губы встретились. Это был не поцелуй человека. Ее губы были холоднее, вкус был соленым, как море, и сладким, как нектар. Это было странно, непривычно, но в этом была совершенная, абсолютная правота. Как будто две одинокие ноты, наконец, нашли свой аккорд. Когда они разошлись, она смотрела на него, и в ее золотых глазах пылал новый огонь. Огонь, который согревал его изнутри, разгоняя холод его личной, серой зимы. — Я нашел тебя, — прошептал он, и эти слова были не просто констатацией факта. Это было обещание. С тех пор все изменилось. Леви проводил в оранжерее все свободное время. Он приносил ей книги с картинками, и она, упираясь подбородком ему на плечо, с любопытством их разглядывала. Он рассказывал ей о планах Эрена, о дипломатической миссии в других странах, о надвигающейся войне, в которой им не было места. Она слушала, и ее советы, поданные через призму ее морского мировоззрения, были удивительно мудрыми и проницательными. Она научила его своему языку еще лучше. Теперь он мог различать десятки оттенков в ее шепотах. Он узнал, что ее народ называл себя «Аквилейцы», что они жили в глубоких подводных городах, что они были хранителями знаний океанов, и что их Песни были не просто мелодиями, а самой сутью их существования, связью с предками и миром. А еще он узнал, что значит прикасаться к ней. Ее кожа под его пальцами была самой нежной вещью, которую он когда-либо знал. Ее объятия, когда она вытягивалась из воды, чтобы обнять его, были полны доверия и нежности. Их поцелуи украли у него остатки осторожности. Он, всегда контролировавший каждую свою эмоцию, потерял контроль. И не жалел об этом. Однажды, лежа рядом с бассейном, а она, устроившись рядом, перебирала его волосы своими тонкими пальцами, он сказал: — Я отведу тебя к морю. Я найду способ. Ты вернешься домой. Она перестала перебирать его волосы и посмотрела на него с такой печалью, что у него сжалось сердце. — Мой дом… там. Но мое сердце… здесь. С тобой. Я не могу петь свою Песню без тебя теперь. — Ты должна, — настаивал он. — Ты сказала, без Песни ты — ничто. — А с Песнью, но без тебя, я — пустота, — ответила она. — Я нашла новую Песню, Леви. Она поет о тебе. Он закрыл глаза, чувствуя, как на него обрушивается тяжесть невозможного выбора. Он не мог держать ее здесь вечно, в этой оранжерее, как диковинную птицу в клетке. Но и отпустить — значило разорвать ту самую хрупкую нить, что связала их души и дала ему почувствовать себя живым после стольких лет бесчувственного существования. Их идиллия не могла длиться вечно. Однажды утром Ханджи ворвалась в оранжерею с лицом, искаженным паникой. — Леви! Марлейцы! Они здесь! Шпионы донесли, они знают о ней! Они хотят ее забрать! Леви вскочил на ноги, его тело мгновенно напряглось, как у хищника. — Кто? Где? — Небольшой отряд, проник через старые канализационные туннели! Они уже на территории! В тот же миг снаружи послышались выстрелы и крики. Леви метнулся к двери, но остановился, бросив взгляд на Нири. Ее глаза были полны страха, но не за себя. За него. — Оставайся здесь, — приказал он. — Ныряй на дно и не всплывай, что бы ты ни слышала. — Леви… — Обещай мне! Она кивнула, и он выскочил наружу, хлопнув дверью. Бой был коротким и жестоким. Отряд марлейских диверсантов состоял из опытных бойцов, но они столкнулись с Гневом Человека. Леви двигался как демон, его клинки сверкали, оставляя за собой кровавый след. Он не давал им ни шанса приблизиться к оранжерее. Каждый, кто пытался прорваться к ней, падал замертво. Но один успел. Пока Леви расправлялся с двумя другими, третий солдат, раненый, отполз к двери оранжереи и швырнул внутрь гранату. Взрыв оглушил Леви. Осколки стекла и дерева разлетелись во все стороны. Он увидел, как дверь оранжереи превратилась в щепки. — НИРИ! Он бросился внутрь, не обращая внимания на стрелявшего в него марлейца, которого тут же сразила стрела одного из его солдат. Оранжерея была разрушена. Стеклянная крыша частично обрушилась. Бассейн был поврежден, вода быстро уходила через трещины в стенах. И посреди этого хаоса, на мелководье у своего почти пустого бассейна, лежала Нири. Осколок стекла вонзился ей в бок, рядом с прошлой раной. Темная, почти черная кровь сочилась из раны, смешиваясь с водой. Леви рухнул на колени рядом с ней. — Нет… Нет, нет, нет… Он осторожно приподнял ее. Ее кожа была бледной, почти синей. Ее золотые глаза были туманными, она с трудом фокусировала взгляд на нем. — Ле… ви… — ее дыхание было прерывистым шепотом. — Молчи, — его голос дрогнул. Он попытался заткнуть рану рукой, но кровь просачивалась сквозь пальцы. — Все будет хорошо. Держись. Она слабо улыбнулась. — Не плачь… о мне. Моя Песня… теперь с тобой. Ты… мой дом. Ее рука дрогнула и упала. Золотой свет в ее глазах померк, как угасающее солнце. Ее тело обмякло в его руках. Она не дышала. Крик, который вырвался из груди Леви, был беззвучным. Он сжимал ее безжизненное тело, чувствуя, как последние капли воды уходят из бассейна, как уходит жизнь из нее. Он тряс ее, умолял, проклинал всех и вся. Но она не отвечала. Он оставался с ней, не знаю сколько. Пока не пришли Ханджи и другие. Они пытались оттащить его, но он, как скала, не двигался. В конце концов, ему сделали успокоительное, и он погрузился в беспамятство, все еще сжимая ее холодную руку. Очнулся он в своей комнате. Была ночь. Все было тихо. И в тишине он услышал это. Сначала тихо, как отголосок. Потом громче. Это была песня. Ее песня. Песня одиночества. Она звучала у него в голове, чистая и ясная, как будто она пела ее прямо у него в сердце. Он встал и вышел. Никто не пытался его остановить. Он прошел в разрушенную оранжерею. Ее тела там уже не было. Ханджи, со слезами на глазах, сказала ему, что они отнесли его в лабораторию для изучения, но Леви приказал похоронить его по-человечески. Он сам выбрал место — на холме с видом на восток, на море. Он стоял у свежей могилы, а в ушах все звучала ее песня. И тогда он понял. Это была не галлюцинация. Это был дар. Ее Песня. Та самая, что была сутью ее существа. Она отдала ее ему. Чтобы он не был один. Чтобы часть ее всегда была с ним. Он больше не слышал серой песни своей боли. Теперь его душа звучала мелодией океана, шепотом приливов, эхом ее золотых глаз. Война продолжалась. Ставки росли. Но Леви Аккерман шел в бой не только как солдат, мстящий за своих друзей. Он шел как хранитель. Хранитель последней Песни русалки, что нашла свой дом в сердце самого несгибаемого человека. И когда все казалось потерянным, когда тьма смыкалась вокруг, он закрывал глаза и прислушивался к тихой мелодии внутри. К шепоту, что был сильнее любого крика, к любви, что была прочнее любой стены. Он был ее океаном, а она — его причалом. И в этом была их вечность.