Ее лучшая версия

Черта правильности размывалась, терялась, становилась еле заметной дымкой на фоне новых ощущений, таких ярких, что Сакура с трудом различала суровую действительность и наваждение. Она так далеко от дома, но не была пленницей. Попроси она Итачи вернуть ее домой, он сделает это. Но она потеряет его навсегда. Возможно, и себя тоже. Рокировка ценностей в ее сознании ей нравилась. Она чувствовала себя так свободно и легко, как не чувствовала в кругу друзей и родных. В месте, где она всегда была только частью. Мысли о Саске превратились из тоски и ностальгии в светлый искренний интерес. Она не раз представляла, что он сейчас делает, о чем думает, чем живет. Какие у него идеалы и принципы спустя столько лет с их последней встречи. И в этих мыслях больше не было тревожного и нервного желания узнать, сколько раз в день он думал о ней и в каком контексте. Больше нет. Случайно или намеренно, но Итачи поселил в ее голове новое желание - акцентировать внимание на своих чувствах, слушать их, впитывать. Жить полноценной жизнью без долга и обязательств, без чувства вины и ответственности. Коноха была ее отдушиной и крестом в равной доле. Она давала и отбирала, заставляла терпеть и страдать во имя высшей цели, описать которую никто не в силах. Но все знали, что она существует. Заветный путь ниндзя, у которого нет начала и нет конца. Сейчас она понимала, почему Цунаде так отчаянно избегала поста Хокаге. Она не знала, за что сражаться. И то, что та отошла от титула весьма рано говорит об одном, - она до сих пор не знает. Какаши, травмированный своим темным прошлым, хочет наивно защитить всех и вся, зная, что все равно не сможет это сделать. И Наруто был точно таким же. Но это их мотивирует, заставляет вставать по утрам, спасать слабых и сражаться с сильными. Что мотивировало Сакуру, она не знает. Уже нет. Раньше каждое ее действие сопровождалось мыслью: «А что скажет Саске?». Она так долго представляла его своеобразным жюри в своей голове, что это стало привычкой. Смотреть на себя его глазами. И никогда не получать идеального результата. Это касалось внешности, тренировок, знаний, круга общения. Она не представляла жизни без призмы его мнения, которое скорее всего она бы и никогда не узнала. Куноичи уже давно перестала быть Сакурой, стала тенью себя самой, живущей ради неполученной оценки от человека, который и не хотел ее оценивать. От начала и до конца жила ложными фантазиями с ложными чувствами и ложными ожиданиями. Но не сейчас. Идея вернуться домой становилась слабее с каждым часом. Нет, с каждой минутой, проведенной здесь. Она ощутила весь мир на своей хрупкой ладони. Рядом с преступником, о котором слагают легенды. Казалось бы, чем может заинтересовать куноичи жизнь в изгнании? Ответ до смешного банален - изгнанием. Здесь ей не нужно доказывать, не нужно выслуживаться, не нужно участвовать в вечных политических распрях между странами. Не нужно думать о силе и слабости. Граница нормы размыта. Она наконец может начать с нуля. С себя.   Сакура вышла на поверхность через неделю после той ночи. Ночи, когда ее чувства и эмоции взяли верх над разумом. Когда она позволяла скользить по своему телу своими же глазами. И видеть не менее голодный взгляд нукенина за собой. Стыд и неловкость больше не имели значения. Она получила то, что хотела. Пусть и не в полной мере. Наплевала на высшую цель в угоду самой себе. И это было чертовски приятно. Сакура ожидала чего угодно после событий их до ужаса странной близости, при воспоминании которых низ живота сводило в истоме, щеки покрывал румянец, а грудь вздымалась для глубоко рваного вдоха. Она ожидала неловкости, тишины, дистанции. И ничего из этого не случилось. Итачи был сдержан, но все равно продолжал ночевать в ее комнате, потому что она просила. Позволял себе обнимать ее, целовать даже, когда девушка уже проваливалась в сон, она чувствовала мягкие теплые поцелуи на лбу и скуле, почти целомудренные. Почти. Постель впитала его запах до каждой крохотной ноты. Она чувствовала его тепло, когда засыпала в одиночестве, зная, что он неизменно придет. Она сквозь сон чувствовала бархатные касания его рук к телу. Сакура словно попала в горячую карамель, тягучую, оплетающую каждую ее конечность. Подозрительно сладкую. Итачи был везде и сразу. В ее голове, мыслях, чувствах. Даже в ее сердце, как оказалось, нашлось для него место. Пусть и не такое большое. Ощущение временности развязывало ей руки. Она могла сморозить какую-то откровенную глупость и не чувствовать себя неудобно. Могла сама подкараулить его и обнять за шею, не дожидаясь подобных ласк с его стороны. Могла встать на носочки и сама потянуться к его губам, не боясь быть отвергнутой. Пусть он и не позволял углублять поцелуй, никогда не был против краткого, но крепкого прикосновения губ. Единственное, что она так и не смогла сделать - сказать ему. Сказать, что хочет остаться. Но расставание - единственный их удел. Как бы не была благосклонна сама судьба, она не сможет изменить то, что уже случилось. Не сможет обелить запятнанное прошлое Итачи, не сможет стереть память всей Конохе о событиях пятнадцатилетней давности. Их два мира встретились, но не пересеклись. Предчувствие близости преследователей, кем бы они ни были, ощущалось холодом в районе затылка и тяжестью под ребрами. В голове раздавался приглушенный тик обратного отсчета, несуществующего, но до боли явного. И последний финальный «так» раздастся скоро. Слишком скоро.

***

Осень в стране Огня была насыщена яркими красками. С непривычки куноичи постоянно жмурилась, но сквозь слезы смотрела на обилие цветов - красных, оранжевых, желтых. Итачи был слишком темной фигурой на фоне пестрого сентября. Сознание куноичи ни в коем случае не назвало бы его лишним. Скорее - атипичной частью. Сакура не заметила, с каких пор нукенин является деталью ее привычного мира. И с каких пор бывшее убежище Акацуки стало привычным? Тем не менее здесь, среди высоких скал и деревьев она чувствовала себя дома. А Итачи, всегда шедший рядом, стал столпом ее безопасности. Как и планировалось, они устроили спарринг. Хотя все это больше было похоже на прелюдию. Сакура впервые спарринговала... свободно. Ее движения стали плавнее. Брови не сводились к переносице, как было раньше, когда разум каждый новый удар осуждал свою владелицу за недостаточность силы, знаний. За бесполезность. Даже, когда напротив стоял гений клана Учиха, обладающий мангеке шаринганом. Она не боялась его реакции, не боялась своей ошибки, не боялась проигрыша и победы. Она просто спарринговала, не думая о цели боя и его результатах. Она позволила себе накопить чакру в кулаке несколько раз, зная, что этот удар будет отражен. Шаринган видел каждое перемещение ее чакры. На это и был расчет. Ведь, если он отразит удар, неизменно прикоснется к ней. Так, в один из выпадов, Итачи увернулся, прижимая ее к стволу дерева, заводя обе руки над головой. - Этого добивалась? Каким бы шуточным их поединок не был, он несколько раз действительно чуть не попался под ее удар, наполненный разрушительной чакрой самой Цунаде. Его тяжелое дыхание обжигало губы девушки, которая даже приоткрыла рот в надежде поймать его выдох в свои легкие. - Почти. - Прошептала она и потянулась за новым поцелуем, которых сегодня, по ее мнению, было крайне мало. - Неужели думаешь, что все будет так просто? - Итачи увеличил дистанцию совсем немного, остановившись в сантиметре от ее губ. - Нет, но мне же нужно обмануть твои глаза... чем-нибудь непредсказуемым. - Сакура игриво улыбнулась и ударила его коленом с крошечным запасом чакры в пресс. Даже такого удара было достаточно, чтобы дистанция между ними увеличилась на несколько метров. Итачи улыбнулся, отрицательно покачивая головой. Скорее не ее уловке, а своей невнимательности. Куноичи делала его до ужаса мягким. И тем не менее проявлять свою похороненную мягкость к ней было приятно, необходимо, естественно.

***

К отрядам Анбу, искавшим куноичи, по приказу Хокаге добавили по одному ниндзя-медику. Прошло слишком много времени, чтобы наивно думать о полном здравии пропавшей. По просьбе джинчурики вся оставшаяся четверка Великих Наций присоединилась к поискам. Ситуация осложнилась. Об этом убежище, ранее принадлежащем Акацуки, никто не знал. Это белое пятно на карте позволило им выиграть фору. Но оборвавшийся след куноичи все равно рано или поздно столкнет их лбами. И этого столкновения допустить никак нельзя. Итачи постоянно рисковал. Он рисковал, тренируясь с ней на открытом пространстве. Рисковал, заказав в лавке обмундирования шиноби платье и женский комплект коноховской формы. Рисковал даже банальным нахождением на одном месте дольше недели. Его инстинкт бегства за годы постоянного преследования атрофировался до неузнаваемости из-за появления в его жизни бедной несчастной куноичи, неприлично юной и неопытной, запуганной и стеснительной, пусть и чертовски сильной и умной. Произошло ровно то, чего он так боялся. Он привык. Привык к ленивым утренним объятиям, привык к коротким чмокам в щеку. Привык к рукам, оплетающим его на протяжении всей ночи. Привык к вспыльчивости, которая румянила ее щеки и сводила руки в кулаки каждый раз, как у нее что-то не получалось. Привык к мысли о том, что она находится рядом с ним. Должна находиться. Привык смотреть каждую ее мысль, каждое воспоминание, о котором она думала или мечтала. Привык видеть себя в этих мыслях, до теплоты в груди перебирал каждое мнение, которое касалось его самого. И с удовольствием отмечал, когда оно становилось сильнее. Он замечал каждую перемену в ее сознании. Он заметил, как любопытство к нему сменилось четкой привязанностью. Как по-детски невинный флирт сменился разгорающейся страстью. Как простая нужда в безопасности сменилась необходимостью быть рядом. Он растаял, когда увидел мысль поцеловать его, первой. Видел, как она переминалась с ноги на ногу и неизменно прикусывала губу от волнения. Ему хотелось растечься, распасться на атомы от удовольствия и ненависти к самому себе за то, что в его груди что-то екнуло, дернулось от чувств Сакуры к нему. Он был околдован этой девушкой, словно сам был погружен в гендзюдцу. Как будто ее зеленые глаза отразили мангкеке на него самого. И он, подчиняясь ее воле, сам приблизился к ней и поцеловал, сказав, что она может делать это сама, если захочет. И, черт, она хотела. И тогда началась самая настоящая проверка на прочность. Проверка выдержки, терпения и собственных убеждений. Итачи эгоистично нравилось видеть все новые и новые горизонты ее дозволенности. Ему нравилось сдерживать самого себя, потому что он чувствовал с каждым разом все больше. С каждым неуглубленным поцелуем под ребрами что-то скребло, что-то живое, кажется, это раньше называлось душой. С каждым прерванным прикосновением под ее одеждой пальцы ломило в желании прикоснуться снова. Когда они читали, и девушка сама забралась к нему на колени, обеими руками массируя его плечи, он и вовсе забыл, как дышать. Позволил маленьким пальчикам спуститься по груди, огладить торс и пробраться под водолазку на кипящую от жара кожу. Не успел он попросить ее остановиться, как девушка подняла руки в капитулирующем жесте, игриво ему улыбаясь. Ей и самой нравилась эта игра. И она каждый раз нарушала ее правила. В зеленых глазах прыгали искорки радости с каким-то беззаботным детским весельем, нижнюю губу она прикусывала слишком часто, до одури часто. Рядом с ней ему всегда приходилось держаться. Хотя, признаться, он не винил себя за те разы, когда все же позволил себе сделать это. Сделать то, что хотел. Его желания уже давно ограничивались базовыми инстинктами и физическими потребностями. Но сейчас... Сейчас он чувствует пожар каждой клеточкой тела, к которой она прикасается, даже не подозревая о своем легкомыслии. Чувствует, насколько сильно и забвенно растекается его эго, когда сквозь сон она выстанывает его имя и успокаивается, лишь прижавшись к его телу. Чувствует, как слюна на языке густеет только от одной вишневой ассоциации с ее именем. И как тяжело бывает оторваться от ее губ, не позволяя углублять их редкие поцелуи. Итачи никогда не откладывал дела на потом. Но в случае с Сакурой он превысил все разумные сроки, нарушил все обещания, данные самому себе. В деревне начали проводиться рейды, допрашивали всех и каждого о девушке и любых подозрительных людях, которые могут привести к ней. Его уверенность в том, что он стер память каждому, кто мог ее видеть, дала трещину. Малейший повод, и джинчурики прибежит сюда, размахивая всеми девятью хвостами. С режимом мудреца и биджу найти Сакуру даже под слоем из сотни барьеров не составит труда. Вещи первой необходимости были собраны еще несколько недель назад. Они лишь ждали, пока их владелец выполнит свое обещание - сотрет куноичи память, заменит ее воспоминания, подселит парочку схожих фактов в головы нескольких местных сельчан и исчезнет так, словно они никогда не встречались. Но сердце, явно отвечающее сейчас за действия тела, упорно игнорировало каждую мысль о фаталистичном сценарии. Он даже наложил еще один барьер гендзюдцу на случай, если все предыдущие уровни защиты будут сломаны. Пока Анбу будут ходить кругами, у них будет в запасе около десяти минут. Но для чего?

***

Запах подгорелой рыбы вернул Итачи в реальность. Он прислонился спиной к стене импровизированной пещерной кухни и старался не влезать в процессию приготовления ужина, которую куноичи со всей ответственностью взяла на себя. Оказывается, кулинарные способности Сакуры были куда ниже ее уровня владения мед-ниндзюдцу. А точнее, полностью отсутствовали. Пытаясь одновременно жарить рыбу в медовом соусе и варить рис с овощами, абсолютно все вышло из-под контроля. Кастрюли и сковороды звонко гремели, периодически пропуская в череду звуков недовольное пыхтение куноичи. Итачи не сдержал смешка легкого, практически неслышного, но не для нее. - Веселишься? - Харуно сразу же повернулась. Брови и губы от вспышки гнева превратились в ломанную тонкую линию. Ее руки до побеления костяшек сжали край каменной столешницы так сильно, что послышался треск. Итачи медленно подошел и встал практически вплотную, заглядывая за ее плечо на потерянные кулинарные шедевры. Он повидал на своем веку так много, но, чтобы так по-живодерски обращались с рыбой... - Ужин не спасти, да?   Нукенин перевел на нее взгляд ониксовых глаз и кивнул. Все, что он годами убивал в себе, так удачно сосредоточилось в случайной девушке, случайно попавшей в беду и случайно любившей его брата. Мыль о последнем здорово одергивала его от точки невозврата, от горизонта событий, который он пообещал себе не переступать. - У нас осталось данго, ты же любишь сладкое? Она прекрасно знала, что любит. И, как истинный джентльмен, всегда брал ей порцию, когда хотел полакомиться чем-то сладким. Но, увы, куноичи не так сильно разделяла его вкусы, радуя себя им лишь иногда за кружкой чая. Но сейчас она явно решила поиграть на его нервах. На нервах и сдержанности. Сакура, смотря ему прямо в глаза, протянула руку в сторону. Открыла контейнер, и достала из него одну палочку с тремя шариками данго, щедро политых соленой карамелью. Прикрыв глаза, она слизала тягучую карамель с одного из шариков и откусила маленький ломтик, медленно его пережевывая. Нукенин не мог отвести взгляда от ее губ, блестящих от сахара, кое-где запачканных коричневым пятнышком карамельного топпинга. Когда куноичи открыла глаза, перед ней на смену черному ониксу появился багровый шаринган, который, к несчастью его владельца, запомнил каждую толику движения, каждый оттенок удовольствия на ее лице. Сакура принялась облизывать губы в надежде собрать остатки карамели, но ее прервали. Итачи медленно поднял ее за подбородок к своему лицу. - Сделай это еще раз. Медленнее. Ее сердце пропустило удар. Глаза неотрывно смотрели в его алые, пока руки сами собой поднимали к лицу данго. Ее шалость медленно, но верно приобретала масштаб неминуемой катастрофы. Как бы она не сопротивлялась, губы приоткрылись. И, последний раз облизнувшись, она высунула язык и прошлась по шарику еще раз, дольше, сильнее. Карамель с ее языка текла на пол, на ее губы, на подбородок. И за каждой тягучей каплей неотрывно следил он. - Возьми шарик в рот, Сакура, но не полностью. Ее щеки уже горели пурпурным румянцем, тело потяжелело от накрывших ее эмоций, бедра захотелось свести от возрастающего возбуждения. А спину хотелось выгнуть настолько, чтобы наконец коснуться его торса, который сейчас, казалось, находится непозволительно далеко от нее. Куноичи выполнила его просьбу, зажав шарик во рту. Багровые глаза бегали по лицу девушки, неизменно возвращаясь к ягодным блестящим от облизывания губам, держащих в букве «о» сладость. Итачи наклонился к ней и медленно, смотря прямо в глаза, откусил половину шарика, мельком мазнув по ее губам своими. Сакура рвано выдохнула, поедая свою порцию. Нукенин приблизился настолько, что девушка вжалась в столешницу, упираясь двумя руками в его грудь. Он собрал остатки карамели с уголков ее рта большим пальцем, остановившись на нижней. Итачи, наклонившись опасно низко, дыша прямо в ее липкие от сахара губы, спросил: - Чего ты хочешь, Сакура? Связь с реальностью оказалась окончательно потерянной. Сердце отбивало чечетку по паркету ее грудной клетки. Она наконец позволила себе сжать бедра, вызывая волну удовольствия по телу, от которой рот предательски приоткрылся в томном выдохе. Большой палец Итачи соскользнул по влажным губам внутрь. И куноичи тут же провела по нему языком, слизывая карамель. В ее глазах он увидел заметно потемневший изумруд, покрытый пленкой первобытного вожделения. Румянец забрал в свои владения ее щеки и кончик маленького носа, покрытого бледными веснушками. Итачи прикрыл глаза и нахмурился. Убрал руку от ее рта. Но только для того, чтобы обхватить ее бедра и посадить на каменную столешницу. Когда ноги Сакуры резко оказались разведены, она вздрогнула. И ахнула, когда между ними появился Итачи, намеренно не прижимаясь к ней вплотную. Он до синяков сжал ее бедра в попытке сдержать самого себя, вернуть утраченное самообладание, вернуть контроль, который утекал бурной рекой из его сознания. Алое платье девушки задралось достаточно, чтобы он увидел острую тазобедренную косточку под тонкой тканью тренировочных шорт. Одна рука тут же скользнула вверх по бедру, на талию, большим пальцем надавливая на косточку. Сакура дернулась, но не оттолкнула. Подняла руки с его груди, оплетая шею, прижимая как можно ближе. - Сакура... - Предостерегающе начал он. - Ты сказал, что я могу делать то, что хочу. Я хочу тебя, Итачи. Он ненавидел себя за то, что именно сейчас ощущал себя живым. Рядом с девушкой, в чьей голове устроил самый настоящий хаос из бескорыстных эгоистичных целей. Рядом с девушкой, в которую влюблена сама Коноха, его родина. Рядом с девушкой, которая беспросветно любит его брата. Рядом с той, с которой он не может быть ни в одном из существующих миров. И, даже если он осмелится, - это придется миру на погибель, он уверен. - Я хочу остаться с тобой. - Сакура подняла ладонь к его лицу и мягким, нежным движением огладила щеку. - Здесь я чувствую себя... полноценной... - Я не позволю тебе загубить свою жизнь. Рядом со мной ты обречена на это. - Тихо ответил он, прислонившись губами к ее лбу. - Ты подарил мне свободу. - А твое сердце? - Ладонь с талии переместилась под грудь, вбирая в себя каждый удар быстро бьющегося сердца куноичи. - Оно принадлежит другому. - Твое и вовсе разбито. Так какая разница между нами? Никакой. Разницы между ними не было вовсе. Два поломанных жизнью человека, не имеющих четкого настоящего и не планирующих какого-то будущего. Итачи ничего не хотел. Его «желания» утратили возможность быть желанными. Но сейчас он просто задыхался в нетерпении. Откуда-то вновь взявшееся чувство справедливости лукаво твердило, что Коноха ему обязана. Весь проклятый мир шиноби ему обязан. И встреча с ней разве случайность? Встреча со сломанной девушкой, безответно влюбленной, с множеством комплексов, страхов и лживых обязательств перед деревней, которая, не изменяя своим традициям, будет использовать ее до последнего как ломовую лошадь. Как использовали его, а после списали со счетов. Нукенин был готов поклясться, что перерезав свой клан катаной, вырезал свое сердце и оставил там, в комнате со своими отцом и матерью, преклонившими перед ним голову. Он не был способен на любовь. Лишь на больную безумную привязанность. Даже сейчас он испытывает чувства к девушке, сломленной, разбитой и несчастной, желающей предпочесть общество преступника в мрачном убежище, чем вернуться в Коноху, которая всегда была пределом его мечтаний. Отнять ее у них будет соразмерно его бремени. И он отнимет. Сакура коснулась губами его шеи, покрыла короткими сухими поцелуями от основания до скулы. Итачи прикрыл глаза от такой нежной, невесомой ласки. Внутри него росло что-то темное, чертовски жадное до сидящей напротив девушки. Оно оплетало своими щупальцами его ребра, пронзало его легкие так, что ему стало тяжело дышать. Наконец дошло до черствого сердца, сжимая до тупой боли. Он был болен. Черт, как же он был болен. И ему уже было жаль Сакуру, которая так бездумно бросилась в его руки, отдавая всю себя. Даже мысль о Саске, который отвергал куноичи множество раз, сейчас только подстегнула животное черное нутро, единственным желанием которого было... - Пути назад не будет. - Итачи мягко взял ее за шею и поднял лицо к себе. - Я не хочу отступать. И вот она, точка невозврата, оставшаяся за кормой его темных желаний. Он поцеловал ее. Губы девушки были липкими от сладости. А язык был покрыт тягучей карамельной слюной. Итачи несколько раз прошелся по нему своим и издал томный, длинный выдох. Сакура заерзала на месте. Ее коленки то и дело гладили и сжимали его бедра, так и прося прикоснуться к ним. И он прикоснулся, сразу же погружая обе руки под разрез платья, обжигая теплую нежную кожу. Нукенин дернул Сакуру на себя, вплотную прижимаясь к ее промежности, от чего девушка судорожно выдохнула и прикусила его губу. Одна его рука уже переместилась на спину, принимаясь медленно расстегивать молнию платья. Градус поцелуев стал невероятно высоким. Губы и подбородок обоих блестели от слюны. Их языки сталкивались друг с другом, переплетались, гладили, скользили вдоль пухлых губ и прикусывались. Сакура застонала, когда его язык оказался во рту так глубоко, что обхватила его губами. Итачи стянул платье с ее рук, опустил вниз, до талии, и отстранился. Его взору предстали темные зеленые глаза с расширенным зрачком, пухлые губы под пеленой блестящей слюны. Покрытая мурашками бледная кожа, твердые соски, острые ключицы, очерченные ребра и продольные мышцы напряженного живота. Она сходила с ума от желания, безумно сильного в пределах ее неопытности. Это ее останавливало, не позволяло дотронуться до него, не позволяло сделать лишнего движения или сказать что-то неправильное. Она была настолько невинна в своем незнании, что он еле сдержал порыв улыбнуться тому вихрю чувств и эмоций, что увидел в ее голове едва посмотрев в глаза. Итачи любил играть с сознанием, особенно женским. Их возбуждение настолько сильно зависело лишь от мыслей, от чувств, что каждая близость для него был в первую очередь игрой разума, а уже после физическим удовольствием. Говорят, что секс начинается всего лишь с взгляда. И как же много в этом правды. Сакура облокотилась спиной о стену. Секунда, и ее тело уже пылало в агонии, нуждаясь в прикосновении каждой маленькой клеткой. Вторая, и она ощутила фантомное прикосновение к своей груди. Так, словно это было ее наваждением, самым большим желанием, но не реальностью. Соски будто выкручивало, настолько сильно хотелось к ним прикоснуться. Она хотела поднять к ним ладонь, но тело не слушалось. Осталось лишь сильнее сжать в руках столешницу, из-за чего сразу откололся крупный кусок камня. Итачи перебирал одну ее сексуальную фантазию о нем за другой, заставляя проживать снова и снова то предчувствие, ту несбыточную нужду в его прикосновениях. Румянец Сакуры добрался уже до шеи и кончиков ушей, настолько велик был жар, окутавший ее тело. Она попыталась свести бедра, хотя бы немного, чтобы получить капельку желанного удовольствия, но не смогла. Он не позволил. От постоянного напряжения ноги начали потрясываться. Сакура начала тихо постанывать с каждым коротким частым выдохом, отчего голова пошла кругом. - Боже, Итачи... Прикосновение. Он кончиками пальцев прикоснулся к ее животу, отчего он тут же напрягся и вытянулся. Совсем невесомо повел их выше, до ложбинки меж грудей. И отстранился, вызывая полный разочарования вздох. - Закрой глаза. - Просьба, которую она выполнила сразу же под контролем его гендзюдцу. Влажный теплый язык прикоснулся к до боли твердому соску куноичи. Сразу стон. Касание было такое короткое и яркое, что Сакура до крови закусила губу. А после воздух, холодный. Он аккуратно подул, наслаждаясь россыпью новых крупных мурашек, шедших от соска по всей левой груди девушки. И снова стон, громкий, долгий, отчаянный. - Такая чувствительная... - Прошептал он ей на ухо и провел носом по щеке. Прикосновения пробивали до дрожи в коленках. А слова, что он, как змей-искуситель говорил ей, заставляли щеки пылать еще больше и ярче. Все ее тревоги и переживания сошли на нет, уступив место низменному, первобытному, животному чувству - получить удовольствие. Она слышала каждый свой стон эхом раздутой в гендзюдцу фантазии. Слышала отдаленный шепот нукенина на ухо. Она могла поклясться, что только что почувствовала прикосновение к своему бедру, но нет. Итачи по-прежнему стоял между ее широко разведенных ног. И не касался ее. Уши закладывало от головокружения. Губы высохли в частых рваных вдохах. К рукам все еще не вернулась возможность двигаться. Казалось, что Сакура превратилась в один сгусток нервов, жаждущий прикосновения, ласки, поцелуя, чего угодно. Она чувствовала, как возбуждение плещется через край. Еще хоть минута, минута томительного ожидания и она просто взорвется. Итачи положил обе ладони на ее грудь и сжал, зажав соски между пальцами. И, когда Сакура задохнулась в своих стонах, запрокидывая голову назад, приник к ее шее жадными поцелуями. Эхо громких несдержанных стонов отражалось от пещерных стен, отдаленно вибрируя в дальних коридорах. Но было плевать. Она чувствовала горячую влагу на своих шортах. Чувтвовала болезненную твердость сосков. Чувствовала, как губы горят в желании прикоснуться к его. А руки, что уже в порошок раздавили края столешницы, мечтали коснуться его тела. Он играл с ней. Мстил за все ее провокации, за его сдавшееся терпение, за годы апатии, за чертовых Анбу на хвосте, да даже за ее желание. Поводов было много, каждый следующий весомее предыдущего. И она ответит за каждый. Итачи ритмично покручивал ее соски, сжимая и оттягивая, прикусывал губами бархатную кожу шеи, вырывая из ее груди один томный стон за другим. Он хотел, чтобы она изводилась в своем желании, просила, забыла о своем имени от удовольствия. Каждый ее стон был словно заплаткой на его израненной сущности, худой, темной и одинокой. Ему хотелось стать ее настоящим, стать центром ее маленького розового мира. И он станет. - Пожалуйста, Итачи... - Уже задыхаясь, выстанывала Сакура, выгибая спину ему навстречу. Поцелуи спустились с шеи, покрытой маленькими бордовыми пятнами, прошлись по ключице, по груди. И наконец, теплый влажный рот нукенина накрыл горошину соска, лаская его языком. Харуно не знала, где граница. Будет ли предел удовольствия. Только ей показалось, что она дошла до точки, градус ласк рос, заставлял желать, нуждаться, просить. Ее тело пробивала дрожь. Жар ломил каждую клеточку в ознобе страсти. Итачи словно знал, где нужно коснуться. Он прикусил сосок, заставляя Сакуру вскрикнуть, и спустился ладонью на внутреннюю сторону бедра, чертовски высоко, но все еще недостаточно. Указательным пальцем он поддел ткань насквозь влажных шорт, прикоснулся к нежной коже на сгибе бедра и таза. Куноичи задержала дыхание в нетерпении, дернулась по направлению к нему, но он замер на месте. Сакура услышала усмешку, короткий выдох опалил мочку уха. А после он наконец прикоснулся к центру ее чувствительности, пробираясь прямо под шортами. Харуно приоткрыла рот, в который тут же проник язык нукенина. Он был предательски медленным от движения пальцев до поцелуя. Сакура вздрагивала каждый раз, как его палец делал круг на клиторе. Стон один за другим тонул в глубине их ртов, делая его глухим и влажным. - Я хочу прикоснуться к тебе... - Попросила она между поцелуями, и он не смог ей отказать. Когда возможность двигаться вернулась к рукам, она тут же запустила одну под ткань его водолазки, царапая ноготочками его торс и грудь. А вторую вплела в его волосы на затылке, сжимая у самых корней, заставив его шикнуть и наконец ускорить свои пальцы. Сакура спустила руку ниже в попытке расстегнуть пуговицу и молнию его брюк. И, когда Итачи резко ввел в нее два пальца, сразу же принимаясь ритмично двигаться, куноичи прилила чакру к ладони и разорвала замок. Пуговица несколько раз звонко ударилась о камень прежде, чем закатиться в какой-то темный угол. Девушка застонала сквозь поцелуй, когда ее миниатюрная ладонь сквозь ткань белья коснулась эрегированного члена, впервые. Он был горячий, твердый, так приятно лежал в ее руке, что она от любопытства провела вверх и вниз, вызывая томный выдох нукенина. Он несколько раз сам толкнулся в ее руку, усиливая хватку на ее груди, и вгоняя пальцы настолько глубоко, что Харуно закатила глаза от удовольствия. Итачи резко взял ее за талию и поставил на пол. От напряжения в ногах Сакура едва не упала. И упала бы, если бы не тело нукенина, стоящего чертовски близко к ней. Он снял с нее платье вместе с шортами, оставив полностью обнаженной, и снова поднял на руки, направляясь к камину. Взяв два плаща, он постелил их прямо на пол, укладывая на него сгорающую от возбуждения девушку. На миг он засмотрелся на нее. Он вспомнил, как они встретились в его комнате. Как языки пламени причудливо плясали на ее теле, подчеркивая тенями неестественную худобу ее лица. Яркий оранжевый свет только усиливал явный страх, плескающийся в зеленым впалых глазах. Сейчас не осталось и толики запуганной Сакуры. Его Сакура стала другой. Она соблазнительно прикусила указательный пальчик, смотря на него с такой страстью и диким желанием, что от одного взгляда хотелось кончить. Коленки сведены вместе, а голени соблазнительно расставлены, позволяя видеть ее влажный набухший клитор. Бордовые от стимуляции соски, которые будут твердыми и чувствительными еще несколько дней, как память об их близости. Алые пятнышки засосов, покрывающие всю тонкую бледную шею и местами налитую грудь. Игриво закушенная губа. Она медленно разводит ноги, тянет руку к его водолазке и дергает на себя, разрывая ненужную ткань пополам. - Я больше не могу терпеть... - Прошептала она ему на ухо, прикусив мочку уха. Смелость, нужда в ласке, пиковое возбуждение Сакуры здорово перекрыли ее неопытность. Она долгие годы бессонными ночами представляла свой первый раз. Он неизменно был именно с Саске, который в ее мыслях был невероятно нежен и чуток. Признавался в любви с каждым своим движением, зацеловывал кожу, гладил щеки. Делал все то, что никогда бы в жизни не сделал. Но эта фантазия ее успокаивала, позволяя наконец заснуть. Сейчас она была на каменном полу, в убежище самой опасной преступной группировки, между ее ног был кланоубийца, нукенин ранга S и ей это нравилось. Итачи сбросил с себя порванную водолазку, стянул брюки вместе с бельем, устраиваясь между ног куноичи. Она сжимала его ребра коленями, так и норовясь оставить пару трещин и переломов. Он снова прикоснулся к ее клитору и спустился к входу во влагалище после нескольких круговых движений. Она истекала смазкой. Нукенин снова ввел в нее два пальца, большим лаская клитор. Он чувствовал, как она сжималась, обхватывала его пальцы путами удовольствия. Сакура царапала ногтями его плечи, выгибалась к его руке. Девушка была на пределе. Еще несколько секунд и она... - Черт... - Выругалась куноичи, когда он убрал руку, не позволив ей кончить. И громко вдохнула, когда почувствовала головку члена, медленно проникающую внутрь. Один сантиметр, два, три, и ее тело сковала резкая вспышка боли от растяжения. Но шаринган сразу же взял ее под свой контроль. Ее тело расслабилось по его приказу, дыхание стало ровнее. Боль стихала, удаляясь на задний план. Итачи прислонился лбом к ее груди, низко простонав, когда он вошел полностью. От этой узости волосы встали дыбом, по спине прокатились мурашки, а член нетерпимо дергался каждые несколько секунд, пытаясь войти глубже, сильнее, мечтая начать наконец двигаться. Он замер, позволяя ей привыкнуть. Покрывал поцелуями ее шею, грудь, покрывшейся испариной от жара собственного тела и огня рядом. Она мелко дрожала, словно сомневалась в правильности своего же решения. - Думаешь, что совершила ошибку? - Спросил он, целуя ее в подбородок. - Боюсь, что это всего лишь гендзюдцу... - Прошептала она, чем вызвала его ухмылку. Итачи начал двигаться, закинув ее ногу к себе на талию. Прошелся чередой кратких укусов по ее шее и, резко выйдя, вошел на всю длину, отчего Сакуру пробила боль, смешанная с зарождавшимся удовольствием. - К сожалению, это не гендзюдцу. - Прошептал он ей на ухо, принимаясь размашисто двигаться. Куноичи ощутила неизвестное ранее чувство наполненности. Он, как паразит, овладел всем ее миром, маленьким, до ужаса крохотным и незначительным. Сначала забрал себе ее разум, потом забрал ее душу и прямо сейчас с каждым чертовым толчком забирал ее тело. А она была рада отдать, чувствуя, как удовольствие короткими разрядами пробивает каждую ее конечность, горячо собираясь внизу живота, куда все быстрее и быстрее входил нукенин. Их тела терлись друг с другом, разжигая обнаженную кожу. Его руки ласкали везде, сжимали пышные бедра, напряженную талию. Сильная ладонь остановилась на шее и сжала, превращая томный стон удовольствия в хрип. Итачи ускорился, не переставая надавливать на горло Сакуры. Голова закружилась, уши закладывало, а тело становилось невесомым, но чертовски чувствительным. Губы приоткрылись в ожидании живительного короткого вдоха, но вместо кислорода получили только язык, бестактно вторгнувшийся внутрь. Девушка потерялась в ощущениях, хрипя, поставнывая ему в рот, зактывая глаза от той сладкой неги, которая взяла под контроль ее тело. Итачи чувствовал черное удовольствие, эгоистичное, властное и чертовски неправильное. Каждый новый выпад, каждый стон девушки под ним казался украденным, чужим, принадлежащим не ему. Но внутренний дьявол, поселившийся в нем пятнадцать лет назад наслаждался, скандировал внутри его полой души. Он это заслужил. Он заслужил чувствовать. Он заслужил плотно закрепиться внутри ее головы, забрать ее тело. И заслужил забрать ее с собой, особенно, когда она сама о том просит. И с каждый толчком, с каждым касанием и властным поцелуем ей это доказывал. Все стало несущественным. Преследование, их статусы, деревни, пять великих стран, его преступления и ее заслуги, все стерлось, уступая место только удовольствию, первобытному и крайне эгоистичному. Эхом от каменных стен отдавались шлепки, стоны, шипение и частое дыхание. Итачи чувствовал, что она на пределе. Сжимала его член, замедляя его, заставляя гортанно простонать от возникшей узости. Сакура резко притянула его к себе и принялась покрывать поцелуями шею, прикусив часто бьющуюся синеватую венку. И в этот момент он почувствовал. Жжение на правой ладони, это значило только одно. Первый из десяти барьеров снят. Куноичи гладила его шею, спину, впиваясь острыми ноготочками в кожу, отчего Итачи гортанно простонал, чувствуя это. Боль. Ладонь обожгло снова. Он на миг перевел взгляд на правую руку, которой опирался о пол. Второй иероглиф, красная цифра 2. Был снят второй барьер. - Боже, Итачи... - Простонала девушка под ним, и он резко вышел. Учиха сел перед ней на колени, подтягивая к себе за бедра, и вошел снова, широко разведя ее ноги. Пальцы до боли впивались в талию, натягивая ее на себя все резче и чаще. Сакура до боли вцепилась в его руку ногтями, второй лаская свою грудь, стискивая сосок между пальцами. Итачи хотелось зарычать только от этого зрелища, от того, как куноичи была прекрасна в своей первобытной страсти, как она была властна над ним, как заставляла его чувствовать этот грешный рай в своем окаменевшем сердце. И чертова ладонь, обоженная в третий раз, только подстегивала его накал. Их секс превратилась в смесь боли и неправильности, вселенской тоски, живущей в каждом из них и неидеальности. Их секс превратился в животную страсть, которую годами никто из них не мог выплеснуть. И прямо сейчас они растворялись в ней, с каждым выпадом, каждым толчком, каждым стоном. Сакура до боли сжала его ребра коленями и выгнулась дугой так, что Итачи пришлось удержать ее на месте. Громкий стон и внутреннее сокращение. Она кончила так бурно, так отчаянно, что потеряла связь с реальностью. Учиха прошипел, чувствуя узость, сделал еще несколько резких глубоких движений и вышел, заливая семенем живот девушки. Его руку обожгло в четвертый раз.