Не тех мыслей я хотел

На кухне царил полный разгром: тарелки с засохшими макаронами, фантики, кружки с налетом, на столе хлеб, успевший обзавестись собственной цивилизацией. Миша сидел за столом, укрывшись пледом, как бабка, и лениво курил. Андрей уже хозяйничал, поставил пакет, начал выкладывать апельсины, сок, банку варенья. — Ну, Мих, — сказал бодро, — щас буду тебя лечить. Завтра как новенький будешь. Миша только фыркнул в плед, спрятав нос, мол, делай что хочешь. На самом деле он вообще не знал, куда себя деть. Да, отмазка про простуду для ребят была хорошая, но не против Андрея же. Перед этим человеком он и первую ломку отсиживал, и блевал ночами после какого-то сомнительного пойла и Андрей все это терпел. Какой к черту насморк его остановит? — Дюх, да иди ты, — пробормотал он. — Я ж это…ё-моё, заразить могу, во. Андрей пробормотал что-то невнятное вроде «угу, уже иду» и с головой ушел в «важные дела». С серьезным видом сгребал фантики в кучку, подхватывал пустые кружки, стучал тарелками о мойку громче, чем требовалось. Потом зачем-то переставил соль с одного конца стола на другой, вытер уже сухую поверхность тряпкой. Все, лишь бы не обернуться. «Не смотреть. Не встречаться с ним глазами. Он переживает, что заразит меня, переживает блин! Миш, ну какой же ты хороший…» Миша улыбнулся про себя и следил за каждым движением. Как в третий раз закатанные рукава все равно сползали, оголяя руки. Как ладонь скользнула по волосам, сбила челку и так и оставила. Как мокрые пальцы привычно вытерлись о джинсы, хотя полотенце висело в двух шагах. Движения были резкими, будто нервными, и именно от этого казались еще более притягательными. — Мих, — вдруг раздалось негромко. — Ты долго еще сидеть тут будешь? Миша нахмурился. — В смысле? Я вообще-то у себя дома. Андрей обернулся, взгляды встретились и Мишу будто током жахнуло. Внутри все сжалось, жар мгновенно ударил в лицо, сердце бухнуло так громко, что в ушах отозвалось. Шаг ближе — и прохладная ладонь легла к щеке, потом ко лбу. — В кровать. Бегом, — тихо, почти шепотом. — У тебя температура, ты весь красный. Миша вспыхнул еще сильнее, будто его застукали не с температурой, а с самыми грязными мыслями. Андрей отвернулся, зашуршал пакетом. Достал таблетки, налил воду, протянул. — На, выпей. — Полежу и все, — пробормотал Миша, уставившись в столешницу. — Не спорь, — голос стал тверже. Миша поёжился. Таблетки он ненавидел: вкус, сухость, сам факт запихивать в себя эту горькую хрень. Да и какая нахрен температура? Простуда-то липовая. Он было уже собрался отвернуться, сделать вид, что идет в комнату, но тут в голове вспыхнула чужая мысль: «Упрямый придурок, я тебе сейчас эту таблетку через поцелуй затолкаю… Рот в рот. А потом свалю все на заботу, ты все равно не поймешь…» Он застыл. Глаза сами тянулись к Андрею, и было непонятно — чего ждал? Почему стоял и молчал, сглатывая слюну, с этим тяжелым, вязким ожиданием внутри? Князев тоже молчал. Шагнул ближе, раскрыл ладонь с таблеткой. На ресницах дрожали тени, губы влажно блеснули — он облизнул их, будто невзначай. Миша вздрогнул. Челюсть предательски приоткрылась. Воздуха стало мало. Мысли Андрея, как назло, стихли. Будто специально, мол «вот тебе удочка, Миха, а дальше сам гадай». Он прикрыл глаза. На секунду позволил себе утонуть в этом предвкушении. Сейчас… сейчас… И вдруг горький вкус во рту. Холодная таблетка на языке вместо сладких губ. Рефлекс сработал мгновенно: горечь расползлась, и он тут же сглотнул, лишь бы избавиться. Открыл глаза, а перед ним уже протянутый стакан воды. Все спокойно, буднично, будто ничего и не было. Миша хватанул стакан, запил жадно, шумно, потом вытер рот тыльной стороной ладони и выдал: — Ты че творишь бля? — А что? — Андрей пожал плечами. — Если ты по-другому не хочешь. Вот тогда и накрыло. Но не тем приятным жаром, что секунду назад, а холодным разочарованием, будто кто-то подло одеяло сдернул. Брови тут же съехались в хмурую линию. Миша молча отодвинул стакан, поднялся и огромными шагами двинул в зал. С грохотом бухнулся на диван, накрылся одеялом до самых глаз и уткнулся в подушку. — Миш, ну не дуйся, — донеслось из кухни. — Потом спасибо скажешь. Ага, спасибо, конечно, держи карман шире, — мысленно огрызнулся он, еще глубже зарываясь в подушку. Злился он даже не на Андрея. Ну реально, а что предъявишь? Тот же вслух ничего не говорил. Не обещал: «Миш, я тебя сейчас зацелую». Он вообще, блядь, молчал. А Миша стоял как последний дурак, рот приоткрыл, глаза закрыл, хоть бля табличку вешай: «целуй, я готов». Ну и кто теперь извращенец, Миш? Тот, кто думает, или тот, кто уже чуть трусы не снял от одной мысли? Смешно. Даже не смешно — обидно. Такое дурацкое, детское разочарование. Будто тебе конфетку протянули, а в ладонь засунули чеснок. Горько, мерзко, но ругаться бесполезно. Потому что никто, по сути, не виноват. Андрей, небось, думает, что он просто из-за таблетки психанул. Характер у него такой. Даже не в курсе, что у Миши в голове только что целая трагикомедия разыгралась. И тут дошло самое страшное: он ведь правда ждал. Захотел. Пусть секунду, но стоял и ждал этого гребаного «через поцелуй». А мог ведь просто выпить таблетку сразу и пойти спать. Но нет, ему подкинули вызов: «Давай, иначе поцелую» — и он, блядь, клюнул, повелся, подставился. И это было хуже всего. Потому что дальше начиналось его любимое отрицалово: Я не такой. Андрюха — друг. Я не пидор. Мне он не нравится. И добивающее, уже с криком внутри: Только как человек. Красивый сука, блядь, человек. Под эту херовую мантру, под злость, обиду и странное жжение в груди он и провалился в сон. Очнулся уже в полутьме. Голова тяжелая, потолок расплылся в тумане. Сколько времени прошло неясно, но за окном темнело, значит, спал долго. Первое, что уловил — запах. Теплый, аппетитный, такой домашний, что желудок сразу недовольно заурчал. И еще тихие звуки со стороны кухни: звон посуды, стук ножа о доску и вперемешку с этим такое легкое мурчание, будто кто-то напевал себе под нос. Конечно, Андрей. Миша вздохнул, скинул одеяло и нехотя поднялся. Босые ступни лениво шаркали по полу, тело ощущалось ватным, как после тяжелой пьянки. Но запах и эти звуки тянули вперед. Зайдя на кухню, он остановился в дверях и чуть не рассмеялся. Андрей стоял у плиты — еще больше растрепанный, с закатанными рукавами и расстегнутой рубашкой, что болталась на плечах. В одной руке ложка, в другой крышка от кастрюли, и при этом он пританцовывал, подхватывая какой-то мотив вслух. На плите что-то кипело и булькало, выглядело подозрительно, но пахло чертовски вкусно. — О, ожил, — протянул Андрей, заметив его в дверях. — Ну как ты, живой труп? — Да вроде нормально, — пробормотал Миша, почесав затылок. — Голова только гудит… Хотел еще что-то добавить, но Андрей неожиданно приблизился. Встал вплотную, так что вся кухня как будто сузилась до пары шагов. И без предупреждения, просто потянулся и приложился губами к его лбу. Спокойно, мягко, задержавшись чуть дольше, чем это делают «просто друзья». Так близко, что Миша уловил дыхание на коже. Блядь… это… это что? И сражу же в голове чужой голос, знакомый до боли: «Всегда хотел так сделать. Пусть даже в лоб». В лоб. Да уж, метче не скажешь. Целая жизнь в одном слове. Хочется заржать, но не смешно ни разу. Ноги будто не держат, сердце херачит, как сумасшедшее. Андрей чуть отстранился, глядя серьезно, и тихо заметил: — Температуры вроде нет… хотя… И вдруг наклонился ближе, так что губы прошли буквально у самого уха. Шепот горячей волной зацепил кожу: — Миш, ты чего так дрожишь? Морозит? От голоса по спине мурашки пробежали. Миша дернулся, хотел ляпнуть «да, нет, наверное», но вместо слов вырвался какой-то жалкий хрип. Андрей усмехнулся уголком губ, едва заметно, и еще ближе склонился: — Или это от меня?.. Признайся. Ты ведь тоже. — Ч-что я тоже?.. — выдавил Миша, сглатывая, бросая то в жар, то в холод. И услышал почти сладкое, растянутое: — Тоже этого хочешь. Так ведь? Миша молчал. Секунду, две, три. Нужно было сказать, сказать хоть что-то. Но он не мог, взгляд цеплялся за губы Андрея и никак не мог оторваться. Андрей уловил это сразу. Его ладонь скользнула к руке Миши и легко сомкнулась на ней, удерживая без усилия. Попытка выдернуть так и не родилась — то ли сил не хватило, то ли желания. Он медленно подтянул ладонь ближе, приподнял ее и мягко коснулся губами костяшек. Почти невесомо, с той самой осторожностью, будто проверял границы. Миша вздрогнул, короткий вздох сорвался с губ. Андрей задержался, потом скользнул ниже. Его дыхание обожгло подушечки пальцев, и следом легкий влажный штрих языка очертил их по одному, словно смакуя вкус. Кожа под ним становилась чувствительной до боли. Затем губы сомкнулись крепче. Андрей втянул один палец, медленно обхватил его ртом и начал втягивать, чуть посасывая. Движение было неторопливое, тягучее, будто нарочно растянутое, и от этого бесстыдно интимное. У Миши перехватило дыхание. Горло вырвало стон, прежде чем он успел зажать его зубами. Андрей, будто отвечая, глухо простонал сам, прикрыв глаза. В каждом движении было слишком много намека, слишком мало невинности, словно он держал во рту не палец, а то, о чем Миша боялся даже подумать. Воображение тут же подкинуло картинку: эти губы, этот язык — на его теле, ниже… От одной мысли жар рванул по низу живота, кровь прилила резко. Когда Андрей наконец оторвался, тонкая нить слюны протянулась между пальцем и его губами. Он не торопился смахнуть ее, наоборот, вызывающе окинул взглядом, мол «долго ты еще будешь держаться ?» И в этот момент у Миши сорвало последние тормоза. Он резко толкнул Андрея, прижал к стене и вцепился в губы. Поцелуй получился сбивчивый, с покусываниями, с хрипом в горле, с нетерпеливым языком, который рвался внутрь. Андрей отвечал так же, с прерывистым дыханием, между поцелуями он шептал: — Как давно я этого хотел… Миш… Ты ведь тоже, тоже же хотел? И Миша, хрипло, сдавленно, не сразу сообразив, что говорит, отвечал: — Да… да, блядь… хочу… Пальцы нетерпеливо тянулись к джинсам. Сначала ремень — этот ебучий ремень, вечно затянутый до последней дырки, как будто Андрей собирался не штаны держать, а целомудрие. Пряжка заела, ремень упирался, и у Миши с губ тут же срывалось раздраженное «ё-моё». Он дернул сильнее, ремень, наконец, сдался, но радость длилась секунду. Под ним две пуговицы. Две, блядь! Кто вообще додумался до этого извращения? Одна же нормально держит! Миша уже был готов просто разодрать их к чертям, потому что каждое неудачное движение только сильнее поджигало изнутри. Он матерился тихо, сипло, губы ловили Андреевы, но руки никак не справлялись. А тот, сволочь, усмехался сквозь поцелуй и даже не думал помогать. Наоборот — будто специально тянул момент, глядя, как Миша злится, шипит, фыркает, но все равно не отрывается, будто в бешенстве хочет не только его раздеть, но и самого проглотить. Наконец-то справившись с злосчастной одеждой, джинсы полетели вниз. С собой Миша церемониться и не думал: спортивки вместе с трусами спали одним движением, и вот уже оба — голые, горячие, впившиеся друг в друга в тесном обшарпанном проеме между коридором и кухней. Лампочка мигнула, отбросила желтый свет, и на секунду все стало будто еще грязнее, еще острее. Диван? Да нахуй он нужен. Когда руки сами вжимают Андрея в стену, язык цепляется за язык, зубы стукаются от спешки, а бедра толкаются так, что воздуха катастрофически не хватает. Хотелось еще. Хотелось сильнее. Миша и сам не понял, как это вышло, но его рука вдруг потянулась вниз. Схватила Андрея и себя вместе, одним жадным движением. Андрей выгнулся всем телом, откинул голову и выдохнул сорванным голосом: — Блядь, Миш!.. И вот тут его накрыло окончательно. Двигаться стало так просто, будто он всю жизнь знал, как это делать: крепко, уверенно, сжимая обоих, двигая так, что скользили друг о друга, мокро, липко, до одури приятно. Он сам не понимал, почему это выходит так естественно. Может, потому что это Андрюха. Может, потому что тот стонал так, что крышу сносило к хуям. А может, потому что еще чуть-чуть и он кончит прямо на него, на живот, блядь, Андрею. И от этой мысли внутри все сжалось. Он держался упрямо, кусал губы, чтобы не сорваться, хотел довести сначала Андрея. За все эти мысли, за все то, что он с ним сделал. На, получай, сука. И тот не заставил себя долго ждать, дернулся ближе, прошептал что-то бессвязное прямо в губы и кончил. Прямо Мише в ладонь. Лицо у него в этот момент… пиздец. Глаза прикрыты, брови чуть сведены, губы опухшие, покусанные, приоткрытые. Картина такая, что Мишу самого прорвало. Он и так был на пределе и сорвался. Со стоном, резким, низким, прижался к нему, дернулся всем телом, и кончил, не веря, что это происходит на самом деле. Они обмякли почти сразу, навалились друг на друга, липкие, тяжелые, будто после драки. Лбы соприкоснулись, дыхание било прямо в губы, влажное, теплое, и это было ближе всего, что только можно представить. — Миш… я… я люблю тебя, — прошептал Андрей, и в этом не было ни игры, ни позы. Просто правда. Миша хотел ответить. Слова уже поднимались к горлу, язык готов был сорваться: «Я тоже». Он прошептал «Я…» — но вдруг воздух будто заклинило. Что-то мешало, давило на грудь, и голос оборвался. — Миш… — позвал Андрей. Уже не так, как секунду назад, не с томным стоном, а встревоженно. Его ладони сжали лицо, пальцы впились в щеки, заставляя посмотреть прямо в глаза. — Миш, ты в порядке? — серьезный взгляд, совсем не похожий на того, кто только что стонал от поцелуев. — Миш? — Миша! Резкий толчок. Миша дернулся, открыл глаза и первое, что увидел, это тусклый свет за окном. Не ночь, не день, а какое-то унылое междусрачье: оранжевые полосы света поползли по стене, комната казалась чужой. А рядом — Андрей. Сидит, смотрит, будто Миша в реанимации лежит. — Ты стонал во сне, — тихо сказал он. — Совсем хреново? Миша только кивнул. Горло сухое, язык деревянный. Андрей поднялся, пошел на кухню, а Миша остался лежать и пытаться врубиться, что вообще произошло. В смысле?.. Это… сон был? Он машинально коснулся себя под одеялом. Стояк. Настоящий. И липко внизу. Это что, блядь, реально сон? Такой? Настолько реальный? У него аж в затылке зачесалось от мысли. Так не бывает. Не может. Это какая-то магия, сука. Сто пудов Андрюха приворот сделал. Да-да, сидит там с бубном на кухне и нашептывает: «Да будет тебе стояк во имя дружбы!» Миша тихо фыркнул, но смех тут же перерос в нервный кашель. Ну а как еще это объяснить? Он закрыл лицо ладонями. Я реально во сне отымел своего лучшего друга… и кончил. Вот так, просто. Во сне! Ага, конечно, я нормальный. Очень, блядь, нормальный. Вернулся Андрей со стаканом воды. Протянул. — На, попей. Миша залпом сделал несколько глотков, чуть не захлебнулся. Андрей снова смотрел слишком внимательно. — Может, врача вызвать? — Да ну, — хрипло выдавил Миша. — Нормально все. Он уткнулся взглядом в пол, но внутри все продолжало орать. Это уже не «чуть ненормально» — это полный пиздец. Андрей тихо улыбнулся, поправил одеяло на его плечах. В голове у Миши мелькнула очередная мысль: «Бедный Мишка мой, как же так заболел. Все, никаких кожанок в минус десять. Я тебя в три пуховика заверну, чтоб знал». Миша чуть не расхохотался. Хотел и не смог, смех застрял где-то в груди, перекатился в глухой вздох. Он понятия не имел, что теперь делать. Сны жгли. Мысли Андрея жгли. И собственное тело предавало, слишком честно показывая, чего оно хочет.