Bloodsport

Полуночные улицы Ханчжоу кажутся в разы темнее за светонепроницаемыми линзами очков; неоновые огни размазываются на сотни пестрых лент, проносятся мимо, как летящие в бездну кометы. Хэ Тянь видит лишь эти бесконечно длящиеся штрихи: белое, красное, голубое, зеленое. Объекты за окном кажутся ему кукольными, вылепленными как кинематографические декорации: фигуры людей, замершие в одинаковых позах, кричащие вывески магазинов и ресторанов, перетекающие друг в друга углы домов. Все это теперь казалось невыносимо чуждым. Голова свинцово-тяжелая после утомительного, затянувшегося на несколько суток перелета. Он чувствует себя выжатой досуха половой тряпкой. Впервые за долгое время ему хочется заснуть ночью. Все из-за смены часовых поясов. Благодаря существенной разнице и без того паршивый режим окончательно сбился ко всем хренам. — Этот город не изменился. Голос брата непривычно тихий, но привычно низкий, словно утробное рычание тигра. Хэ Тянь флегматично смотрит на ускользающий от взгляда рекламный щит с девушкой, поедающей метровый бургер, сочащийся соусом и плавленым сыром, и пробегает кончиком языка по верхней губе. — Тебе кажется. Прошло много лет, — он ловит косой взгляд в зеркале заднего вида и ехидно прищуривается, — старина Цю стал совсем взрослым. — Не разговаривай со мной свысока, пацан, — недовольно доносится с кресла водителя. — Для тебя я все еще Цю-гэ, понятно? Хэ Тянь слышит негромкую усмешку Чэна сбоку, и край его рта тоже ползет наверх. Город, как ни посмотри, определенно изменился. Или, быть может, это Хэ Тянь запомнил его далеко не таким мирным и жизнерадостным, каким он выглядел сейчас. Истошные крики и оглушающие выстрелы каким-то образом перевоплотились в подростковый смех и эхо музыки, льющейся из крошечных закусочных. Такие перемены невозможно было игнорировать. Машина тормозит на светофоре, плавно вклинившись в очередь на поворот. Он опускает окно и вынимает серебристо-черную пачку из кармана. Секунду спустя сигарета вспыхивает, трещит от пламени зажигалки и разносит едкий дым по салону. Принюхавшись, Чэн поворачивается в его сторону. Выдергивает пачку из руки и достает одну себе. Косится с укором: — Кажется, мы уже говорили насчет курения в машине. — Я заглушаю ими голод, — Хэ Тянь закатывает глаза, нажимая большим пальцем на металлический мостик очков и подтягивая их выше по переносице. — Глубокоуважаемый братец Цю, у вас не найдется, чем перекусить? Белобрысый мужчина в зеркале морщит нос. — Мастер Цзянь передал несколько пакетов к вашему прилету. На твою удачу, я соблаговолил и захватил парочку с собой. Сзади в багажнике валяются. Синяя термосумка. — Потерпи до дома, — Чэн затягивается и выпускает ровную сизую струю в окно, — не стоит пачкать машину. — Я что, пролью ее, по-твоему? — фыркает Хэ Тянь, смахивая пепел через стеклянную перегородку на асфальт. — Я же не новорожденный, ради всего святого. — Ты бываешь крайне неаккуратен, когда проголодаешься. — Да брось, — протестующий стон. — Это было всего раз или два. Максимум, три. — И в один из этих разов мне пришлось целый месяц заметать за тобой следы, чтобы никто на нас не вышел. Хэ Тянь выразительно вздыхает, заканчивая этот бессмысленный диалог молчанием. Чему он и научился за свою долгую жизнь — так это не развязывать спор со своим до усрачки дотошным старшим братом, которому всегда было что припомнить. Плевать уже. Прошлое остается в прошлом. Он устало прижимается виском к стеклу и наблюдает за обнимающейся парочкой, стоящей на переходе. Девчонка в коротком пальто виснет на руке долговязого парня, положив голову на его плечо. Парень склоняется ниже, чтобы поцеловать ее в нос и зардеться в приступе смущения от собственной же нежности. В это мгновение их силуэты сливаются в нечто целое, неразделимое. Вселенское единство во плоти. Любовь смертных — такая простая и понятная штука. Быстротечная, как зажженная спичка. Вкусная, горькая. И вредная, подобно сигарете. Хэ Тянь гасит тлеющий окурок о язык и выбрасывает его в окно. Путь на гору их фамильного дома занимает около часа. Бурлящий жизнью город постепенно сменяется безмолвным мрачным лесом, хищно затаившимся по обе стороны извилистой дороги. Фары авто — два одиноких пятна света в окружении кромешной темноты, — постепенно поднимаются все выше и выше, до тех пор, пока не уткнутся в массивные железные ворота с вырезанным на них небесным драконом. — В доме сейчас находится пара горничных и охрана, — Цю-гэ кидает беглый взгляд в зеркало. — Я нашел тех, что работали на семью раньше, как ты и просил. Чэн кивает ему, проверяя время на наручных часах. — Остальными займемся позже. Они проезжают по длинной аллее вдоль заросшего сада и покинутых пристроек, и через несколько минут останавливаются напротив главного дома. Хэ Тянь хлопает дверью и с наслаждением потягивается, запрокидывая голову к кристально-чистому звездному небу. Здание, возвышающееся перед ним, напоминает застывшего в потемках великана. Выгнутые края крыши лежали на его высоких стенах будто крылья дремлющего ворона. Занятное наблюдение, которое он каждый раз отмечал, приезжая сюда: отчий дом подозрительно напоминал ему буддийский храм. Не исключено, что когда-то это было ироничной задумкой архитектора. Цю глушит мотор и подходит к нему, разминая плечи широкими взмахами рук. Запах его двухметрового тела тут же становится насыщенным, как терпкое вино. Хэ Тянь невольно делает глубокий вдох, ощущая его на корне языка. Соль, дезодорант и осадок пота, за день пропитавшего одежду. Он сцепляет зубы, когда Цю останавливается — слишком близко — и сухо сглатывает, сжимая-разжимая кулаки. Мужчина поглядывает на него с кривой ухмылкой. — Что, соскучился по дому, молодой господин? — Ни капли, — глухо отзывается Хэ Тянь и, не выдержав, раздраженно морщится. — Будь так любезен, достань уже ебаную кровь, или клянусь, через минуту я высосу ее из тебя. — Полегче, Цепеш, — телохранитель издает саркастичный смешок, но все же делает предусмотрительный шаг назад, прежде чем договорить. — Откуда такая жадность? Разве ты не причислял себя к разумным потребителям? хх Резная дверь бесшумно открывается и он переступает порог комнаты. Бамбук и кленовые ветви отбрасывают длинные тени на паркет — изломанные костлявые кисти. В комнате стерильно пусто. И ничего больше не напоминает о том, что она когда-то принадлежала ему. Хэ Тянь приближается к резному комоду, стоящему сбоку от двуспальной кровати с темно-синим балдахином, и выдвигает первое отделение. В дальнем углу лежит коробка с мелочью: карманный ножик, именная зажигалка, собачий ошейник. Рядом с ней — стопка перевязанных шпагатом писем, ни одно из которых так никогда и не было отправлено. Хэ Тянь проводит фалангами по поверхности бумаги, обманчиво новой на вид. Закрывает ящик, апатично оглядываясь вокруг. Отцовский дом по-прежнему не вызывал в нем никаких чувств, помимо отторжения. Даже после нескольких лет, проведенных в вынужденных скитаниях. Теперь, вернувшись, Хэ Тянь сомневался в том, мог ли вообще существовать дом у таких, как они с Чэном. Каждое здание, каждое помещение, каждая комната казались одинаковыми; различие было лишь в узоре на обоях и степени изношенности обивки, а сама суть неизбежно оставалась одной. Одно ощущение мимолетности в ожидании очередного переезда. Один не заканчивающийся побег в неизвестность. И даже семейные узы, несмотря на обещанное бессмертие — как оказалось, имели свойство рваться. Монотонный стук по дереву отвлекает его от угнетающих мыслей. Хэ Тянь оборачивается к двери, из-за которой показывается высокая фигура брата. Чэн молча пересекает комнату плавными шагами, будто бы парящими над полом, и останавливается рядом с ним. Хэ Тянь замечает прозрачную багровую пленку, застывшую на его губах. — Твои вещи на месте? — Думаешь, сюда наведывались грабители, чтобы покопаться в моем грязном бельишке? — он беспечно хмыкает, глядя на невозмутимое лицо напротив. Брат принимает его риторический вопрос за положительный ответ, слабо качнув головой. Пахнет от него знакомо. Впрочем, Хэ Тяня это не удивляло. Скорее даже… забавляло. — У тебя тут пятнышко осталось, — как бы между делом, он показывает на собственный рот, стучит фалангой по коже и неприкрыто издевается. — Вкусный был ужин? Оглянувшись на него, Чэн рассеянно моргает. Бегло облизывает нижнюю губу и с нажимом проводит по ней пальцами. Кто еще из них двоих был неаккуратен. Отведя взгляд на тьму за окном, он прячет руки в карманы брюк и переводит тему. Спина его неестественно прямая, как если бы его поймали с поличным, но он был слишком горд, чтобы это отрицать. — Завтра ночью мастер Цзянь ждет нас у себя. Хэ Тянь становится подле него, повторяя его позу. — Мы приглашены на прием? — Да. Он сказал, что хочет представить нам своего внука, а также помочь с адаптацией. — У него есть внук? — Хэ Тянь выгибает бровь. Он не помнил, чтобы видел каких-либо отпрысков клана Цзянь, пока они еще жили в Ханчжоу. Только сына — бывшего босса, сожженного заживо во время войны. Его Хэ Тянь запомнил прекрасно. А еще лучше — его догорающие останки. — Полукровка. Мы с ним пока не знакомы, — Чэн потирает подбородок, сереющий от начавшей пробиваться щетины: долгий перелет не пощадил даже его до безобразия безупречный образ. Полукровка. Как старший Цзянь вообще допустил подобное в своей семье? Отношения между людьми и вампирами были неприемлемыми, если только последние не прибегали к обращению. Хэ Тянь задумчиво кивает Чэну, вглядываясь в качающиеся на ветру остроконечные листья. Даже интересно, как выглядит этот его загадочный внук. — Как скажешь, братишка. Прием так прием, — он натягивает на лицо предвкушающую плотоядную улыбку. В конце концов, дела другого клана не так уж сильно его заботили. — Ты знаешь, я всегда рад новым знакомствам. хх Дом Цзяней на первый взгляд казался светлее и куда дружелюбнее, чем их собственный, и Хэ Тянь размышлял о том, действительно ли дело было в жемчужно-кремовом интерьере, золотых вставках на ступенях и громоздких люстрах, переливающихся хрусталем под потолком. Сегодняшний банкет проходил в просторном зале на первом этаже, заполненным приближенными людьми обоих кланов, женами и кузенами, друзьями и партнерами. Такие вечера устраивались для того, чтобы заявить о собственных влиянии и власти, продемонстрировать благосклонность. Семья Цзянь умело маскировалась под беспощадных акул бизнеса — и это была первая причина их неосторожной открытости. Другая заключалась в том, что все присутствующие, так или иначе, были осведомлены или имели отношение к происхождению их рода. Лишних людей на подобные приемы попросту не приглашали. А те, кто каким-то образом все же проникал на них, как следствие, пропадали без вести. Мастер встретил их ровно в десять, спустившись по широкой лестнице, занимающий почти всю стену банкетного зала. Его глаза казались узкими щелками из-за нависших век, длинная серебристая борода покрывала тощие скулы и подбородок. Несмотря на видимую глазу старость, тело его передвигалось так же энергично и не выдавало никаких признаков немощности. Держась несколько позади, его сопровождал высокий парень, схожий с ним жилистым телосложением и изящными чертами лица. Его светлые волосы были забраны в низкий пучок, на губах играла беспечная улыбка. Взглянув на него, Хэ Тянь никогда бы не предположил, что он был способен выпить хоть каплю чьей-либо крови. Помимо внука, с мастером шел кто-то еще, кого ни Чэн, ни он сам никогда до этого не видели. Незнакомец шагал по правую сторону от мастера, незаметный, как туман, практически растворяясь в толпе. — Мои драгоценные друзья, — Цзянь-старший взмахивает большими рукавами своего чернильно-черного халата, — как я счастлив снова видеть вас. Добро пожаловать домой. — Спасибо, мастер. Это была долгая разлука, — Чэн пожимает костлявую, тисками сжимающую его ладонь руку, и Цзянь-старший накрывает ее второй, похлопывая сверху. Хэ Тянь почтительно склоняет голову перед хозяином дома. Затем устремляет взгляд на его внука, наблюдающего за ним и Чэном с плохо скрываемой долей неловкости. — Познакомьтесь с новым членом нашей семьи, — старик отступает, позволяя ему встать рядом. — Мой единственный внук и наследник, Цзянь И. Цзянь И, это Хэ Чэн и Хэ Тянь. Улыбнувшись во весь рот, Цзянь И по очереди здоровается с ними. Хэ Тянь ухмыляется, пожимая его руку и замечая, что, в отличие от хватки старика, его была скорее мягкой и безоружной. Так здоровались старые приятели или соседи: без намерения что-то доказать или напомнить. Что ж. Этот малый совершенно точно был наполовину человеком. — Дедушка рассказывал мне о вас, — с ходу откровенничает Цзянь И, и это заставляет Чэна, стоящего слева от Хэ Тяня, удивленно дернуть бровями. — Мы очень ждали вашего возвращения. — Рады знакомству, Цзянь И. От внука главы клана странно пахнет: уже известная примесь железа и, непривычная, теплая, травянистая. И на запах, и на вид этот парнишка был как невинное дитя, только что окунувшееся в мир порока. Знал ли он своего отца — опасного убийцу и хищника, во всех смыслах этого слова? Знал ли о его неславной кончине? Отвлекаясь от невеселых мыслей, Хэ Тянь скользнул взором по головам прочих гостей. Все это были головы высокопоставленных и обеспеченных людей. Нелюдей, тоже. Они слетелись сюда со всей провинции, на грандиозное пиршество — жизни или смерти, кому как повезет. Какое же нелепое скопище. Подобное было возможно только в стенах этого дома. И никак — в стенах их собственных владений, неприветливых и отчужденных. Не то чтобы они с Чэном были против такого положения дел. Вероятно, именно поэтому однажды им и пришлось покинуть это место. — Есть еще кое-кто, с кем вам не мешало бы сегодня поздороваться. Цзянь-старший поворачивается и легким жестом кисти приглашает незнакомца сделать шаг вперед. Он отличается от других гостей — не так, как Цзянь И, впрочем, — и Хэ Тянь сначала не понимает, что же конкретно с ним не так. Он молод. Его длинные, по плечи, локоны, бесцветные, как и пытливые глаза, глядящие как бы насквозь. Его кожа золотистого оттенка, тронутая солнцем. Серый халат с запахом, похожий на костюм мастера, выделяет его из мелькающих тут и там смокингов и официальных платьев в пол. Когда он подается ближе, Хэ Тянь обнаруживает, что от него не пахнет абсолютно ничем. — Братья Хэ, верно? — представляется тип. — Зовите меня Шэ Ли. — Клан Ли помог нам отыскать виновных в гибели моего сына и его подопечных. Эти люди, несомненно, заслужили наше глубокое уважение и благодарность, — делится мастер Цзянь. — Честь для моей семьи служить вам, глава Цзянь. Надеюсь на успешное сотрудничество и с вашими друзьями, — тонкие губы Шэ Ли разрезает в учтивой улыбке. Чэн жмет его руку первым; Хэ Тянь замечает, как от напряжения на ней вздуваются вены. Ладонь бесцветного типа прохладная и сухая, будто гладкий лист бумаги. — Взаимно. — Полагаю, было бы неуместно отмечать ваше возвращение с пустыми руками. Позвольте предложить вам скромный подарок в знак моего почтения вашему роду, — Шэ Ли оборачивается за плечо, показывая на кого-то из своих людей. К ним подходит еще один парень из его личной свиты, кучкующейся в нескольких метрах за его спиной. Первое, что бросается в глаза — его голова. Рыжая, как осенняя листва. Как полыхающий лесной пожар. — Это Мо Гуаньшань. И он готов предоставить семье Хэ все, — самодовольно скалясь, Шэ Ли делает выразительный акцент на последнем слове, — необходимые услуги. Естественно, если вы пожелаете ими воспользоваться. «Как-то многовато новых имен для второго вечера в этом городе», — сетует про себя Хэ Тянь, но что-то заставляет его замереть и присмотреться ближе к тому, кто теперь стоит напротив, понуро переминаясь с ноги на ногу. «А вот он уж точно сюда никак не вписывается». Не вписывается — это явное преуменьшение. Хэ Тянь цепко разглядывает его, потому что этот Мо Гуаньшань почему-то возбуждает его интерес. Дело было не только в горящих волосах, бритых ежиком, как у дворовой шпаны. Его поза — скованная, закрытая, как у цирковой обезьянки. Сутулые плечи, затравленный светло-карий взгляд. Одет вполне сносно (для такого, как он), однако даже белая рубашка словно нарочно ему велика, а темные брюки болтаются на стройных длинных ногах, определенно пошитые не на заказ. Он выглядит как подзаборная шавка. Выглядит, как… жертва для трапезы. — Шэ Ли весьма преуспел в подборе, хм, наших ресурсов, — подтверждая его подозрения, вставляет свое слово Цзянь-старший. — Его помощь может вам пригодиться. Воспользуйтесь ей. По крайней мере, на первое время. — Благодарю вас, — Чэн все-таки удостаивает Шэ Ли сдержанного наклона головы, лишь искоса взглянув на рыжее недоразумение, трущееся рядом, — мы ценим вашу заботу. Шэ Ли остается удовлетворенным и этой скупой реакцией. Рыжий так ничего и не произносит, как и подобает кому-то в его положении. Стоит истуканом и хмурится, уставившись в пол. Хэ Тянь растягивает половину рта в псевдо-одобрительной гримасе и молчит, тоже. Как только эти двое откланиваются и отходят в сторону стола с закусками, а Цзянь-старший и Цзянь-младший переключаются на других гостей, он с возмущением наклоняется к уху Чэна. Может, от Шэ Ли и не исходило никакой очевидной, прошибающей ноздри вони, ситуация довольно откровенно пованивала. — Что у этого патлатого на уме? Мы только что вернулись в город, а он уже набивается к нам в приятели. С каких пор мастер Цзянь доверяет всякому сброду? — Придержи свой язык, — предупреждающе шипит на него Чэн, делая вид, что наблюдает за кем-то из танцующих в середине зала пар. — Разберемся с ним позже. А пока можешь поразвлечься со своей новой игрушкой. Хэ Тянь кривит верхнюю губу, поднося ко рту бокал с вином и делая короткий глоток. — Я не псина, которой можно бросить первую попавшуюся кость на растерзание. — Но эта тебе приглянулась, не так ли? — снисходительно усмехается Чэн, намекая на то, что от него ничто не ускользнуло, и, ободряюще хлопнув его по лопатке, намеревается уходить. Напоследок он указывает на Цзяня И, который стоит неподалеку. — Узнай его поближе, сделай хоть одно полезное дело. Мне нужно переговорить с мастером наедине. Закатив глаза на удаляющуюся к террасе статную фигуру брата, Хэ Тянь резко осушает бокал и шагает навстречу своей только что обретенной и ничего не подозревающей цели. Цзянь И ведет себя как самый восторженный на всем свете ребенок. Его глаза захмелели от шампанского, а белоснежные зубы то и дело вылезали, чтобы посиять всем вокруг. Когда Хэ Тянь равняется с ним, он радостно раскидывает руки наподобие бабочки и звонко ударяет своим бокалом о его, уже опустевший, что его, похоже, ничуть не смущает. — Хэ Тянь! Выпьешь со мной? — Цзянь И добродушно лыбится и склоняется к нему ближе, чем стоило бы. Хэ Тянь не особо против. Внучок мастера, даже со всеми своими заморочками, казался намного привлекательнее того лохматого придурка. Он легко поддается его очарованию, становясь возле стойки с напитками. — Кажется, кому-то скучно, — констатирует, сделав вывод по тому, с каким рвением Цзянь И сам потянулся к нему еще до того, как он подошел. — Признаюсь тебе по секрету: ты первый из всех присутствующих здесь, кто не напоминает мне ходячую мумию, — жарко шепчет Цзянь И. — Неужели во всем доме не нашлось кого-то приятнее мумии? — Хэ Тянь ухмыляется. — Хэ Чэн, возможно. А еще тот рыжий пацан, которого так любезно подсунул вам Шэ Ли, — он заговорщически подмигивает, — и заметь, как я не упомянул в своем коротком списке этого выскочку. Ухмылка Хэ Тяня становится шире. Наследничек и правда был куда больше ему по вкусу. — Он тебе понравился, не так ли? Наглый вопрос выбивает его из колеи. Хэ Тянь косится на лицо внука мастера, сияющее безобидной хитростью. Изображает самое нейтральное выражение в ответ, на которое способен, неторопливо наливая себе вина из бутылки, стоящей на позолоченном подносе. — Рыжий бродяжка? Это вряд ли. Интонация его голоса беспристрастная и пренебрежительная. И, к великому сожалению, его собеседник на нее нисколько не ведется. — Не обманывай себе подобных, приятель. Это же бессмысленно. Я чую твою фальшь, — обиженно протягивает Цзянь И. И когда из Хэ Тяня уже непроизвольно вырывается что-то оскорбительное про его смешанную кровь, кивает подбородком на компанию Шэ Ли. — Смотри. Вон там. Он смотрит. Мо Гуаньшань, стоящий поодаль от остальных, перехватывает его взгляд сразу же, как стрелка компаса, повернувшая на север. Его глаза смотрят в ответ хмуро, пристально. Худые, но крепкие кисти сжимаются в кулак, словно он пытается сдержаться и не сбежать с его поля зрения как можно дальше. Хэ Тянь не хочет думать о том, что в этот момент он наверняка почувствовал сшибающую волну его силы, неумолимо стремящейся к нему навстречу. К его телу, к его гулко бьющемуся сердцу, к его стремительно несущим кровь сосудам. К его тревожно покусанным губам. К его обнаженным ключицам, проглядывающим из-под ворота рубашки. Хэ Тяню не хочется признавать, что, глядя на это совсем неуместное здесь создание, он начинает терять контроль. — Серьезно? — он прячет просыпающееся на языке чувство за задумчивой, небрежной насмешкой; пригубляет из бокала, перекрывает его вином. — Я не настолько жалок, чтобы пить любого, кто подвернется мне под руку. К тому же, этот Шэ Ли… — Ай, да ладно тебе, — прерывает его Цзянь И, подначивая, подобно змею-искусителю, и Хэ Тянь не может себе помочь: гнет угол рта вверх, внимая его бесстыдным уговорам. Таким человеческим. Таким легкомысленным. — Отнесись к этому проще. Расслабься, насладись моментом. Иначе к концу ночи мы с тобой оба сгинем в этой унылой массе светских разговоров и слащавых ужимочек. Сегодня мы празднуем. Можно позволить себе немного веселья, да? Это чувство, зажигающее его изнутри. Заставляющее его внутренности и инстинкты петь в неумолимом ожидании. Низкое, животное, алкающее. Стынущее экстазом в горле. Чувство, которому все они сдавались, рано или поздно. Разрушающее их до основания. Делающее их рабами собственной сущности. Голод. — Могу я попросить выделить для меня комнату на час? — выждав с минуту, все-таки произносит Хэ Тянь. Сдается — признавая, что не особенно-то и боролся. Игнорируя то, как физиономия Цзяня И тут же расцветает в темном ликовании. — Мне понадобится место для дегустации. хх — Проходи. Комната, которую приказывает освободить для них Цзянь И, оказывается гостевой спальней. Открыв дверь ключом, Хэ Тянь лишь безнадежно вздыхает и делает шаг внутрь, пропустив Мо Гуаньшаня вперед. Двуспальная кровать с тяжелым, переливающимся перламутром покрывалом и пухлыми от перьев подушками зияет по центру, прямо перед ними, достаточно прозрачным намеком. Помещение освещает всего два желтых светильника, закрепленных по обе стороны от кровати и напоминающих изогнутые бутоны роз. Зайдя в комнату, Мо Гуаньшань пятится и прижимается лопатками к дверной поверхности. Шумно сглатывает, с опасением стреляя в Хэ Тяня распахнутыми глазами. Его ресницы, густые и прямые, загораются огнем под падающим на них светом. — Не бойся, я не собираюсь тебя совращать. Обычно я бережно обращаюсь с подарками. — Я не подарок, — цедит он, гневно вскинув голову, а после добавляет, почти угрожающе, — и я не боюсь. — О, это я заметил, — иронично хмыкает Хэ Тянь, оборачиваясь и разглядывая его лицо. Оно напряженное и суровое. Самое простое лицо, как у любого другого отребья с улицы — если бы не сверкающие столь дерзко и яростно глаза. Пожалуй, они и привлекли Хэ Тяня с самого начала. Не несуразная одежда, не его броский цвет волос. Эти глаза — агрессивные, как будто сражающиеся за что-то. За свободу. За жизнь. За нагретое место под солнцем. — Твое имя Мо Гуаньшань? — негромко задает он вопрос. Пытается усыпить его колючую бдительность. — Давно занимаешься донорством? — С сегодняшнего вечера, походу. Ответ максимально отстраненный. Как если бы говорил не о себе, не о своей собственной крови. Он выглядит растерянным. Отчасти, раздосадованным. Словно не до конца понимал, куда его сегодня пригласили — и вот, неожиданно выяснилось, что он попал прямиком в логово самых настоящих упырей. Хэ Тянь устало покачивает головой. Ему все меньше и меньше нравилась эта сомнительная авантюра. Меньше и меньше. И все же… — Зачем тебе это? — интересуется он, вполне даже искренне. Ведь на месте этого парня он сам ни за что бы не прыгнул в лапы монстра по собственной воле. Так безрассудно и бесстрашно. — Не каждый человек рискнет пойти на подобное. — Шэ Ли сказал, что мне хорошо заплатят, если соглашусь работать на вас. — Что, так сильно нуждаешься в деньгах? Мо Гуаньшань красноречиво молчит и потирает переносицу ребром ладони. Судя по всему, тема денег ему неприятна. Хэ Тянь тяжело вздыхает, снова. Точно ли он знал, чем именно ему придется заниматься?.. — Ты же в курсе, что донором нельзя стать просто так? Сначала мне нужно проверить качество твоей крови… — Валяй, — бросает рыжий, не задумываясь. И неужели действительно настолько отчаялся? Быстро устав играть в святошу, Хэ Тянь больше ничего не уточняет. Подходит к нему, улавливая, как Мо Гуаньшань сразу весь непроизвольно сжимается. Эта реакция забавляет Хэ Тяня: инстинкт самосохранения побороть не получится, сколько ни пытайся. В конце концов, они оба понимали, почему находятся здесь. И чем все это должно закончиться. Не такой уж невинный засранец Цзянь И ждет подробного отчета о том, как прошло так называемое дегустирование, так что — Хэ Тянь не станет останавливаться теперь. Когда все уже зашло достаточно далеко. Для того, чтобы строить из себя кого-то лучше, чем он являлся на самом деле. А именно — тварью, питающейся человеческой кровью. Кончик его носа едва касается заполошно бьющейся вены под сгибом челюсти. И в эту же секунду Хэ Тяню хочется тихо застонать от наслаждения. Он пахнет как свежее яблоко. Сочное. Хрустящее. Никакого мерзкого налета отравления или болезни поверх. Упругая кожа, сдавленное дыхание. Можно услышать, как молниеносно несется жизнь по гладким сосудам внутри его тела. Застрявший, как муха, в этом дурманящем запахе, Хэ Тянь затягивается сильнее, чувствуя, как по шее рыжего пробегают трусливые мурашки. По-хорошему, стоило бы сначала послать его за анализами, и только после этого пробовать на вкус. Это безопасно. Это правильно, как сказал бы его брат. Но с другой стороны… С другой стороны, от пары капель крови с ним ведь все равно ничего не случится. Его организм справится, даже если она на самом деле отравлена. А попробовать его хочется прямо сейчас. Очень. Немедленно. С трудом отстранившись, Хэ Тянь так и не находит веских причин для того, чтобы отказаться. И в этом не было никакого противоречия: если кто-то добровольно предлагает выпить свою кровь — кто-то пахнущий настолько искушающе — ни один вампир в мире не станет просить дважды. — Дай мне свою ладонь. — Что ты… Хэ Тянь даже не просит. Он требует, и это все, на что он сейчас способен. Пульс запястья под его пальцами бешено стучит о кожу, как напуганный до смерти, бегущий от кровожадного зверя заяц. — Стой смирно. — Погоди, — в голосе Мо Гуаньшаня слышна подступающая паника от внезапного физического контакта; от того, как близко проступившие клыки, подобные заточенным клинкам, находятся к его обнаженной плоти. — Эй, сказал же, хорош! Укол не должен быть болезненным, но ощущение было точно не из приятных. Одно нажатие — и тонкая струйка проливается наружу, словно ручей, пробившийся из скалы. Живительная влага, утоляющая жажду. Она не касается пола, потому что рот Хэ Тяня — жадный, жаждующий — мгновенно накрывает ее, не позволяя обронить ни капли мимо. Он задерживает глубокий вдох в дрожащих легких, присасываясь к основанию чужой ладони, жестковатой, но чистой. Сладкой на вкус. Как и его кровь — горячая. Жидкая. Ярко-красная. И, мать его. Этот Шэ Ли явно не промах. Пропадая в этой невозможной нирване, Хэ Тянь пропускает мимо ушей то, как обладатель дьявольски вкусной ладони громко втягивает воздух сквозь зубы, усилием всей своей воли удерживая себя на месте, чтобы не дернуться и не запачкать всю комнату в том, что текло по его венам и делало его таким живым. Когда он, наконец, заканчивает пить и поднимает голову, то лицо Мо Гуаньшаня смазывается перед глазами, а нутро жжется от изнеможения. Болезненной нужды продолжить, выпить хотя бы еще немного. Звуки на миг становятся ватными, глухими, обволакивающими его сознание дымкой. Хэ Тянь не сразу различает слова, которые произносит сипловатый голос. Помимо тревоги, в нем, кажется, звучит презрение. Что-то… унизительное. Хэ Тянь не предает этому значения. — Ну и как? Годится? Годится. Годится настолько, что он едва удержал контроль и не набросился на него. Едва не разорвал ему глотку. Каким-то образом, ему все же удается прийти в себя. Зрение фокусируется, слух становится острее. Во рту по-прежнему так солоно и сладко, и это заставляет Хэ Тяня пьяно облизнуться. Взгляд напротив обмирает, зрачки сужаются: от страха. Он думает о том же, понимает Хэ Тянь. О том, что они оба сейчас балансируют на самой зыбкой границе, и если не будут осторожны, то все закончится очень трагично. Прямо в этой спальне. Он выпрямляется, отпуская ослабевшую руку. Подходит к тумбе, стоящей возле кровати, достает и протягивает Мо Гуаньшаню небольшое хлопковое полотенце, лежащее на нижней полке. Тот поспешно прижимает его к ладони и обматывает пару раз вокруг нее за край. Его брови все так же сдвинуты к переносице, разве что теперь — не так дерзко и с толикой сдерживаемой боли. Хэ Тянь бы ухмыльнулся, вот только его так мажет от полученного кайфа, что он просто не способен подкалывать и без того трясущегося в коленках беднягу. — Сдай необходимые анализы и приезжай в наш дом к концу этой недели, — немного вяло проговаривает он, в душе уже заранее признавая, что говорить об этом больше не имеет смысла. — Если до этого времени не передумаешь, то мы договоримся насчет условий и… заключим контракт. Мо Гуаньшань не отзывается. Вскидывает на него глаза, напоследок ужалив чем-то похожим на злой упрек, и поджимает губы. Хэ Тянь представляет то, как испил бы его кровь, проткнув их заместо его ладони. Насколько слаще было бы позволить себе это — впиться в его рот и попробовать его вот так. Услышать, как он скулит, и ощутить, как этот звук переходит в него. В нем все еще говорит разбуженная жажда. Мрачная и жестокая. Он грубо прикусывает собственный язык, чтобы как-то отрезвить себя. Мо Гуаньшань оправляет рукав рубашки здоровой рукой, прижимает полотенце к ране плотнее. Потом дергает за ручку, практически вылетая прочь из комнаты. Он не говорит ему ни «нет», ни «да». Но, похоже, его выбор уже известен. Опустившись на край заправленной кровати, Хэ Тянь слышит торопливый топот спускающихся по лестнице ног. — До встречи, Мо Гуаньшань.