От перемены мест слагаемых…

На улице послышался резкий свист шин, грохот и чья-то неразборчивая ругань. Пробуждение давалось тяжело, возможно так сказывалась вчерашняя посадка нового сорта роз, но ничего, на удивление, не болело. Ощущался легкий шум в голове и ломота в теле, которая бывает, если долго не встаешь с кровати. Состояние в общем-то привычное. Открывшимся глазам предстала удивительная картина, которая никак не хотела обрабатываться затуманенным ото сна мозгом. Кованая, судя по изножью, кровать находилась в довольно просторной комнате, метров двадцати. Интерьер представлял собой что-то типично английское, судя по орнаменту в стиле Уильяма Морриса на обоях, клетчатому уютному креслу, деревянному бюро. В кресле сидел плюшевый Тедди, одетый в морской костюмчик. Всё было настолько старомодно, но при этом стильно, и было невозможно сходу определить какому периоду относится эта комната. Я несколько раз открыла и закрыла глаза, зрение было идеальным, намного лучше, чем вчера. Или это было не вчера? Чтобы прогнать видение, которое казалось совершенно нереальным, несмотря на слышавшиеся за окном крики, я прикрыла глаза и стала вспоминать свои фамилию, имя, отчество, номер паспорта, номер пенсионного удостоверения, имена и дни рождения мужа, пятерых детей и двенадцати внуков, трех правнуков, родителей, привычно защемило сердце, при мысли о любимых мужчинах, — отце, в котором души не чаяла, муже, с которым мы уже давно отметили золотую свадьбу, сыне, находящемся в опасной командировке. После тройного повторения, мне пришло в голову, что меня поместили после инсульта в какой-то пансионат, но что тут делал Тедди, которого у меня никогда не было? Странная мысль про медвежонка крутилась в голове, подумаешь не было, а теперь есть. И зачем он мне теперь, жизнь без него прожила, у меня была Умка, плюшевая кукла с пластмассовой головой — она гораздо лучше. Чтобы понять где здесь кнопка вызова персонала, я попыталась оглядеться, медленно поворачивая голову, но не увидела ничего похожего. На столике возле кровати лежал детский ободок с цветочками и книга. Потянувшись к книге, я вдруг увидела свою руку, явно детскую, тонкую с длинными пальчиками и аккуратно подстриженными ноготками. Подскочить на кровати помешала выработанная за последние годы привычка делать все неспешно, ведь резкие движения противопоказаны в пожилом возрасте. Пока я рассматривала руки, мысли в голове скакали как бешеные, выдавая совершенно фантастические версии. Была даже мысль потерять сознание, но от неё отвлек нарастающий и внезапно прекратившийся вой сирены, видимо как-то связанный с грохотом в момент пробуждения. «Авария, что-ли? — подумала я. — Как-то быстро полиция прибыла». Эта мысль странным образом успокоила, и я решилась встать с кровати и понять наконец, где нахожусь, и почему я — ребенок. Встать получилось легко, на коврике у кровати меня ждали плюшевые тапочки, в них я устроила свои тонкие детские ноги, торчащие из розовой трикотажной пижамы, на которой резвились нарисованные котята. Похожие пижамы я покупала своим дочкам и внучкам. «Ну хоть девочка, и то хлеб. Лет семи-восьми, судя по всему. Надо найти зеркало». Зеркало нашлось в ванной комнате, в которую вела одна из дверей, та, что поуже. Ванная тоже была типично английской, — унитаз с высоким бачком и длинной цепочкой, ванна на ножках, раковина с двумя кранами, белая плитка-кабанчик, обои в цветочек и большое овальное зеркало. А в нём… Колени непроизвольно задрожали, попытались согнуться, но руки были быстрее, оперлись о раковину, не дав мне упасть. В зеркале отражалась я сама, действительно лет семи-восьми, какой я себя видела на старых черно-белых фотографиях из родительского альбома. Были и отличия, глаза мои всю жизнь были каре-зелеными, скорее даже ореховыми, и мне всегда хотелось чуть больше зелени, но увы. На зрение я в прошлой жизни не жаловалась, ведь было очевидно, что жизнь которую я помнила, была прошлой, разве что последние годы приходилось носить очки для чтения. Из зеркала на меня смотрела девочка с глазами цвета обработанного янтаря, с такими же перламутровыми прожилками, которые образуются в застывшей смоле, и казалось, что даже при искусственном освещении, глаза светятся, как у кошки в темноте. Ободок зрачка был цвета хорошо заваренного чая. Необычные глаза. Очень необычные. Одни глаза наводили на мысль, что попала я капитально. «Что же это за мир, в котором у людей такие глаза?». Мысль о линзах промелькнула, я даже внимательно пригляделась, но нет, цвет глаз — натуральный, родной. Волосы, как показывало зеркало, у меня были до середины плеч, слегка волнистые, и пока не очень густые. В прошлой жизни я стала кудряшкой с густыми волосами лет в десять. А цвет волос удивил, хотя и не так сильно, как цвет глаз, Strawberry blond, так он назывался. Земляничная блондинка. Всю свою прошлую жизнь, лет примерно с тридцати, я пыталась получить при помощи краски такой цвет. Получилось ровно два раза. Остальное время я красила свой средне-русый мышиный в светло рыжий, который неплохо скрывал раннюю седину. А вот всё остальное, как мне показалось, не изменилось: брови, губы, овал лица, пухлые щёки, прямой нос, высокий лоб, разрез глаз. Обычная в общем-то девочка, симпатичная, а с новым цветом глаз и волос так вообще красавица, если внимательно не приглядываться к зубам: передние верхние единички, как и в прошлой жизни, у меня были крупноватыми и находились на явном расстоянии друг от друга, что было дело поправимым, ведь даже в восьмидесятых годах двадцатого века, я носила пластинку и дефект убрался. Отдышавшись от шока и удивления, я удобно устроилась на троне раздумий, чтобы поразмышлять. На повестке дня были вопросы: почему, как и что с этим всем делать. Бьющийся в уголке сознания истерический вопль: «хочу домой, водки и на ручки», был задвинут глубоко, как не рациональный. На вопросы «почему» и «как» ответить в моменте было весьма затруднительно, поэтому я сосредоточилась на вопросе «что же с этим всем делать». Очевидным, но не успокаивающим, был ответ «жить, приспосабливаться, изучать». На этой рациональной мысли в голову снова ворвалась паника: «Как там мои без меня-то?», я начала себя накручивать, обдумывать в деталях, перебирать тех, кто без меня точно не справится, руки затряслись, я уже была готова разрыдаться, но случайная мысль про брошенные грядки с огурцами, превратила плач в тихий, истерический смех: «Я тут попала непонятно куда и непонятно в кого, а меня огурцы волнуют. И розы, розы тоже волнуют». Идея попаданчества была мне знакома из фантастической литературы, которую я всегда очень любила, как и многие подобные мне интроверты с легкой степенью социофобии. Вариантов было очень много, и мне откровенно стало страшно: мне, несмотря на опыт прошлой жизни, придется притворяться ребенком, сдерживаться, чтобы случайно себя не выдать, приспосабливаться и врать. Врать не хотелось, изображать амнезию тоже. Импровизировать я не умела, но видимо придется научиться. Завершая гигиенические процедуры, я умылась, почистила зубы, причесалась и направилась в комнату, чтобы попытаться найти ответ на четвертый насущный вопрос. Где я?

***

Комната, в которую я вернулась, была настолько типично английской, что даже успокоила моего внутреннего паникёра, который последние пять минут пытался передать свою дрожь мне в руки и ноги. Она вселяла надежду, что попала я в более-менее привычную среду, если таковой можно назвать англоязычную страну. Я взяла в руки книгу, которая лежала на тумбочке, и это был «Хоббит, путешествие туда и обратно» на английском языке (предсказуемо, да?), английского, если мне не изменяет память, издательства William Collins, Sons & Co., 1977 года издания. Книга была много раз читанная, но не потрёпанная. Продолжаем изучение, определённости пока нет. Я подошла к окну. Оно было небольшое и выходило в сад, небольшой такой английский сад с английской же теплицей зеленого цвета, из тех что называют гринхаусами, большим газоном и террасой вдоль дома, на которой в кадке стояла давольно большая пальма. Я находилась на втором этаже дома. Окно было приоткрыто, но разницы между температурой внутри и снаружи не было. Время года походило на позднюю весну или раннее лето, зелень ещё не потемнела, и судя по легкой прохладе, было утро. В саду людей не было, подсказок я больше не обнаружила, поэтому я пошла изучать комнату и находящиеся в ней вещи. Содержимое шкафа было обычным — на вешалках висели несколько старомодных платьев, юбок и сарафанов, школьная форма синего цвета, голубые и белые блузки. На полочках обнаружились футболки, джинсы, шорты и нижнее белье. Бренды были незнакомые, но знакомых я и не ожидала. Я решила переодеться, стянула пижаму, бросила её в корзину для белья в ванной, сменила бельё, выбрала серую футболку с Минни-Маус, мышь подсказала мне, что мир в который я попала близок к моему, надела джинсы, классические прямые, с высокой талией, по форме тоже не определишь какой год. Переодевшись, я направилась к деревянному бюро, чтобы поискать рисунки, книжки, записи, хотя какие могут быть записи у семилетки. Дневник нашелся, но посмотреть я его не успела, за дверью послышался шум, как будто кто-то поднимался по лестнице, и в комнату зашла девушка лет двадцати с огромным начесом на высветленной чёлке. «Восьмидесятые», — подумала я, а девушка, увидев, что я стою возле стола с тетрадкой в руках, выскочила из комнаты, не закрыв дверь, и громко, на весь дом завопила: — Миз Джин, мистер Роб, идите сюда скорее, она очнулась! И всё-таки старушка Англия, этот акцент ни с чем не спутаешь. Интересно я смогу свободно изъясняться или придется изображать, что у меня помимо амнезии, язык отсох? По-английски я в прошлой жизни говорила свободно, явно лучше семилетки, десять лет школы с английским уклоном, пять лет престижного института не прошли даром и дали мне высокий разговорный уровень. Кроме того, я и по-испански могла говорить сносно, и немного по-польски и по-сербски. — Мистерр Х…рр, — фамилию я расслышала плохо, у девицы был ужасающий выговор, и мне привычной к King English, он сильно резал ухо, возможно она была из Шотландии или Ирландии. — Сами посмотрите, наша малышка в порядке, только встала и сразу к своим книжкам. В комнату снова зашла девушка, за ней мужчина лет тридцати пяти-сорока, среднего роста, темноволосый, подтянутый, одетый в брюки и джемпер на рубашку, и рыжеватая женщина примерно того же возраста в голубом платье, видимо родители той несчастной, в чьё тело я попала, хотя увиденное в зеркале намекает, что не всё так просто. — Hermione, дочка, как ты себя чувствуешь, голова не кружится, что-то болит? — Озабоченно спросила женщина, — Не стоило так резко подниматься, ты пять дней без сознания лежала. — Я же говорила, мистер и миз Грейнджер, что она очнулась, — влезла девица со своими пятью пенсами. Теперь я услышала фамилию отчетливо. Всякое тело продолжает удерживаться в своём состоянии покоя или равномерного и прямолинейного движения, пока и поскольку оно не понуждается приложенными силами изменить это состояние. И силы эти совершенно необязательно осязаемы, как оказалось. Hermione? Гермиона? Грейнджер? Восьмидесятые годы? Англия? Не будь я семилеткой после пяти дней в отключке, я бы после осознания той задницы, в которой оказалась, наверное бы челюсть на полу ловила, но я просто провалилась в спасительный обморок.

***

Очнулась я снова на кровати. Времени, видимо, прошло не очень много, раздеть меня не успели. В комнате нас было двое — я и женщина в голубом. — Что случилось? — спросила я, — Ничего не помню. Женщина стала успокаивающе гладить меня по руке: — Ты просто слишком резко встала, не стоило так сразу… — она замялась, — отдыхай, набирайся сил, всё будет хорошо. — Я есть хочу, — сказала я чистую правду, в животе урчало, голова кружилась и было непонятно от чего: от слабости или от шока, — Лошадь с седлом съесть не готова, но от овсянки не откажусь. — Мэри принесет сейчас, не вставай, пожалуйста, у тебя может кружиться голова. — Спасибо, мам, — сказала я наобум, и видимо угадала, рыжеватая женщина в голубом была матерью Гермионы Грейнджер. Кажется ее звали Джин. Так и буду её называть про себя, отца следовательно зовут Роберт, а блондинку с начесом Мэри, и она тут что-то типа помощницы, — И всё же, что случилось, почему я пять дней спала? Джин замялась, видно было, что она думает, что сказать. — Милая, ты очень испугалась, когда… — она замолчала, — ты была одна в доме и… Я сама не понимаю. Мы с папой уехали в супермаркет, буквально на час, ты читала… В общем, — женщина собралась с духом и выпалила, — в дом забрались грабители. Когда мы вернулись, буквально через час, — она явно смутилась, повторяя «буквально час», очевидно что пара уезжала на несколько часов, зная, что у них книжный ребенок, способный себя занять на длительное время, — в гостиной был ужасный беспорядок, как будто смерч по ней прошелся, ты лежала около лестницы, а возле входа, тоже без сознания, лежали эти ужасные люди, как потом в полиции сказали — профессиональные грабители, они обчистили уже несколько домов в Паунд-хилл. Роберт сразу же сходил за своим наградным пистолетом, и пока он держал их на мушке, я позвонила в полицию и в скорую, и их забрали, а тебя осмотрели и сказали, что ты спишь, но с тобой всё в порядке. — Все страньше и страньше, — вспомнив «Алису в Стране чудес», вслух сказала я, хотя и догадалась, что скорее всего у Гермионы был магический выброс, в результате чего она и покинула свое тело, в которое затем притянуло меня, — Мам, я ничего не помню. Джин облегчённо выдохнула, она явно боялась, что у ребёнка будет психологическая травма от столкновения с бандитами. — Интересно, почему грабители были без сознания? — Я по слогам выговорила сложное для семилетки слово «un — con — sci — o — us». — Полиция не знает, милая, и ты не волнуйся на этот счет, их поймали, накажут, главное, что ты очнулась и невредима. Но все равно, я тебя в ближайшую неделю в школу не отпущу, не надейся, — она шутливо погрозила пальцем, — и не проси. Сначала обследование, потом школа. — Хорошо, мама, — спорить я конечно не стала, во-первых, я не книжная Грейнджер, чтобы грезить о школе, а во-вторых, на это неделю у меня тоже были планы: узнать подробности жизни девочки, чтобы случайно не проколоться, и вспомнить семикнижие про мальчика-который-выжил.

***

Итак, за гипотезу принимаем, что я — Гермиона Грейнджер, семи с половиной лет, заучка и предполагаемая будущая подружка Гарри Поттера. Сегодня 3 мая 1986 года, неделя с Чернобыльской катастрофы, и три дня как я очнулась в этом теле, и все разговоры сводятся к вопросу «Дойдет ли до Британии радиоактивное облако?» Я знаю ответ, но молчу и слушаю, делая вид, что увлечена книгой. Роберт принёс откуда-то счётчик Гейгера и два раза в день проводит измерения в спальнях и гостиной, хотя казалось бы, что весеннее обострение к маю должно сходить на «нет». Меня вчера обследовали, предсказуемо ничего не нашли, несмотря на то, что я пожаловалась, что многое плохо помню. Сначала Грейнджеры сильно напрягли свои связи и почти договорились сделать мне в Лондоне КТ, но вспомнили про радиацию. Им предложили ЯМРТ, но и от него они отказались, потому что в те времена, напомню, первое слово в аббревиатуре было «ядерно-», это потом, после Чернобыля, метод переименовали в МРТ, чтобы народ не пугать. Откуда я это знаю? Читала много в прошлой жизни. В результате ограничились ЭЭГ, которое никаких отклонений не показало и меня отпустили с миром. Но в школу я пойду только двенадцатого, следующую неделю я буду с Мэри, заодно проучусь говорить по-английски с шотландским выговором, мне скоро в Хогвартс ехать. Почему «за гипотезу»? Да очень просто, моя славянская физиономия совершенно ничего общего с англичанами Грейнджерами не имеет, разве что цвет волос Джин похож на мой, но я очень сильно подозреваю, что волосы у неё крашеные. Думаю, она и покрасилась для того, чтобы соседи вопросов не задавали. Соседям всегда можно сказать, что Гермиона носом в отца пошла, а волосами в мать, в остальном — вылитая прабабушка Элизабет, у нее была точь-в-точь такая же круглая физиономия и губы. Все всё понимают, но приличия соблюдены, а ребёнку вообще об этом пока рано знать. Относятся Грейнджеры ко мне как к своей дочери, любят, беспокоятся, это заметно. А у меня есть как минимум три-четыре года, а потом я их к стеночке и прижму. Живёт семья Грейнджер в двухэтажном просторном коттедже в городе Кроули, недалеко от Лондона, в районе Паунд-хилл. Роб и Джин дантисты, что совпадает с тем, что я про них знаю, практика у них в центре города, минут пятнадцать на машине, судя по их появлению вечерами. Местность, окружающую коттедж, я пока не исследовала, меня и в сад отпустили с трудом, с ума сошли от боязни радиации за эту неделю совсем, образованные же люди, врачи. Участок у нас небольшой, соток десять, не больше, сколько это в квадратных футах, интересно? Надо бы до автоматизма отработать перевод метров в футы, килограмм в фунты, а рублей в фунты и пенсы, спасибо что шиллинги отменили, а мне потом еще фунты в галеоны, сикли и кнаты переводить придется, там вообще по-идиотски все. Забор высокий и сплошной, ни щёлочки, соседи есть справа и слева, их не видно и не особенно слышно, а сзади растут сосны и вроде бы есть пруд, но выхода с участка к пруду нет. Освоиться в детском теле оказалось непросто. Не знаю как это получилось, но моё сознание в юном теле обладало моими собственными нейронными связями, создававшимися и изменявшимися, не буду говорить какое множество лет, а поскольку прошлое тело я покинула в возрасте весьма почтенном, то определенные старческие замашки у меня остались. Например, по лестнице я спускалась сначала очень осторожно и боком, передвигалась очень медленно, вызывая у Мэри, стремительной шотландской девицы девятнадцати лет постоянные окрики: «Гермиона, поторопись!», «Гермиона, что ты опять копаешься?» и жалобы Грейнджерам на мою медлительность. Те пытались её урезонить, говоря, что быстро ходить после травмы, как они назвали мое пребывание в коме, нельзя, доктор запретил. Как я двигаюсь они почти не видели, находились на работе, вот и славно. И только лишь благодаря этому моя адаптация в новом теле не вызвала удивления у окружающих. Постепенно, и довольно быстро, я осваивалась, изучая новые «старые» возможности, ведь в детском теле были чудесные опции: бегать, прыгать, садиться на шпагат, ездить на велосипеде и многие другие, пока мне не доступные. Начинала я день банально: с зарядки по-советски, проигрывая в голове песню Высоцкого «Утренняя гимнастика» и «Песню о пользе спорта» из мультика «Остров Сокровищ». По-русски, да. Думаю я по-русски, могу и по-английски, но не хочу терять родной язык. А вот говорить по-русски мне сложно, речевой аппарат привык к другим звукам, никакие нейронные связи не помогают. Я тренируюсь говорить в ванной, чтобы никто не услышал, и пока получается не очень. Акцент смешной. Если физическое состояние тела внушало мне определенный оптимизм, несмотря на сложности в его освоении, то мое моральное состояние было похоже на качели, в верхней точке я была в восторге от предоставленного мне второго шанса, в нижней меня раздирали тоска по утраченному, противоречия от несоответствия возраста тела и разума, боязнь выдать себя случайным словом, чересчур взрослым взглядом или знанием того, что семилетке знать не положено. Сильно удручало, что за неделю мне необходимо было притвориться маленькой девочкой и в дальнейшем имитировать взросление. Посещение начальной школы представлялось почти пыткой. Я помнила про характер книжной Гермионы: заучка без друзей, которую в школе не принимали из-за стремления стать лучшей во всем и вечных нотаций о том как надо себя вести. Тяжёлый характер. И мне предстояло решить продолжать ли линию поведения девочки, или поменять её, попытавшись наладить отношения с «ровесниками». В результате долгих внутренних разговоров с самой собой, я определила основную линию поведения, основанную на принципах: принятие, терпение, наблюдение, развитие актерских навыков. Принятие было пожалуй самым сложным из всего. Прошло всего несколько дней, а мне уже было тесно в рамках детского тела и детских же поведенческих паттернов, а они были сильно проще своих тезок на обоях в моей комнате, судя по поведению окружающих. Мне очень не хватало такого человека, как мой отец из прошлой жизни — он всегда общался со мной как со взрослой, это поднимало мою самооценку и заставляло тянуться вверх, чтобы соответствовать его действительно недюжинному интеллекту. Со своими детьми и внуками я старалась общаться также. Сейчас меня спасал имидж спокойного книжного ребенка, который вопрос задаёт, только если слово непонятное в книжке попадается. Идеальный английский ребенок. Но в тех книжках, что были у Гермионы, незнакомых мне слов не было. В воскресенье я уже мечтала о том, чтобы Грейнджеры уехали на работу, а я добралась бы до более серьезной литературы, чем «Ветер в ивах». Я с трудом сдерживалась, чтобы не сделать Роберту замечание, глядя на его суматошные проверки счётчиком Гейгера, Мэри просто хотелось дать по кумполу, чтобы она со мной не сюсюкалась. Легче всего было с Джин, она оказалась очень спокойной, рассудительной женщиной. Так я тренировала терпение. Несмотря на то, что в прошлой жизни я была весьма нетерпеливым человеком, и ожидание меня всегда выматывало, тренировка выдержки далась мне довольно легко, хотя бы потому, что я сильно развлекалась, наблюдая. Наблюдение для меня было жизненно важным, мне было необходимо понять как живут не только Грейнджеры, но в и принципе люди вокруг. Я всегда знала, что менталитет русских и англичан сильно отличается, и сейчас я внимательно определяла чем именно, делая зарубки у себя в голове. Хотелось конечно записать, но строчащая в тетрадку семилетка это явление весьма неожиданное, мне конечно полагалось знать грамоту, к концу третьего-то класса, но многостраничные записи в дневник могли вызвать нездоровый интерес. Вместо этого, я занялась типичным делом школьника — прописями. Большинство англичан и американцев, как известно, пишет печатными буквами, а написание букв прописью, или как они это называют «курсивом» считают выпендрёжем. А зря. Во-первых, курсивом писать быстрее, во-вторых, можно писать непонятно для окружающих, ну и в-третьих, что-то мне подсказывает, что мне это понадобится в Хогвартсе — красивый курсивный почерк для эссе. Короче, в свободное время я обводила буковки, и некоторые буквы, как оказалось, курсивом писались не так, как мне запомнилось в прошлой жизни. Разумеется, практикуясь, я разрабатывала связь «рука-мозг», что помогало освоиться в теле семилетней девочки. И последнее, но такое же важное дело, стоящее передо мной — научиться притворяться. Надо рассказывать, что в прошлой жизни у меня был антиталант? Врать я не умела, отличалась изрядной прямолинейностью, хотя когда надо могла и смолчать, но заниматься лицедейством, нет, увольте. Был у меня в детстве эпизод, когда родители устали от своей книжной девочки, ну хоть тут притворяться не придётся, и отдали меня в театральный кружок. Я мало того, что стеснялась, но и на сцене была, как говорят, «деревянной». И вот теперь в течение минимум лет семи мне придется играть ребенка и подростка. Интересно, у нас есть в домашней библиотеке книги по возрастной психологии? Хоть посмотрю на досуге, впереди целая неделя.

***

Неделя пролетела быстро, я думала, строила планы, читала взрослые книги, пока Грейнджеров не было дома, и делала вид, что выполняю домашнее задание, когда они присутствовали. Домашнее задание на неделю вперёд, спасибо Джин, она его в школе взяла, я сделала сразу, в понедельник, это отняло у меня несколько часов времени, большую часть которых я приноравливалась писать печатными буквами, похоже на почерк Гермионы. В понедельник я тщательно исследовала участок. Смотреть откровенно было нечего, но в уголке, за кустами чубушника, мне удалось раскачать пару досочек и пока Мэри готовила и убиралась, я выбралась посмотреть на пруд. Да уж, прудом этот водоем можно было назвать с трудом, это был заполненный водой ров, выкопанный в форме подковы, потом я узнала, что он так и называется: «Ров». На берегу росли плакучие ивы, привычные березки, клёны, вязы, а на возвышенности, которую окружал ров, росли высокие сосны. Нижний ярус был представлен различными кустарниками. Прекрасное место для детских забав, какими я их помню по своему прошлому детству. Можно и шалаш построить и землянку выкопать, и в казаков-разбойников поиграть. Но меня интересовало иное — я искала место для медитаций. В моей ситуации, взрослый разум обязательно необходимо приводить в равновесие, я это почувствовала сразу после первого снисходительного «Гермиона, деточка…». Какая я тебе деточка, у меня три высших образования и научная степень. Были… И это выводило из себя неимоверно. А сосны, природные фитонциды, помогут расслабиться, привести мысли и чувства в порядок, и с новыми силами продолжить играть семилетнюю книжную девочку. Полянку я нашла — сухое место на пригорке меж сосен, довольно солнечное, но можно было найти и немного тени. Место было чудесное, дышалось хорошо, пели птички, слегка шумел ветер, и мне сразу стало легче, даже сил прибавилось. Вернулась я на участок, так же как и ушла, через лаз в заборе, Мэри ничего не заметила, а я уселась на качели под дубом с томиком Хайнлайна, взятого у Роберта, тезки писателя, он, как и я, был любителем фантастики. «Фрайди» назывался роман, и он не входил в подростковую серию, более того, начинался со сцены изнасилования главной героини, поэтому для детских глаз не был предназначен, но я его нагло сняла с самой верхней полки в библиотеке, ну не думали же Грейнджеры, что я не догадаюсь встать на два стула? Роман я помнила из прошлой жизни, один из моих любимейших у автора. Читаю я быстро, даже по-английски, все-таки прошлое изучение языка не прошло даром, и книги мне как раз хватит до приезда родителей с работы. Но планам было не суждено сбыться. — Гермиона, куда ты опять запропастилась? — закричала Мэри с террасы. Я помахала ей рукой, и на всякий случай спрятала книжку за спину. Девица быстрым шагом, почти бегом подошла к качелям. — Джин сегодня будет поздно, просила заехать в супермаркет, купить продукты, собирайся. — Зачем? Мне и тут хорошо, — я совершенно не хотела тащиться в магазин. — Миз Джин велела не оставлять тебя одну, — строго сказала Мэри. Ну конечно, она боится теперь оставлять ребенка, можно и от социальной службы схлопотать, да и в принципе страшно после того случая. Я помотала головой, не соглашаясь с идеей расстаться с книжкой и качелями, — Гермиона, пожалуйста, — Мэри начала давить на жалость, — мы ненадолго зайдем в книжный, выберешь себе книжку. — Ладно, — нехотя согласилась я, — пойду переоденусь. Я слезла с качелей, подхватила книжку и пошла в библиотеку, положить книгу на место. Потом я зашла в уборную, расчесалась, надела джинсы и свитер и спустилась на первый этаж, в гостиную, где меня ждала Мэри. На самом деле, мне было интересно съездить в магазин, но легкая, похожая на каприз, манипуляция позволила мне выторговать себе небольшую привилегию в виде посещения книжного. Мэри ездила на желтом Мини. Это был не тот Мини Купер, который выпускал концерн BMW, начиная с 2001 года, а родной английский Остин Мини Купер, которых было продано несколько миллионов начиная с конца пятидесятых. У Мэри он был 1969 года выпуска. Ценности будущая легенда не представляла никакой и весьма громко тарахтела, будучи машиной не новой. На заднем сиденье взрослому было бы довольно тесно, но мне было как раз. Детские кресла хоть и были уже изобретены, и насколько мне помнится, были уже введены общеевропейские стандарты, но были не обязательны, ведь во многих автомобилях не было ремней безопасности. Я села справа, за Мэри, на всякий случай. Что сказать про английский торговый центр восьмидесятых. А ничего особенного. Мы прошли по рядам со списком, загрузили продукты в машину, а потом Мэри меня отвела в книжный. Подвела аккурат к полке с детскими книжками. Что я там не видела? Для вида взяв энциклопедию по естествознанию, я потопала в канцелярский отдел. Мне были нужны альбомы, ручки, карандаши и краски. Удивительно, но ничего из этого списка у Гермионы не было. Купила я и несколько толстых тетрадок, все-таки пора записать основные вехи канона, пока не забылись окончательно. На память я не жалуюсь, а у Гермионы она и вовсе была эйдетическая, что очень помогало. Со школой мне относительно повезло, я почти ничего не пропустила кроме первой майской недели. Несчастье случилось с Гермионой через пару дней после начала пасхальных каникул. Мне предстояло учиться ещё целый триместр — весь май и июнь, и я переходила на вторую ступень начальной школы, которая закончится когда мне исполнится одиннадцать. Двенадцатого мая меня подбросил до школы Роберт, школа находилась недалеко, минут пятнадцать пешком. Как только я вышла из машины, а у Роба был недешёвый Рейндж Ровер, меня сразу позвал одноклассник, и я вместе с ним дошла до класса. Наблюдение сегодня было моей основной задачей, я боялась выдать себя незнанием элементарных вещей. В основном молчала, отвечала когда спрашивают, не односложно, но и не особенно развёрнуто. Все прошло хорошо, и я почувствовала себя увереннее. Осталось потерпеть пару месяцев и наступят каникулы. В начальной школе Гермиона никаких кружков не посещала, но увидев мой интерес к рисованию, мне предложили пойти в кружок искусств. Там преподавали рисование, пение, театр. Я конечно согласилась. Летом у меня произошел разговор с Робертом относительно учебы, я принесла все А, несколько А+ и заявила, что мне скучно. Понимая, что организм у меня детский, я прикинула предварительно свои хотелки и поняла, что пролетаю как фанера над Парижем. В прошлой жизни я читала много всякого по вселенной поттерианы, в некоторых фиках попаданцы проявляли недюжинные способности к обучению и прокачивали себя к одиннадцати годам до уровня магического Джеймса Бонда, если не круче. Например, тёмный артефакт Вальбурги Блэк, растягивал год на три во сне, и обучал, обучал, обучал. Ну конечно. А потом все младшее поколение Блэков в Хогвартсе балду семь лет пинало. Не верю. У меня проблема была в другом. Мне часть кружков была нужна для того, чтобы прикрыть имеющиеся умения: рисование, проектирование, русский и испанский языки. Душа хотела петь, разум требовал научиться актерской игре, телу нужны были физические нагрузки. Еще необходимо было найти время на медитации и просто побездельничать, читая беллетристику или фантастику. А у Джин были розы, они чахли и сохли, надо было им помочь. В сутках всего двадцать четыре часа, из которых восемь уходит на сон, десять на учебу в школе, включая дополнительные занятия, дорогу и выполнение домашних заданий, пара часов на еду, гигиенические процедуры. На спорт надо минимум два раза в неделю по два часа, а лучше три раза по два часа. В сухом остатке, и не учитывая ту же дорогу, остается сколько? Двадцать два часа в неделю на все оставшиеся хотелки, включая отдых. Ну хорошо, чуть больше за счёт того, что суббота и воскресенье — выходные без школы. А культурный досуг? Я в Лондон хочу, в Тауэр, Британский музей, в Челси на выставку, в Стоунхендж. Маловато времени, чтобы не сдохнуть от переутомления. Роберт, когда я ему изложила часть своих соображений, немного подзавис, особенно от желания ходить на боевые искусства и учить русский язык. Ему французский и танцы представлялись более приемлемыми. Точно! Про танцы я забыла, тоже хочу. «Драмкружок, кружок по фото, Хоркружок — мне петь охота, За кружок по рисованью Тоже все голосовали… …У меня ещё нагрузки По-немецки и по-русски», — вспомнилась мне Агния Барто. На айкидо и русский я его таки уломала, он нашёл мне секцию и репетитора поблизости. На остальное я записалась в школе, танцы отложила на летние каникулы, думаю мне хватит. Душа, которая требовала петь, погнала меня к преподавателю музыки на прослушивание, и вуаля, буду ходить к ней домой по выходным. Отдохну в Хогвартсе, там судя по книгам, нагрузка небольшая.

***

Со спортом сложилось неплохо. На тренировки я ходила сначала дважды, а потом трижды в неделю, ездила на соревнования, изредка побеждала. Идеологию айкидо малышам не преподавали, но мне было достаточно развить координацию движений, иногда я испытывала сложности в этом теле. Годам к одиннадцати тренер заметил мою старательность и начал намекать на профессиональную карьеру. Пришлось признаться, что со следующего года я учусь в частной школе в Шотландии, и ничего не получится. В школе я ходила в кружок искусств, где ставили спектакли, рисовали, пели, короче занимались разным творчеством. Всё на любительском уровне, но поскольку у меня получалось неплохо рисовать и петь, я получала роли в детских спектаклях регулярно. Роберт и Джин не пропустили ни один. Я и декорации помогала рисовать и клеить. С пением мне индивидуально помогала мисс Глэдис Бэнкс, сейчас она работала в школе, но когда-то выступала в театре. Она же давала книги по актёрскому мастерству и поправляла меня, если я была слишком деревянной или переигрывала. Этого было недостаточно, но выбора не было. В девять лет меня приняли в школьный хор и скоро я стала в нем солисткой, одной из трёх. Так что душа моя напелась вдоволь. С испанским мне тоже повезло, он у меня был вторым языком по программе, просто надо было быть чуть лучше других, и задача выполнена, вопросов больше ни у кого нет. Садоводством я тоже занялась. Причём совершенно случайно и волшебным. Дело было так. Примерно через три месяца после моего появления в этом мире, я почувствовала, что мне нехорошо, что-то давило изнутри. Ощущение нарастало, мне стало душно, я вышла в сад. Был конец августа, роза Джин сорта Charles Austin дышала на ладан, готовясь со дня на день помереть. Мне стало её так жалко, она же такая же рыженькая как и я, и у меня случился выброс, прямо в розы. В этот момент я поняла, что это было за ощущение — чувство наполнявшей меня магии. Пока этим процессом я управлять не могла, поэтому стала прислушиваться к себе, и при таком сдавливании неслась в сад, или на своё место у рва. На следующий день розы воспряли и зацвели с новой силой. И цвели до ноября. Джин была в шоке. Я молчала и не признавалась, что это я. Да на меня никто и не подумал. С тех пор я не только отдавала саду магию, но и просто ухаживала за ним в свободное время. Нашел мне Роберт и учителя русского языка. Репетитора звали Никита Алексеевич Озеров. Лет ему было около сорока пяти, и в Англию он эмигрировал лет десять назад по несогласию с действующей властью. В Британии он преподавал мировую и русскую литературу в университете, и подрабатывал репетиторством. Никита был жутким антисоветчиком, если верить ему, то в Советском Союзе действительно ходили в телогрейках, валенках и в обнимку с медведями. Хотелось продолжить шуткой про водку и атомный реактор, но после Чернобыля не стоило. Мы занимались дважды в неделю. Сначала было скучно, потом мне пришлось работать с речевым аппаратом, чтобы улучшить произношение, и это было не просто, русские звуки не давались, хотя по происхождению я все-таки славянка, судя по физиономии. В результате я научилась говорить без акцента, но при Озерове всё равно немного коверкала слова. Он был очень доволен, мы шли быстрыми темпами, и за четыре года занятий, я, по его мнению, должна была изъясняться на вполне приличном уровне. Никита давал мне читать книги на русском и сильно удивлялся, что на следующем занятии я книгу возвращала и просила еще. Я попросила показать мне советские фильмы, он скривился и отказался, сказал, что нечего идеологией голову забивать. Я настаивала, он показал парочку комедий. На занятиях с Никитой я случайно выяснила, чем же мой родной мир, в котором я прожила… неважно сколько лет, отличается от мира в котором я оказалась. И чисто по Хайнлайну, как он описывал в «Числе зверя», оказалось, что в русском языке не было буквы «ё». К слову в английском не ставились точки над «i» и «j», но на это я сразу внимания не обратила, а вот «ё», совсем другое дело. Так прошло почти четыре года, довольно размеренно, но при этом насыщенно, учёба, занятия, медитации, экскурсии. Задачу прикрыть свои умения, я посчитала в целом выполненной. А потом наступил девяностый год…