Холод отверженных

От его холодного взгляда хотелось спрятаться. Когда это началось? Как вообще это случилось? Такой мягкий, теплый, всегда поддерживающий, самый любимый и родной его муж вдруг стал чужим человеком. Чонгук поёжился, перекладывая сковородку с плиты на подставку. Жар отчего-то не согревал, а лишь подчеркивал ледяную пустоту, поселившуюся между ними. — Рис готов, — тихо бросил он в тишину кухни. Тэхён, уткнувшийся в экран телефона, лишь кивнул, не глядя. Его пальцы с привычной ловкостью листали что-то, но взгляд был пустым и отсутствующим. Когда-то его руки, испачканные машинным маслом, были для Гука самыми нежными на свете. Они смывали с его лица следы усталости, водили по спине, когда он не мог уснуть, крепко держали за талию, пока Гук, смеясь, пытался дотянуться до верхней полки. А теперь... Теперь от него веяло холодом, как от металла, который альфа так любил. Гук наложил в тарелку риса, сверху положил хрустящую котлету. Знаючи, ту, где больше хрустящей корочки. Поставил перед мужем. Тэхён это любил. Любил. Прошедшее время резало по живому. Сам сел напротив, подобравшись на краешек стула, будто боялся занять лишнее пространство. Принялся аккуратно есть, украдкой наблюдая за мужем. Тэхён отложил телефон, тяжело вздохнул и потянулся к вилке. Его пальцы, сильные и ловкие, с крошечными шрамами и въевшейся грязью под ногтями, сжали ручку так, будто это был гаечный ключ. Он сделал всего пару укусов. Потом отодвинул тарелку. — Не голоден. Голос его был плоским, безжизненным. Не грубым, не злым. Чужим. — Может, чаю? — выдохнул Гук, и его голос прозвучал жалко и тонко. — Или... я могу сделать что-то другое? Тэхён покачал головой. Он поднял на него взгляд, и Гук увидел в этих темных глазах не знакомую теплую усталость, а что-то тяжелое и неподъемное. Какое-то глухое разочарование. — Не надо. Он встал, и его тень накрыла Гука с головой. Прошел мимо, к раковине, чтобы помыть руки. И в этот момент Гук поймал в воздухе знакомый, но какой-то искаженный аромат. Острый, почти горький. Как будто в сладковатый запах дорогого мужского мыла вплелись нотки чего-то чужого, доминантного. Тэхён всегда пах кожей, бензином и чем-то терпким, своим. А сейчас... Сейчас от него пахло угрозой. Гук невольно отпрянул, прижавшись спиной к стулу. Тэхён замер, почувствовав это движение. Его спина напряглась. Он резко выключил воду и, не вытирая руки, развернулся. — Что? — спросил он отчужденно. — Я чем-то мешаю? — Нет! — Гук испуганно затряс головой. — Просто... ты как-то странно пахнешь. Слова сорвались с губ раньше, чем он успел их обдумать. Лицо Тэхёна исказилось. Не гнев, а что-то более страшное — острая, быстрая, как вспышка, боль. И тут же снова налетела ледяная броня. — Да? — он фыркнул, и этот звук был полон яда. — А по-моему, это от тебя странно пахнет. С некоторых пор. Тэхён грубо отодвинул стул, прошел в прихожую. Скрипнула дверь в гостиную. Альфа снова уходил туда, в тишину и одиночество, подальше от него. Гук остался сидеть за столом, глядя на нетронутую тарелку Тэхёна. В горле встал ком. Он медленно потянулся к его чашке, обхватил ее ладонями, пытаясь поймать остатки тепла. От чашки пахло тем самым чужим, горьким запахом. «С некоторых пор...» И тут его самого вдруг отвратительно замутило. Резко, до слез. Он едва успел добежать до раковины. Стоял, согнувшись, давясь горькой слюной, и тихо плакал от беспомощности и непонятной, щемящей тоски. Тишина в доме стала густой и липкой, как патока. Она просачивалась во все щели, давила на виски, мешала дышать. Гук пытался заполнить её звуками — включал телевизор, напевал под нос старые песни, громче стучал посудой. Но стоило ему замолчать, как пустота набрасывалась с новой силой, оглушая своей тяжестью. Он ловил себя на том, что часами мог сидеть на кухне, глядя в одну точку, и перебирать в памяти их общую жизнь, как четки. Каждое воспоминание, когда-то такое теплое, теперь обжигало, как уголь. Вот Тэхён, смеясь, учил его менять колесо. Вот они завтракали в обнимку, и крошки от тоста падали им на грудь. Вот он засыпал на диване, а Тэхён бережно переносил его в постель. Теперь их постель была разделена незримой стеной. Тэхён спал, отвернувшись к краю, а Гук ночами лежал без сна, глядя в его неподвижную спину, чувствуя, как расстояние в несколько сантиметров ощущается как пропасть в километр. Однажды Гук, обезумев от одиночества, робко прикоснулся к его плечу. — Тэхён? — прошептал робко. — Мы можем поговорить? Мускулы под его пальцами резко напряглись, стали каменными. — Спокойной ночи, Гук, — послышался сдавленный, усталый голос. И больше ничего. Рука Гука сама собой отдернулась, будто обожженная. Он свернулся калачиком на своем краю и закусил губу, чтобы не зарыдать. Он был призраком в собственном доме, невидимым и неслышимым. --- Тэхён глушил боль работой. Он оставался в мастерской до ночи, пока мышцы не начинали ныть от усталости, а в глазах не стояла рябь от сварки. Но даже здесь, среди знакомого гула моторов и запаха металла, его настигало предательство. Он видел их. Везде. Тень Гука у станка, его смех, доносящийся из-за угла. Он ловил его запах — тот самый, новый, чужой — на своей рабочей куртке, и ярость подкатывала к горлу кислым комком. Его альфа-инстинкт, всегда такой ясный и прямолинейный, кричал ему одно: «Он не твой. Он помечен другим». И этот крик заглушал всё — и голос разума, и память о годах совместной жизни, и ту безумную, разрывающую грудь любовь, что никуда не делась. Он ненавидел себя за эту слабость. За то, что не мог просто вышвырнуть его, вычеркнуть из жизни. Потому что даже сейчас, с болью, ревностью и горечью, мысль о том, чтобы не видеть Гука вовсе, была в тысячу раз страшнее. Как-то раз, вернувшись под утро, он застал Гука спящим на диване. Он сидел, склонив голову на подушку, а на щеках блестели высохшие следы слез. Сердце Тэхёна сжалось с такой силой, что он едва не застонал. Он стоял и смотрел на него, на этого человека, который был для него всем, и чувствовал, как его любовь и ненависть сплетаются в один тугой, болезненный узел. Его рука сама потянулась, чтобы поправить одеяло, смахнуть прядь волос с его лба. Но он сдержался. Сжал кулаки, вонзив ногти в ладони. Эта слабость, эта потребность заботиться была предательством по отношению к самому себе. К его разбитому самолюбию альфы. «Почему? — стучало в висках. — Зачем? Что у него было с тем… с другим? Он сильнее? Богаче? Лучше меня?» Он представлял себе незнакомого альфу. Высокого, успешного, с уверенными манерами. Того, кто не пахнет бензином и потом. И ему хотелось крушить всё вокруг. Он развернулся и ушел, хлопнув дверью. Гук вздрогнул во сне и бессознательно потянулся к его исчезнувшему теплу. --- Гук понял, что проигрывает войну, о которой даже не знал. Он пытался быть идеальным — дом сиял чистотой, еда — вкусной, он сам — безропотным и тихим. Но чем лучше он старался, тем холоднее становился Тэхён. Казалось, его безупречность лишь злила его. Однажды вечером он не выдержал. Когда Тэхён, как обычно, направился в гостиную, Гук встал у него на пути. — Я не вынесу, если ты не скажешь, что происходит! — его голос дрожал, срываясь на визг. — Что я сделал? Скажи! Я всё исправлю! Умоляю! Тэхён остановился. Его лицо было маской. — Ничего ты не сделал, — сквозь зубы произнес он. — Всё в порядке. — Не ври мне! — Гук схватил его за руку, и Тэхён резко дернулся, будто от прикосновения кислоты. — Ты смотришь на меня, как на прокаженного! Ты не ешь мою еду, не спишь со мной! Я для тебя не существую! Глаза Тэхёна вспыхнули темным, почти животным огнем. — А ты точно хочешь это услышать? — его голос стал тихим и опасным. — Хочешь знать, что я думаю? Что я чувствую, когда ты подходишь ко мне с этим своим... новым запахом? Гук отшатнулся, будто получив пощечину. Его запах? Это из-за его запаха? — Я... я не понимаю, — растерянно прошептал он. — Я всегда так пах. Горькая, кривая улыбка исказила лицо Тэхёна. — Да. Раньше. Но не сейчас. Он прошел мимо, оставив Гука одного в коридоре, в полной прострации. Гук поднес руку к собственному запястью, принюхался. Он чувствовал только сладковатый, чуть молочный аромат ромашки. Свой обычный запах. Что Тэхён в нем почуял? Что за чужие ноты? Он опустился на пол, прислонившись к стене, и закрыл лицо руками. Он был в ловушке. В ловушке чужого восприятия, чужой правды, которой он не понимал и не мог оспорить. И единственный человек, который мог бы его оттуда вытащить, сам был его тюремщиком. А внизу, в гараже, Тэхён бил кулаком по металлическому верстаку, снова и снова, пока костяшки не содрались в кровь, пытаясь заглушить адскую боль в груди. Он хотел его ненавидеть. Он пытался. Но все, что у него получалось — это безумно, отчаянно хотеть вернуть всё назад. И это желание делало его еще слабее в его собственных глазах.