Не тех мыслей я хотел

Миша лежал под одеялом и не хотел вылезать. Тело ныло, будто после драки, хотя драк никаких не было. Просто уже три дня он валялся дома, не знал, что делать и зачем вообще шевелиться. Одеяло казалось единственной безопасной территорией. Ребятам он сказал, что заболел. Для отвода глаз. Вранье, конечно, но хорошее, с прикрытием. Миша умел болеть противно: ныл, охал, плевался таблетками, ворочался, всех доставал своим «налей чаю, не тот, этот кислее». Так что никто особо не спешил его навещать. Но сейчас он врал не про простуду. Болезнь была в другом месте. И звали ее Андрей Князев. После той гребаной сцены в туалете Миша решил держать дистанцию. Не лезть к Андрюхе, не искать глазами, не ржать с его приколов. Вроде все как всегда, а вроде ни хрена уже не как всегда.  Потому что Андрей как бы и ни при чем: в слух ничего не сказал, руками не тронул, он вообще вел себя так же, как всегда. Но Миша-то слышал! Слышал, блядь! Эти капли на шее, эти кожаные штаны, эти его пальцы... И как теперь рядом с ним сидеть спокойно? Как гитару настраивать и не думать, что у этого за спиной какая-нибудь очередная фантазия про «раздеть Горшенева и укусить за плечо»? Так что Миша решил отойти. Вести себя сухо. Не смотреть. Ответы короткие, ровные. Видимость — он не злится, он просто занят.  Но в итоге все выглядело как полный цирк. Андрей тоже вдруг нос задрал, взгляд отводит, отвечает через раз, словно это он был тот самый пострадавший. И Мишу от этого еще сильнее бомбило. Какого хуя? Это он, Миша, тут жертва изнасилования на расстоянии, а Андрей изображает обиженного. Да он вообще молиться должен, что ему по лицу сразу не прилетело. Но хуже всего были мысли. Они ж то не отключаются. «Ага, обиделся. Ну да, конечно. Сам меня нахер послал, а теперь морду кирпичом делает. Горшенев, ты реально свинья» Мишу как током дернуло. Свинья?! Это он, значит, свинья? Он резко встал, прошел мимо Андрея и специально задел его плечом. Тот качнулся, моргнул, потом буркнул вслух: — Тебе чё, прохода мало? — Мало, — отрезал Миша, даже не оборачиваясь. И тут снова: «Ну давай, давай, толкни меня еще раз. Шкаф ходячий. Но коснулся же… Сам, блядь, коснулся. Это ты типо так прощение просишь? Новый способ? А ведь спина у тебя такая…как скала. Бля, Андрей, не о том думаешь. Мы на него в обиде, понял?» Миша едва сдержал улыбку. Прямо внутри зачесалось и вкусно, и грустно одновременно. Шурик, заметив, что оба дуются, хмыкнул: — Вы чё поссорились? Может, поцелуетесь уже и будем играть нормально? Миша хотел было огрызнуться, но в голове Князев уже ехидничал: «Ага, расскажи еще, Шур. Ты у нас эксперт по отношениям. Свою Натаху три раза за месяц бросал и обратно клянчил. Дай мастер-класс» Миша чуть не захохотал в голос, пришлось закашляться, чтобы скрыть улыбку. А Андрей сидел невозмутимый, будто камень. Только карандаш в руках чуть дергался. И в этот момент гнев у Миши дал первую маленькую трещинку. Потому что, как ни крути, это всё еще был тот же Князев. Он вроде делает вид, что обижен, а внутри… внутри все тот же привычный его Андрюха — с шуточками, с издевками, с этим своим вечным «фыр-фыр». После репы они вроде даже как-то и помирились. Не то чтобы «обнялись и пошли бухать», но все снова вернулось в привычную колею. Шутки, реплики, стёб друг над другом. Снова смеялись, снова курили у подъезда. Вроде все нормально. Но Миша теперь был настороже, потому что Андрей в его голове начинал атаку без предупреждения: «Как же ты губу так закусываешь, они у тебя уже все обветренные, Миш… но все равно такие манящие. Интересно, ты когда кого-то целуешь, кусаешься?» Миша поперхнулся, банкой об стол грохнул. Андрей только бровью повел: мол, чё ты. И что странно, реакция у Миши немного поменялась. А главное — эта мысль, как назло, засела глубоко.  Да, дико , да, вот так, да, он хотел заорать: «Андрюха, да ты ёбнулся!», но вместе с этим внутри было еще кое-что. Честное, но страшное. Льстило это. Пиздец как льстило. Миша все время на Андрея смотрел с открытым ртом. На то, как тот смеется, как придумывает эти свои истории, как держится на сцене. И тут оказалось — Андрей тоже смотрит. И не просто смотрит. Видит его так, как никто. Так, как Миша сам себя даже не видел. И да, это было с пошлостью. И да, иногда такие мысли залетали, что Миша чуть сигаретой не захлебывался. Но ведь только про него. Только. И вот это «только» било сильнее всего. Миша даже заметил это не сразу. Сначала просто… взгляд зацепился. Андрей что-то чертил в тетради, волосы падают на глаза, он их откидывает резким движением головы и Миша поймал себя на том, что смотрит. Секунду, две, пять. Дольше, чем надо. Ну и чё? Просто смотрю. Мы ж друзья. Я вообще-то часто на него смотрел, чё такого? — оправдался он сам себе, оторвал взгляд, закурил. Но потом опять. На репе Андрей смеется над Шуриком, у него кадык двигается и Миша зависает. Не на смехе, а на этом самом кадыке. На том, как кожа на шее тянется. С каждым днем становилось хуже. Точнее, опаснее. Миша замечал за собой, что начинает ждать этих мыслей. Ждать, как Андрей его в голове снова обласкает, обругает, разденет взглядом. Он сидел вечером на кухне, докуривал сигарету и пытался себе доказать: Ну я не пидор. Я же по девкам. Мне бабы всегда нравились. Вот Оля из соседнего подъезда, вот официантка в баре. Андрюха — это другое. Он же друг. Просто друг…Парень в конце концов. Но при этом он вспоминал, как Андрей улыбается, как грызет колпачок ручки, как закатывает глаза, когда Яша тупит на аккордах. И это «другое» почему-то не отпускало. Андрей тоже будто почувствовал перемену: стал чаще краснеть, когда ловил взгляд Миши. В мыслях у него вообще начался балаган: «Он опять смотрит… блядь, не смотри… нет, смотри… да, смотри еще, я же для этого и жил…» «Миш, ты меня убьешь. Я сейчас с ума сойду. Не смей так смотреть. Не смей. Хотя… да смотри, еще минутку… а теперь все — отворачивайся» И вот в такие моменты Миша совсем не понимал, чего он хочет: то ли врезать, то ли рассмеяться, то ли схватить его за шкирку и проверить, что будет. В итоге его накрыло по полной. Именно из-за этого он и залег на дно. Просто потому что не мог больше смотреть в эти глаза и слушать этот голос у себя в голове.  И как раз в тот момент, когда Миша почти смирился с тем, что лучше сдохнуть под этим одеялом, чем вылезти наружу, в дверь раздался настойчивый стук. Сильный, уверенный. Знакомый. И даже смотреть не надо было, чтобы понять — пришел именно он.