Доверенное лицо

      В тронном зале сегодня тихо. Да что сегодня — здесь всегда стояла мертвая глушь. Пиковому королю одна отрада — не слышать чужих голосов и не видеть надоедливых лиц. Он грузно сидит на троне под единственной лампой, подпирает голову рукой и думает о чем-то своем.       Если бы еще от них — тех людей — была какая-нибудь польза. Одно дело подчиненные солдаты: сообщат, придут, доложат по существу и исчезнут восвояси — они у Пика по струнке ходили. А другое — клоны. Они непредсказуемые, дикие… и опасные, как бы смешно ни звучало. Пик ведь такой же. Он не может ими управлять, как управляет служащими, оттого вынужден оставаться начеку.       С такими мыслями он, по логике, должен посетить сегодняшний съезд, но не стал из принципа. Зачем лишний раз идти туда и слушать бессмысленную копролалию? Они никогда не уживались — так к чему эти глупые формальности в виде собраний? Наслаждаться тишиной замка на фоне этого казалось лучшей и более разумной идеей.       Но восьмой все возвращался к мысли: «а может скажут что-то важное в кои-то веки», и нехило так напрягался. Не любил он эту паранойю, поэтому даже ей каким-то образом смог угодить.       Ему просто всё перескажет доверенное лицо.       Удивительно, что оно вообще у него было. И что это лицо — такой же клон, как все они. Это и привлекало.       Зонтик с самого начала казался неуместным в этом кошмаре. Так Пик и помечал его ранее: трус, идиот, лишний… наименований было много — все он сейчас и не вспомнит. Суть в том — как он считал, — что такой слюнтяй преимуществ не имел и больше лужи из себя не представлял.       Но мнение изменчиво. В этом случае — кардинально.       Пику трудно назвать момент, когда он разглядел в Зонтике тот самый потенциал. Причем за этим потенциалом скрывались еще и сила, и сострадание, и…надежность. Она сразу выделила шестого на общем фоне.       Способный решать проблемы в одиночку и без огласки Зонтик зацепил конкретно. «Значит, без огласки и разговор вести сможет» — Пик подумал и скоро в этом убедился. Поначалу треф побаивался его, стеснялся чего-то, но спустя время и множество бесед о «всяком разном», привык. И восьмой тоже привык — так они стали… товарищами.       Его-то он сейчас и ждал.       Съезд наверняка закончился, так что Зонтик будет с минуты на минуту. Не то, чтобы Пик надеялся на новую информацию, но и пустить на самотек он это дело не мог. Мало ли.       Он громко выдыхает в пустоту. Выдох разражается эхом по чертогам и напоминает о совершенной глуши. Но еë рушит скрип тяжелых дверей, в которых уже стоял, покачиваясь, Зонтик.       Наконец-то.       — Мы всë обсудили…       Пик поднял голову. Пришедший треф вывел из прострации и переключил все внимание на себя. Выглядил он… напряжённо? Нет, восьмой не мог с ходу это утверждать — просто шестой слишком робел, чтобы войти полностью.       — Отлично, — Пик говорил без особой радости, — Есть что от них?       — Ну…       Дверь Зонтик закрыл, и в зале снова потемнело. Ему стало не по себе, хотя с пиковой темнотой он уже успел свыкнуться. Дело было не в ней. Атмосфера лишь ложилась сверху на недавние известия — от этого крайне неудобно. Шестой медленно плелся к трону, стыдясь даже в глаза Пику лишний раз взглянуть. Остановился он на расстоянии вытянутой руки от императора — тот сел ровно и грозно.       — Эм… новой информации особо не появилось…       И он начал рассказывать то, что было пройдено по кругу раз десять. Мнительность Куромаку, неуместные шутки Вару, отсутствие бубновых — ничего в этом месте не меняется…       — Всё! Не продолжай дальше, — он утомленно потер переносицу, — И так понятно, что время зря потрачено.       Зонтика не нужно просить дважды — он замолкает: позиция Пика понятна. Слишком много лишнего шума и слишком мало чего-то важного… да и треф сейчас действовал так же. Пытаясь грамотно подвести рассказ к главному, он совсем отвлекся…       И теперь не знал, заканчивать ли его вообще.       Прорва неуверенности назрела по этому поводу. Вроде и мелочи, а вроде Пик… его хмурые брови изобразили непонимание. «Тебе не понравится…» — вслух Зонтик не сказал, но выразил всем своим стесненным видом.       — И ещё…       Видя, как треф тупится, восьмой даже заинтересовался. Когда ж такое вообще в отношение собраний было?       — Куромаку спрашивал про тебя, — он продолжил — про твое отсутствие. Но почему-то тебе лично не позвонил…       «И правильно сделал» — Пик уже нафантазировал, как наорал бы в трубку в обратном случае.       — Более того, они начали говорить про тебя что-то… недружелюбное…       И снова пришла мертвая тишина. «Замечательно.» — саркастично пробубнил император, ничего другого от них и не ожидая. Даже несмотря на старания шестого подбирать слова, их смысл никуда не девался и травил, как травил бы тараканов. Как они его в который раз вытравили.       Это обижало. Это злило. Но не в абсолюте, потому что Зонтик все еще стоял перед ним. Переживал заметно, весь мялся и озирался.       Он не хотел задеть — лишь говорил правду. Не в его натуре лукавить. Особенно при виде явно напряженного Пика.       — Что говорили? — Пик тянет Зонтика за воротник, да так, что треф коленом встает на трон.       Восьмому плевать на эти подробности — суть одна. Но узнавать о них из уст Зонтика — другой разговор.       — Они… — он сглатывает и пытается стоять ровно, — они обсуждали, что ты можешь оказаться п-потенциальной угрозой… Мол, «всегда нелюдимый был, страну милитаристскую возвел, так теперь еще и не пришел.» — треф неумело процитировал своего короля и съëжился.       Было не столько смешно, сколько жалко их всех. Клоны боялись его. Пику могло бы это польстить, но не в нынешнем положении. Впрочем, восьмой только промычал и глянул на Зонтика — даже он его сейчас не боится… какая приятная ирония.       — Я хотел их усмирить, потому что собирались мы не для з-заговоров… сказал, что не можем знать наверняка, но… — шестой ерзает и кладет руку на свой берет. Молчит.       — … Что? — зрачки в его глазах загорелись. Он впер взгляд в чужое лицо.       — Они говорят, что ты создан таким… противоречивым. И ч-что близость к абсолютному злу когда-нибудь себя проявит…       Пик хотелось верить, что этот ярлык давным-давно себя изжил, но, черт их побрал, ничего не меняется. У них один аргумент — первичная форма и точно такие же цели, которым, наверное, никто уже не следует. Или это он один так считает. Или он действительно существует только для того, чтобы клыки на них точить.       — Я не верю в это, — Зонтик поборол стеснение и дотронулся до тяжелого плеча, — и ушел я раньше всех, потому что… это неправильно.       Неправильным было, в общем-то, всë с этого момента. Свистящее дыхание отражало уже не ярость. Стоило осознать, что в этом бреду он не один, как настроение изменилось с плохого на… взволнованное, пожалуй. Иначе Пик не обьяснил бы, почему так смотрит на Зонтика.       Его прикосновения всегда ощущались по-другому. Сам треф тоже особенно сейчас — такой кроткий, верный и... красивый в этой полутьме. Из Пика, конечно, плохой эстет, но хороший наблюдатель. И он наблюдал это рвение поддержать, успокоить… только успокоиться уже не мог.       Потому не ждет и обнимает шестого. Замирает. Зонтик дернулся: его затащили буквально полностью на колени, он буквально чувствовал, как его схватили в тиски. Но после решил и сам приобнять. Все-таки дружеские жесты в их ролях на вес золота. А Пику… ему наверняка не хватает.       — Я так неправильно поступаю. Подслушал их, тебе наябедничал… — треф поглаживает чужую спину. Его держат крепко, — да я же шпионил!       Последнее слово осталось патокой на слуху.       Хватка сразу стала настойчивее. Хотелось держать его.       Пик позволил себе улыбнуться и коснуться голубых волос.       — Шпионил. И довольно неплохо. — он заправляет их за ухо. Какое гребаное противоречие.       «Ужас какой!» — все кошмары нового статуса пронеслись перед голубыми глазами. Да, он точно поступил не героически. Но шестой помог товарищу, и даже сейчас, когда император напряжен до кучи, продолжает помогать. Для него Зонтик хороший. Плохих бы не обнимали.       — Но тогда… тогда я должен был дослушать, а не…       — Нет, — Пик откровенно вцепляется в его рубашку, — иначе… ждал бы тебя дольше.       Восьмой не знал, зачем признался, что ждал. Не знал, какого черта дышать стало тяжело. Он ведь не бесится… не поэтому. Может потому что Зонтик… Зонтик все его бешенство на корню обрубает? И сидит смирно, тянется к нему, если не ластится вовсе.       Пик совершенно не против, будь оно так. И почти готов сделать то же самое.       В глухом одиночестве император измучился неимоверно. Может ли это быть оправданием для дурацкого наваждения? Или для того, что он ему не сопротивляется? Пожалуй. Слишком расслабляла эта дрянь.       Пик кладет руки на его талию, тянет к себе без робости. Он настроен серьезно, настроен забрать… или хотя бы почувствовать, как сбивчиво задышал треф. И чувствует это, наверное, слишком близко; Зонтик сам не осознает, как под пикову хватку прогибается.       Это о многом говорило и сразу многое позволяло.       Императора ведет — он подается вперед и вжимается в чужие губы резко и без принципов. Тупые запреты и ограничения изжили себя в ту же секунду — всë усохло в порыве. Всë желало только целовать. Треф вздрогнул и заерзал на его коленях с явной непривычки. Это положение смущало с самого начала, а сейчас сводит с ума и приперает к Пику вплотную. Их зубы стукаются почти в исступлении. Языки переплетаются нелепо, скользко, но с нескрываемым усердием. Зонтик глухо скулит и ощущает его манеру теснить целиком и полностью. Зонтик все понимает, гладя его щеки.       Перед восьмым никогда не возникало ничего доброго, а на такое с его-то нравом и надеяться было грехом. Он же враг, опасный и отстраненный от житейских проблем остальных…враг, который все самое лучшее без боя заполучил. Да чтоб они подавились теперь.       С чмоком треф отстраняется от горячих губ. Голова закружилась от смены обстановки, а воздух успел раз в десять потяжелеть. Он посмотрел на Пика, который сам не свой: томно вздыхает и за что-то переживает. Хмурится.       И как его такого можно было окрестить злодеем?..       — Ты не думай…— он запинается и льнет к нему — ты добрый, очень д-добрый… они просто многого не знают…       — Да пошли они нахер.       И, щурясь, снова целует своего трефа.       Он становится порывистее с каждым мигом. Кусает, потому что больше терпеть не намерен. Никого, кроме Зонтика, который так сладко сейчас мычал ему в рот.       Шестой в этом мычании всю свою преданность выражает. Пику он доверял. Его искренность видно насквозь — она проходится по зубам и яростно вылизывает. Как же восьмой волновался, как же долго в себе это держал…       Треф ему тихо сочувствует и судорожно кладет руки на пикову грудь. Кираса наверняка тяжелая… Может, Зонтика это и не касается, но потрогать, пригреть под ней хотелось неимоверно.       Они снова разъединяются. Дорожка слюны тянется и пробуждает совсем не товарищеские чувства и желания. Напряжение достигло такой точки, что прорывается насквозь самым плотским образом.       Пик смотрит в упор, растерянный и на что-то злой. Он не отстает и тоже трогает его, трогает за талию и поднимается к груди. И ощущать, тереть и сжимать еë ничего, в общем-то, не мешало… кроме совести, которую он благополучно зарыл.       — Мягкий ты… — Пик не замечает, как начинает говорить всë, что думает. Краснеет, — черт… какой же мягкий…       Зонтик выдыхает тихо, готовый податься ближе. Но ближе некуда, поэтому он просто выгибает спину, чтобы дать восьмому потрогать везде. Его мурашит от одних мыслей об этом; какова аморальщина.       Император, кажется, читает это желание насквозь, когда потирает воротник его рубашки:       — Я расстегну.       Неизвестно, вопрос это или утверждение, но Зонтик кивает, а Пик не томит: расстегивает. Глаза снова краснеют, когда вгрызаются в оголяющийся торс, в очертание ребер под бледной кожей. Он все еще не верит.       Жажда коснуться возводится в абсолют — восьмой ей повинуется и берëтся за чужое тело как только заканчивает с последней пуговицей. Его руки холодные. Треф встрепетнулся под ними, как ошпаренный, выдохнул резко и звучно. Тело восприимчиво до черта, императорские пальцы его оглаживают и растирают с особой жадностью, которая назрела за все время отчуждения. Пик не может и не хочет с этим мириться. Особенно тогда, когда цепко хватает его за напряженные соски и скручивает их. Страстно, но не сильно: больно делать он все-таки не хочет.       — А-ах, Пик… — он тянет, сжимая зубы, — хороший… мой х-хороший…       Это «мой» врезалось в дурную голову конкретно. Да восьмой закричать готов «твой, Зонтик, твой», но кое-как сдерживается. Вместо этого тянется поцеловать ключицу, и делает это так нежно, что сам стонет.       Он чувствует нетерпение. Шумное дыхание трефа раздраконивает возбуждение — язык восьмого проходится от выемки на шее до самого подбородка. Чмокает. А потом еще раз, и так Пик выцеловывает до самой грудины, не переставая оттягивать налитые бусины. Боже, и что ему только осталось в таком безобразии.       Зонтик точно подстилается под все пиковы ласки. Мысли не вяжутся, а член в его синих штанах стоически окреп. Чертова пелена. Пелена, с которой он шире разводит ноги и норовит хорошенько потереться обо что-нибудь. Лишь бы не щемило так невыносимо, лишь бы он продолжал напирать.       Но потереться не получилось: шестой толкнулся вперед и повалился на Пика полностью. Голая грудь соприкоснулась с его, скрытой под броней. Пока император недоумевал, треф снова захотел еë коснуться.       — Можешь снять, пожалуйста?..— Зонтик шептал распалëннее, — п-погладить хочу…       Восьмой довольно приветствует его инициативу:       — Могу.       Он отводит руки, оставляя его соски в покое, мычит и тянется к застежкам. С грохотом упала на пол чертова кираса, а за ней — остальной мундир. И все это время треф горячо дышал ему на ухо — Пику секунды не хватило, чтобы на него откровенно повалиться. Слишком большое исскушение.       Шестой сразу же сориентировался и дотронулся до обтянутых черной тканью плеч. Сейчас каждый мускул в императоре был напряжен. Зонтик это чувствовал, когда проходился пальцами вдоль груди и щупал рельеф пресса даже сквозь водолазку. Дыхание сбилось. Он остановился: от этого факта внизу дернуло, а может вообще потекло. Его тело, его нетерпение, его взгляд в самые недры… треф цепенеет.       — Вот так, — Пик откидывается на троне, — Погладь еще.       Конечно он погладит, погладит так, как восьмой только захочет. Руки дрожат и скользят вдоль талии, до ребер, к животу… его сердце, казалось, везде стучало одинакого сильно. Пик позволил себе быть куда уязвимее и податливее. С Зонтиком можно, он сделает хорошо. Он все хорошо делает.       — Тебе нравится?.. — в горле у шестого пересохло.       Император не отвечает, но мычит так, что все становится ясно.       Мог ли тогда и треф позволить себе чуточку больше? Ведь он очень пристально смотрел сейчас вниз. Стоит здесь не только у него. Это и успокаивало, и, блин, возбуждало — Зонтик громко сглотнул. Стыдно. Он и так дел натворил: прошпионил, изъерзался тут, а теперь хочет… в наступление перейти. «Если и быть наглецом, то, пожалуй, до конца…» — в голове мелькает бессовестная мысль. Треф даже не пытался ее отбросить.       Руки скользят вниз увереннее. Одна из них резко опустилась к ширинке и сильно надавила на чужой член.       — Ох, бля-ять! — взвыл Пик мгновенно.       Глаза загорелись. Тормоза слетели. Смущенный Зонтик, отдернувший руку, прекрасно знал, на что шел.       Император стал серьезен и мгновенно припер его к себе. Соблазн велик до исступления — восьмой потер голый живот, в котором тотчас все задрожало. И, будь оно несчастно, задрожит сильнее.       — На равных давай… — он сразу нащупывает бугор меж трефовых ног. Проще говоря — парирует, и гораздо напористее.       Из Зонтика вышел громкий, тягучий стон, который еще секунды три от стен отскакивал. На контрасте с тишиной это завело дико — Пик был безумно доволен. Треф так раскрепостился с ним, осмелел… или, как бы сказали клоны, «попал в руки абсолютного зла». Может и так. Однако шестой сейчас поскуливает никак не от злости, тянется к его прикосновениям не от безграничной ненависти. Разве это плохо, что ему хорошо? Нет.       — Что, так хочешь? — император спрашивает и интенсивно мнет его стояк.       — Похоже, что да-аа…       — Похоже? — уточнил Пик нарочно.       Зонтик сразу застеснялся — сжал влажные губы в тонкую полоску.       —… хочу, — признается, — пожалуйста… — и все толкается в несчастную руку.       Он готов и дальше упрашивать, но император вовремя его затыкает. Потому что от такого жалобного тона и брюки недолго испачкать.       — Молчи! — восьмой очень настойчиво прижимает ладонь ко рту трефа, — Не надо, я понял. Подожди…       Хотели они, в принципе, одинакого. И Пик как правитель сделает все по красоте, возьмет его прямо здесь, на гребаном троне. Теперь, когда он смотрит на такого Зонтика, это чуть ли не его прямая обязанность.       Ширинка расстегнулась. Восьмой резко спустил с трефа штаны с трусами, так что его член буквально выпрыгнул из них, пульсируя нещадно.       Шестой как мог прикрыл свое красное лицо… стыдно стало за эту каменную эрекцию, когда сам он…       … «нежный… — так несвойственно для себя Пик описывает его — и горячий, безумно горячий, чёрт его возьми…». Император с радостью станет для Зонтика этим чёртом. И погладит, и схватит его ствол так, чтобы скулил от удовольствия во всю силу. И треф скулит. Пик дрочит ему медленно, но с усилием; так, что у самого в паху заболело. Голубые глаза сияли и чего-то стеснялись постоянно, отчего тяга расцеловать это лицо стремительно росла.       Сердце норовит сломать ребра. Он наскоро смачивает пальцы, а потом опускает их к ягодицам. Они проскользнули к лобжинке и очень деликатно коснулись дырочки, увлажняя и поглаживая на пробу. При виде стесненного трефа эти касания неволей стали интенсивнее — восьмой хрипел и тычился в него подушечкой. Шестого обдало горячей дрожью, стоило Пику вторгнуться.       Палец входил туго. Чувствовать что-то внутри Зонтику непривычно до греха. Он прижимался и постанывал, пока Пик разрабатывал, раздрачивал и целовал его. Да в жизнь он не был таким трепетным. Все дышит, нежит и льнет — безумие настоящее в сравнении с ним обычным.       — А-ах…— дыхание сбивается, — что же подумают, если узнают... если бы они только увидели…       «Этого еще не хватало!» — император негодует и пропихивает в трефа второй палец.       — Никто не увидит, — и слышит томный вздох, — мы тут вдвоем только. И пускать кого-то сюда я не намерен.       Ради справедливости, он не злился, а прекрасно шестого понимал. Как бы ни были клоны осторожны, кто знает, когда они и Зонтика так обсуждать будут.       Он по-свойски его чмокает.       Поцелуи сильнее горят на лице, а внутри все тянет и сжимается. Постепенно к пальцам он привык. Треф, может, спятил, но теперь подсознательно хочет насадиться на них сильнее. Или уже не на них, будь оно проклято. Щеки снова предательски краснеют.       — Не сдерживайся, — Пик командует.       Если Зонтику позволено — Зонтик примет и будет стараться. Он двигается провокационнее, так что внизу все хлюпает, хлюпает и умоляет о большем без слов. Пик жадно облизывается: все прекрасно видит. Тесные штаны в попыхах скользят вниз. А когда соскальзывают, рука тотчас пленяет и как следует натирает твердый член — жилки на нем взбухли неистово.       Он вставит. Наяву вставит, потому что и в фантазиях водить концом по его тугому анусу восьмой не смел. А сейчас наглеет, требует и смущается: очень настойчиво просится внутрь. И под томные вздохи туда входит.       Видеть, как треф сразу весь сжался — волшебно. Причем сжался везде — от зубов до самого зада, который Пик усердно гладил. Его потряхивает, Зонтика потряхивает — это уже не списать на деловые отношения.       — Ах, Зо-онтик, ко мне иди!       Пик тянет — они прижимаются грудь в грудь. Какой же шестой милый, какой горячий… весь содрогается, привыкает к нему… Эта стойкость восхищает императора — он целует трефа в губы еще крепче, чем целовал до этого.       Как же узко и мокро. Перед искушением в лице Зонтика восьмой точно сдает позиции, а вместе с ними и всего себя. Таз двигался сам по себе, механически, словно так и надо было всегда, а шестой стонал, не разрывая поцелуя. Так уверенно. Даже когда трахают, первый раз трахают, он остается нежнее самого нежного шелка.       — Пик, Пик, милый мой… — бормочет как будто бессознательно.       За «милого» — Зонтик думает — в иной ситуации он получил бы как следует — перед ним все-таки сам император всея Пиковой Империи, живая опасность, которая сейчас хрипит и блаженно поджимает ушки.       Но в этой треф, кажется, попал в цель.       Пик скуксился, изнеженный до предела. Слишком, блять, жалобно, но он ни о чем не жалеет. Он хватает. Зонтик всегда такой добрый, всегда понимает и принимает — даже сейчас голову вскидывает, чтобы восьмой зарылся в его плечо. Утробное мычание выходит с горячим воздухом и щекочет чужую кожу. Император всю свою власть за этот миг продал.       Никогда бессилие не казалось таким сладким. Тело короля горячее адского пламени, а капля пота, стекающая по виску, выглядит на нем слишком соблазнительно. Сюр.       Его горячий член распирает, зато с каким чувством, с каким непостижимым желанием. Восьмой ведёт носом вдоль его шеи, а когда бьется яйцами о нежную кожу ягодиц — кусает с воем. Как глубоко, как же он глубоко. Пик почувствовал слишком много и сильно, поэтому не уследил за тем, с какой силой впились его зубы.       Он опомнился только тогда, когда Зонтик взвыл во весь голос: что низ, что шея — все у него реагирует, жжет и пульсирует. Пик поспешил отцепиться и чмокнуть ранку в изнинение. Да чтоб он еще раз так бессовестно в него вбился…       Хотя даже если бы вбился…шестому нравилось.       Его попытки осторожничать казались Зонтику... милыми. Пик зализывал место укуса медленно, нежно; но бедра держал с лютым напором. Трефу это и нужно. Напор.       Восьмой делал все по-правильному настойчиво, даже когда не до конца понимал, что именно. Поэтому шестой неволей хотел ведать все его возможности. Чтобы император показывал, как сильно вверяется, как среди всех выбирает именно Зонтика. Чтобы не жалел ни капли своего характера.       Треф двигал бедрами ему навстречу, терся крепким стволом о чужой живот, мычал робко, но требовательно. Хотя куда уж больше: они и так почти слиплись.       — Тише, любовь моя. — Пик шепчет, поглаживая внутреннюю сторону бедер своего нетерпеливого.       Зонтик замер.       — Что?..

Что?!

      Глаза покраснели в какой-то растерянности. Нет, так называть нельзя, совершенно нельзя. В каком-то оцепенении Пик резко хватает его член.       — Тише, говорю!       И сдавливает, чтобы Зонтик снова заскулил. Как очевидно, как же все очевидно стало в его действиях. Слишком рано и искренне. Слишком, блять, хорошо. Их союзничество, на самом деле, никогда так и не называлось. Хотя бы с этого момента, когда Пик ласкал шестого в открытую, сжимая его пульсирующий ствол в попытках отвлечь. К черту.       Они оба уже на пороге того, чтобы кончить.       И все-таки император поможет ему в этом с превеликой радостью. Потрет, толкнется, чмокнет куда-нибудь в висок… да чтоб всегда он его так чмокал. И чтоб Зонтик не подумал ненароком, что Пик из ума выжил. Любит просто, а теперь открылся сдуру, даже если чувства никогда выражать не умел.       Нежные трефовы руки убирают прядки с его лица. Не упускают возможность потрогать щеки, погладить их перед тем, как снова расцеловать. Император краснеет и выстанывает все сидящие в горле сомнения. Он содрогается. Он что-то кряхтит неразборчиво. А Зонтик продолжает так, будто норовит изнежить окончательно.       Впрочем, он добился своего.       Любовь брызжет из всех щелей, и все для того, чтобы Зонтик знал, что с ним вытворяет. Любое его появление в поле зрения желтых глаз, любое действие с момента содружества взращало в Пике что-то необратимое. Что-то страшное поначалу. Только сегодня восьмой понял. Он все разом излил в трефа, забывшись и, наверное, провинившись.       Внутри пульсировало и жгло; у шестого не оставалось сил с этим бороться более. Да и когда перед ним выдохшийся Пик, который умудряется с такой силой дрочить ему, — сдерживаться конкретно невмоготу. Остается только упасть без сил и кончить с тихим вздохом в пикову умелую руку. Так обессиленно и блаженно, что Зонтик готов навсегда в его хватке остаться.       По телу проходит горячая дрожь: семя струйкой вытекает из ануса и щекочет кожу. Перед глазами играют пятна фиолетовых оттенков — Зонтик поднимает голову и смотрит вперед, на Пика. На его скривившееся в неге лицо, на его вздымающуюся грудь, к которой треф притискивается. Их потные тела обмякли, пока воздух убаюкивающе маячил над головами.       Хотелось что-то сказать, как минимум потому что восьмой слишком трепетно его поглаживал. Будто, сидя на собственном троне, любому вдоху Зонтика внимал, любой оценивал. Будто переживал за что-то очень.       Но Пик влек шестого в любом виде: злой, возбужденный, смущенный и обессиленный. Когда-то о влечении и подумать было странно — Пик вызывал страх, да и Зонтик не был таким смелым, как, например, сейчас.       Сейчас...когда Пик такой нежный, такой взволнованный, он наклоняется и робко целует его в лоб.       — Люблю тебя…       Любит. Тоже любит.       Император заметно вздрогнул, приободрился и посмотрел на Зонтика многозначительно. Он устало тянет шестого к себе и смело к нему ластиться, как сонный кот… как кто-то такой же любимый и уязвимый. Зонтик каким-то чудесным образом смог найти к нему подход, да ещё и принять его нелюдимого.       — Попозже в покои тебя отведу… — говорит хрипло и заботливо, — Отдохнуть надо.       Шестой согласно мычит и зарывается носом в его спутавшиеся волосы. Их дыхание приходило в норму — в замке стало так спокойно, как никогда, наверное, не было. Все былое напряжение и одиночество рассеялось в жарких вздохах. Все переживания остались вместе с клонами на втором… даже на третьем плане. Звучало слишком ванильно, но удивительно точно в их положении. Самой главной их проблемой было… дойти до покоев, пожалуй; а остальное значение уже не имело.