Bloodsport

Правое плечо пульсирует. Окаменевшая мышца бьется в агонии, с каждым толчком пульса занывая все сильнее и сильнее, и в какой-то момент эта разбухающая боль становится настолько концентрированной, что заместо нее наступает стылое онемение. Блаженная нега. Ему не хочется кричать. Его сердце не бьется в истерике, спохватившись, что вот-вот, еще немного, и оно умрет. Он чувствует себя таким же сильным. Таким же стойким, как и прежде. Эта боль нисколько ему не страшна. Признаться честно, он ждал ее. Ждал слишком долго. Он тосковал по этой боли, как тоскуют по самой первой любовнице, страстной и желанной. Он вспоминал о ней, как вспоминают о давно потерянном друге, о покинутом родительском доме. Цю был искренне ей рад. Замаранные алым губы присасываются к его коже как к ледяному источнику в опаленной солнцем пустыне. Два неглубоких прокола в ней пускают ему кровь, что тут же попадает в чужой рот и стекает по чужой глотке. Он слышит эти тихие характерные звуки: влажное хлюпанье языка, стягивание воздуха между зубами. Слышит, как с этих жадных губ срывается приглушенное мычание, и, господи — оно будит в нем какую-то больную, невыносимую нежность. Происходящее не должно вызывать подобных эмоций. Слишком — жарко. Ему должно быть плохо, должно быть тяжело. Но его кусают с бережно, чтобы он получил как можно меньше страданий, его кусают осторожно, как что-то хрупкое и дорогое. И он испытывает совсем иное. Горячие ладони Цю блуждают сами по себе: оглаживают крепкий изгиб спины и напряженные ноги, обвивающие его бедра. Фаланги пальцев касаются ямочек над ягодицами, настойчиво вдавливают таз в его тело, подвигают ближе. Мощная шея клонится в сторону, предоставляя удобный доступ. Бери, все, что захочешь. Возьми хоть всего, испей без остатка. Столько, сколько тебе понадобится, чтобы быть насытившимся и полным сил. Чтобы быть способым уничтожить любого, кто только посмеет притронуться к тебе и угрожать твоей, столь длительной и невероятной, жизни. Цю знает. Знает, что позволяет питаться собой смертоносному, убийственно опасному существу. Что он не кормит беззащитного младенца или подобранного с улицы щенка — он кормит беспощадного монстра, которого сам пустил в свою постель. Монстра могучего и ужасающего. Греховного, развратного, обольстительного. Он держит в объятиях само порождение тьмы. Он прижимает к себе саму свою погибель. И все, что ему хочется — это позаботиться о нем. Защитить это существо от всех возможных бед и лишений, ценой собственного недолговечного существования. Цю знает, он чокнутый. Чокнутый на всю свою бедную голову. Но ему так безумно нравится эта потребность. Острия клыков выходят из его плоти медленно, стараясь не нанести лишнего вреда, и Цю морщится от неприятного ощущения. Теплая кровь сбегает из обнаженной раны, больше никем не поглощаемая. — Наелся? — спрашивает с ласковой улыбкой, оглаживает взмокший затылок с темными короткими волосами; пока трясущиеся, непослушные руки поспешно вжимают в место укуса толстый кусок марли и заготовленный заранее пластырь. Чэн не отвечает. Не может, судя по сверкающим рубином радужкам, разбитым в них огромным зрачкам. Чэн выглядит как обдолбанный торчок, только что получивший свою заветную дозу — и это, вообще-то, недалеко от истины. Его обнаженная грудь вздымается от частого дыхания, дрожащий рот распахнут и пошло измазан в крови. Волосы растрепаны, а мраморная кожа теперь значительно теплее на ощупь. Короткие ногти то и дело вонзаются в предплечья Цю, подобно кошачьим лапам, в попытке найти опору и вернуть утерянное самообладание. Ему всегда было сложно вернуть его себе после кормежки. Боролся сам с собой, одичавшим, на вид напоминающим какое-то зловещее, порочное, пробужденное ото сна божество. Просто наблюдать за этим процессом сводило Цю с ума. — Иди сюда, — шепчет он, задыхаясь; укладывая Чэна на простыни, хотя он ведь здесь, он и так вжат в него так близко, как только можно. Цю ненормален, потому что обожает его таким. Когда его бледное тело покрывается испариной и зажигается энергией его собственной крови, словно бы расцветает красками и наполняется лавой. Когда его взгляд светится тысячами горящих в темноте свечей. Когда Чэн — обычно такой холодный и сдержанный — становится отзывчивым и жаждущим, совсем небрежно царапает его шею, покрывает ее лихорадочными, изголодавшимися, кусающими поцелуями, умудрившись в таком состоянии вовремя спрятать клыки. Сводит темные брови, показывая мучительную истому на своем выточенном демонами лице. Вдавливает пятки в его поясницу, позволяя проникнуть в себя глубже, и глубже, до самого конца. Откликается на каждый грубый, нетерпеливый толчок его бедер стоном — молящим и одновременно требующим. Рычит и шипит, не желая отпускать. По-неземному прекрасный в своей павшей искренности. Именно кровь Цю делает его таким. Именно благодаря ей Цю может видеть его таким, чувствовать его настолько реально. И с чего бы ему не любить все это до дрожи? Они приходят в себя час спустя. Чэн все еще водит языком по губам, собирая последние остатки своего ужина. Его грудная клетка вздымается спокойнее, а глаза больше не блестят в горячке. — Мне не хватало этого, — неожиданно честно признается он, уставившись в потолок; изнеможденно гладя пальцами края шелкового покрывала, лежащего поперек его туловища. Имея в виду: питаться кровью Цю. Трахаться с Цю. Трогать его. Разговаривать с ним. Тот довольно ухмыляется, сдавливая фильтр дымящей сигареты ртом. Смакует в себе это приятное откровение. Свежий укус ноет под пластырем; заместо оцепенения там теперь — тупая боль, приливающая острее с каждым резким движением. Но Цю не жалуется. — Тебя не было слишком долго, — отвечает, выталкивая клуб дыма в пространство над собой. — Думал, состарюсь тут, пока ты по миру скитаешься. Чэн негромко хмыкает. Он передает ему сигарету, искоса глядя на то, как припухшие губы обхватывают ее невесомым движением. Цю хочется целовать его, пока не настанет рассвет, но он знает: излишняя сентиментальность порой может навредить. Минуло много времени, прежде чем он научился ее контролировать. — Как тебе роль управляющего? Не раздулся от важности, пока нас здесь не было? — Ты же знаешь, что я никогда не любил командовать. В моей натуре подчиняться и следовать. Какой я удобный прислужник, а? Он нахально улыбается. Подмигивает, перекатываясь на правый бок и подпирая ладонью голову. Чэн смотрит на него снизу вверх: умиротворенный, сытый. Густые ресницы подрагивают, прикрывая стойкий, но утомленный взгляд. — Тебе виднее, рыцарь. Когда-то давно он сказал, что Цю — его оружие. Прочное и безупречное. Цю надеялся, что Чэн хотел держать его в своих руках до последней секунды. Использовать его как рикошет, как оборону. Смешно даже. Было время, когда он ежедневно проклинал работу на клан Хэ и желал поскорее выбраться из этого вечного круга насилия. Теперь — отдал бы все, чтобы не покидать его. — Ты возмужал. Чэн рассматривает его с интересом и проскальзывающей печалью. Потому что не застал этого. Не смог застать его взросления. Он становится тише. — Стал еще выше и выносливее. Крупнее. В последний раз, когда мы виделись, мускулов в тебе было гораздо меньше. В солнечном сплетении Цю тянет, как только он слышит эти слова. Да, он изменился с тех пор, как Чэн и младший уехали. Бежали от войны, от уничтожения их собственного рода. Гонимые из отчего дома. И остались точно такими же, какими были несколько лет назад. А Цю изменился. Это было неотвратимо. Он тушит окурок о стеклянную пепельницу, стоящую на прикроватной тумбе возле головы Чэна, перегнувшись через него. И, не возвращаясь на свое место, наклоняется. Давит лбом ему на висок. От остывающей кожи исходит аромат эфирного масла какого-то горького цветка. — Обрати меня, Чэн, — произносит Цю вполголоса; тихо. Понимая, что его просьба бесполезна. Чэн устало опускает веки и поджимает рот. — А-Цю… — Обрати меня, — тверже повторяет Цю, вжимается в него, — и я никогда не стану слабым. Смогу быть нужным тебе, сколько бы лет ни прошло. Жмурится. Просит, про себя: пожалуйста, сделай это. Не сомневайся. Не жалей. Плевать на безраничную потустороннюю силу, плевать на терзающую жажду. Только бы остаться рядом. Не… терять. — И чью же кровь тогда мне придется пить? — наигранно вопрошает Чэн, но Цю видит, что он просто пытается отшутиться. Цю качает головой. Цю не соглашается на эту игру. Тогда Чэн опускает свою маску и перехватывает его, положив пахнущую табаком руку на шею. Большой палец давит возле мочки уха, указательный усмиряюще гладит по позвонку. Взгляд его становится осмысленным, чрезвычайно серьезным. И он говорит: — Я не сделаю подобного с тобой. Не обреку тебя на эту пытку. — Пытка — это знать, что я стану немощным и дряхлым, пока ты будешь продолжать существовать дальше, век за веком, — с рыком огрызается Цю, и чувствует, как теряет выдержку. Как его воля словно прогибается под натиском безнадеги. — Кто же будет оберегать тебя, Чэн? Кто прикроет твою спину? Пойми, я не хочу оставлять тебя одного. Не хочу думать, что будет, когда… — Я не один, а-Цю, — уверяет Чэн, встряхивая его голову, заставляя взглянуть на себя, — а ты должен прожить свою жизнь полностью. По-настоящему. Не прячась от солнца. Не разыскивать себе пропитание, рискуя постоянно быть разоблаченным. Полагаясь на чью-то кровь… Жить без зверя внутри, всегда требующего подпитки. Ты должен жить как человек. Цю представляет себя стариком. Прожившим длинную, но такую никчемную жизнь. Преисполненную многолетним сожалением о том, что не смог быть подле того, в ком сам так нуждался. Цю спорит, Цю отказывается принимать эту реальность. Цю не готов с ней мириться. За эти годы он успел столько раз представить себе все — все плохое, все ужасное, что могло бы произойти. И что не могло бы, если бы только он был… — Что, если с ним что-то случится? Что, если тебе понадобится помощь, чтобы спасти его? Что, если ты не… — Тянь сильный. И он станет сильнее, — убеждает Чэн. В его тоне слышна непоколебимая вера. Как если бы он умел видеть будущее. — Не забывай о том, кто мы такие. Не забывай, кто я такой. Он прав. Чэн и младший — вампиры. Обладающие способностями, несравнимыми с человеческими. Цю был для Чэна лишь инструментом. Оружием, которое когда-нибудь сломается. Оно заржавеет. Оно перестанет стрелять в мишень. Цю стискивает зубы и сдавленно выругивается. Это все, что он может сделать сейчас. Рука Чэна держит его близко. Направляет, не отпускает. Оглаживает его затылок, шею, тянущее болью плечо. Губы Чэна накрывают его рану, будто извиняясь. Голос Чэна — гипнотический, завораживающий, — обещает ему, что не стоит ни о чем волноваться. Но он не знает, сколько еще это может продлиться. Он не знает, как много им еще осталось. хх По какой-то неведомой и совсем не понятной ему причине, Мо Гуаньшань соглашается. Хэ Тянь встречает его на пороге с легким недоумением на лице, когда он, яростный и храбрящийся, протягивает ему папку с результатами анализов, полученных от личных медиков клана Хэ. Столкнувшийся с ними в прихожей Чэн только молча усмехается, за что Хэ Тяню хочется швырнуть в него каким-нибудь острым предметом. Потому что братишка, конечно же, как всегда, оказался прав. Он просит Цю помочь с оформлением донорского договора для Мо Гуаньшаня, и на пятый день рыжий бесенок уже возвращается, чтобы любезно поделиться с Хэ Тянем своей кровью. Хэ Тянь уверяет себя, что ему не особо важно, что все сложилось так, как он в тайне рассчитывал. Что он вовсе не думал о ней, и о нем, все последние дни, минувшие с банкета у клана Цзянь. Потому что люди — это пища. А он — хищник, пусть и придерживающийся достаточно гуманистических привычек. Он тот, кто ими питается. Их дражайший отец, когда еще был жив, часто повторял, что ни одному, даже самому сильному человеку никогда не сравниться с такими, как они. Что они и люди — два разных, пусть и похожих, вида; две категории существ, которые стоят на разных ступенях пищевой цепи и не должны уподобляться друг другу. Как змеи и мыши. Или, может, как ястребы и синицы. По этой причине, он, скорее всего, впал бы в праведный гнев, увидь он перед собой Цзяня И — «безобразный» плод непосредственной связи человека и вампира. Тем не менее, именно этот плод породил его самый близкий друг и партнер. Сын его мастера. Того, кто даровал ему когда-то силу и власть. Его статус. Его деньги. Всего этого не было бы, наверное, если бы не мастер Цзянь. А внук его был полукровкой. Теперь — и первым на очереди наследником всей его империи. Когда-то Хэ Тянь ненавидел отца за его низкие предрассудки. Он сбегал из дома и противился своей сути, моря себя голодом и пытаясь — пытаясь стать другим. Он считал несправедливым то, как был устроен этот мир и его жестокие законы. А когда вырос, находил отцовские черты в себе и ненавидел ту часть себя, что бесконечно напоминала о нем. Хэ Тянь не считал людей низшим видом. Люди ему нравились, и ему нравился Цзянь И. Ему нравилось наблюдать за ними, как за кем-то другим, свободным от оков собственной сущности, но, вместе с тем — более слабым и более смертным. Хэ Тяню нравилось слушать их истории, изучать их издалека, вместе со всеми их трогательными проблемами и переживаниями. Но все же, он не обманывался насчет того, что вампиры и люди были слишком разными, чтобы сосуществовать в балансе. И все-таки, каким-то образом, они делали это. Пока что. Пока все закономерно не закончилось массовыми уничтожением и ненавистью. Пока твари, подобные ему, снисходительно соглашались на мир и на какое-то подобие своей анонимности. Для всеобщего блага. Но сколько веков так могло продолжаться — ответ на этот вопрос не знал даже мудрейший и древнейший кровопийца, существующий ныне. Пусть Мо Гуаньшань и являлся человеком, в нем не было свойственной людям покорности. Не было того раболепия, которым надеялись спастись бедолаги, попадавшие в лапы к вампиру. И это то ли восхищало в нем, то ли бесило до помутнения рассудка. — У тебя вкусная кровь, — говорит Хэ Тянь и делает небольшой глоток, не отрывая от него взгляда. Он сидит напротив, в кресле, зеркально отражающим его собственное. Жилистая левая рука плотно перевязана и согнута в локте. На столике рядом — неиспользованные иглы, антисептик и пачка с марлей. Нога, одетая в дешевый кроссовок, тихонько настукивает по паркету нервный и быстрый ритм. Рыжие брови уже привычно нависают на худом лице мрачной тенью. Было что-то интимное в том, чтобы пить кровь донора у него на глазах. Это подначивало растягивать трапезу. Наслаждаться волнением, нарастающим в беспокойных глазах и все сильнее сгущающемся в воздухе между ними. Почти осязаемым пальцами. Это вставляло ничуть не хуже жидкости, которую он лакал из своей хрустальной рюмки. — Разве это дерьмо для вас не одинаково на вкус? — Нет. Вовсе нет. У тебя это дерьмо чистое. Сладкое. Как аппетитный и редкий деликатес, — Хэ Тянь допивает до дна и облизывается. На коже остается липкий багряный след. Дымка наслаждения ударяет в голову, и ему очень хочется дразниться. — Так и хочется больше. Глядя на него, Мо Гуаньшань мрачнеет. Удерживая себя от чего-то, трет фалангой под носом и отворачивается в сторону. Легко же он повелся. Глупый взрывной мальчик. — Смотри не подсядь, — бурчит недовольно. Хэ Тянь весело ухмыляется, чувствуя, как неумолимо его начинает потряхивать от накрывающего экстаза, с которым по телу расходится обжигающее тепло, и каждая проклятая клетка в нем наполняется электрической, горячей жизнью. Да. Это оно. Он закрывает глаза, слегка запрокидывая голову назад; приоткрывает рот, чтобы полностью ему отдаться. Чтобы полностью провалиться в этот головокружительный кайф. Он почти стонет вслух от мощного прилива счастья. Кровь этой рыжей язвы и правда была отменной. Как же давно он не испытывал чего-то подобного, перебиваясь любой дрянью, лишь бы не быть обнаруженным и продолжать оставаться в тени. Как хорошо, что отныне прятки закончились. — Мать твою, — шепчет Хэ Тянь, не в силах открыть глаз, — как жаль, что я не могу выпить тебя целиком. Когда он все же моргает, Мо Гуаньшань хмурится, но попросту не может свалить отсюда сейчас, и потому остается сидеть на месте. Отчего-то, это вдруг кажется уморительным. — Я мог бы, если захотел, — с улыбкой продолжает Хэ Тянь, удерживая его испепеляющий взгляд. Открытая угроза Мо Гуаньшаня ничуть не трогает. — Хрена лысого ты мог бы. Убьешь донора — и вам с братом хана. В мире не так много людей, согласных хранить ваши упыриные тайны. Хэ Тянь снисходительно качает головой и опирается подбородком на костяшки. — Надо же, как интересно. Неужели совсем меня не боишься? — качнувшись, он поднимается со своего кресла и в одно мгновение оказывается напротив Мо Гуаньшаня, нависая над ним. — А ведь я способен за пару секунд перегрызть тебе глотку. Нервная нога замирает, переставая отстукивать чечетку. Рыжий дышит шумно, словно бык, напускает на себя устрашающий вид. Поднимает подбородок, дергает им взвинчено, как бы говоря: ну давай. Попробуй. Будто это серьезно могло кого-то напугать. Блефует же. Хэ Тянь чует его страх, вдыхает его носом: резкий, насыщенный. Похожий на запах хлорки или кислоту. И хочет ответить вслух: не играй с огнем, пока не обжег себе все руки. Огонь — опасная стихия. Огонь тебе не ровня. — Я думаю, — Мо Гуаньшань делает паузу, чтобы глубоко вдохнуть носом, прежде чем сказать, — что ты просто избалованный богатенький ублюдок, считающий, что он может владеть людьми как вещами. И реальная разница между тобой и другими богатенькими ублюдками только в том, что ты еще и буквально кровосос. Хэ Тянь выгибает брови, молча уставившись на него. И, все-таки вынудив Мо Гуаньшаня вздрогнуть, громко хохочет. Весь его организм трясет от насыщения. Ему настолько хорошо, что можно было бы взлететь на небеса. И так и подначивает протянуть руку и сдавить горло рыжему говнюку, заставить его хватать воздух ртом и умолять пощадить. Заставить его выть под собой, заставить кричать свое имя. Заставить… Хэ Тяня не злит его борзость, на удивление. Она его раззадоривает, будто бульдога, который жует резиновую игрушку, а она пищит все громче. Хэ Тянь осознает, что в его власти оборвать его жизнь в малейший миг, но он не сделает этого, потому что — не сделает. Потому что он не падет настолько низко, чтобы убить ради прихоти. Хэ Тянь знает, что на самом деле он лучше того, что многие думают о нем. Он лучше своего отца. Поэтому он не злится. — А ты мне нравишься. Дерзкий, — он все еще смеется, прихватывая его подбородок и поворачивая к себе, заглядывая в его карие глаза. Мо Гуаньшань вспыхивает. Уворачивается от его длинных пальцев. — Мне все равно, — бросает он, осмелев окончательно, и давит ладонью на его грудь, чтобы Хэ Тянь отстранился. Хэ Тянь не сопротивляется ему. Поддается инерции. Распрямляет спину и отходит обратно к своему креслу. — Я здесь только для того, чтобы заработать. Как и ты — чтобы пожрать. Больше мы ничего друг другу не должны. И любезничать с таким, как ты, я тоже не буду. Закинув ногу на ногу, Хэ Тянь кивает ему, дернув бровями. И показательно наливает в свой бокал вторую порцию. Он не понимает, по какой причине, но до самого конца трапезы слова Мо Гуаньшаня вновь и вновь скребут по его ребрам. Мерзко, словно поганые когтистые крысы. хх Среди людей Цзянь И чувствует себя как рыба в воде, и те только счастливы его появлению, не подозревая о том, что текущая по их венам кровь дразнит его рецепторы подобно приманке для голодной акулы. Текущий месяц они проводят вместе. Внук мастера с удовольствием соглашается сыграть для Хэ Тяня роль гида по городу, успевшему заметно преобразиться за годы отсутствия. Они выходят по ночам, когда сумерки сгущаются, а вместо солнца на улицах зажигаются неоновые вывески и фары летящих по проспектам машин. Блуждающие, как две черные тени, в живом потоке незнакомых фигур, голосов и мелодий, вибрирующего под ногами шума баров и забегаловок, запаха жаренного мяса и дорогих духов. Цзянь И находится в своей стихии, плывет в этом бурном потоке по наитию, с легкостью в шаге и расслабленной улыбкой на тонких губах. Хэ Тянь же следует за ним с неисчезающим ощущением чужеродности и интригующей неизвестности, поджидающей за каждым углом. Это не мешает ему получать удовольствие от процесса; ночь — время суток, принадлежащее ему целиком, укутывающее его в прохладную вуаль, переливающуюся обсидиановым небом над головой. Они не охотятся за ненадобностью. Хотя Цзянь И представляет его многим своим знакомым, среди которых далеко не все оказываются вампирами, — но они проводят эти ночи с ними, носятся наперегонки по городским автострадам, выпивают до рассвета, без устали ныряют из одного клуба в другой, а затем в другой. Хэ Тянь устает раздавать обворожительные улыбки кокетливым дамам и их спутникам, влюбляющимся в его загадочную красоту, и это искушает — то, с какой простотой они ему достаются, — но он сдерживает свою клятву и не кусает ни одного их них. Ни ему, ни Цзяню И нет нужды идти на подобный риск. Как выясняется вскоре, у его нового приятеля тоже есть постоянный донор из преданной клану семьи, с которым Цзянь И вырос бок о бок и который находился рядом практически всю его жизнь. Но что удивляет Хэ Тяня больше — это то, что Цзянь И однажды признается: — Я люблю его. По-настоящему. И доверяю сильнее, чем кому бы то ни было. Это признание вызывает у него умиленную усмешку. Донор Цзяня И — двадцатилетний русоволосый парень с серьезными глазами и идеально ровной осанкой. Когда Хэ Тянь переводит взгляд на него, обернувшегося к ним из очереди к палатке с танхулу, тот пристально следит за ним. Как готовый в любой момент сорваться с привязи сторожевой пес. — Сиси ревнует к тебе, потому что теперь мы видимся каждый день, — смущенно и как-то горделиво говорит Цзянь И, приблизившись к его плечу, — поэтому лучше не давай ему повода тебя прикончить. — Как он, по-твоему, способен мне навредить? — фыркает Хэ Тянь, изгибая бровь. — Поцарапает мою машину? Подкинет в карман чеснок? — Прокрадется к тебе в спальню и всадит в сердце кол, — подмигивает внук мастера, и когда скептичная улыбка Хэ Тяня становится шире, добавляет задумчиво. — Бедняга Тао, он всего лишь хотел взять мой номер… Мо Гуаньшань приходит к нему три раза в неделю. В эти дни Хэ Тянь просыпается раньше, когда солнце только-только закатывается за горизонт, и подолгу сидит на веранде, выкуривая сигарету за сигаретой, вглядываясь в петляющую полосу дороги, ведущую к воротам. В конце концов, они впускают на территорию машину, за рулем которой сидит водитель из их штаба, а на заднем сидении маячит знакомая макушка, вспыхивающая ореолом в свете уличных фонарей. Он остается таким же несговорчивым и угрюмым, как и в первую их встречу. Слова из него приходится сцеживать по капле, и Хэ Тянь сам не знает, ради чего так упорно старается. Наверное, он находит в этом своеобразное испытание, преодолеть которое теперь — вопрос гордости. Его желают многие. Девушки и юноши, женщины и мужчины с готовностью бросаются в его руки от одного только приглашающего взгляда, и для того ему не требуется использовать и крупицы своей силы, — но этот рыжий гаденыш не желает даже на него смотреть. Все, ради чего он приходит — это деньги. Честно добытые его кровью. И все-таки, иногда Мо Гуаньшань говорит с ним. Хэ Тянь узнает, что он живет с матерью, а днем подрабатывает в круглосуточном магазине где-то в южном районе Ханчжоу. На вопрос, куда же в таком случае девается та сумма, которую он получает от него, Мо Гуаньшань кривится так оскорбленно, будто его уличают в краже: — Это на долги за квартиру. Хэ Тянь с трудом представляет себе, каково это — иметь долги за свое собственное жилье. Ему с братом пришлось долго странствовать и жить в разных домах и условиях, но у них всегда был достаток. Всегда были средства на то, чтобы уйти, куда бы ни понадобилось уходить. Или остаться. Слушать его редкие рассказы о себе оказывается ничуть не скучнее тех, что он слышит от Цзяня И, прожившего половину своей жизни как обычный человек — и не подозревающего о скрывающейся в его теле мощи и зове крови до тех пор, пока его не находит дед. Жизнь Мо Гуаньшаня предельно простая, как и он сам, но Хэ Тянь, повидавший многое за свою, все же находит в ней что-то, чему и сам не подбирает верного определения. Мо Гуаньшань очень любит свою мать и почти не помнит отца, сгинувшего в тюрьме. Он мало спит, потому что на тонкой коже под его глазами проступают синеватые пятна синяков. У него мало друзей, но тьма тех, кто что-то от него требует, будь то деньги, время или преданность. О Шэ Ли Мо Гуаньшань с ним не говорит никогда. Стены ночного клуба обрамлены красной подсветкой и дрожат от ритма оглушающей музыки. Взмокшие тела сталкиваются друг с другом, воздух тяжелый от смешавшихся в нем ароматов и расползающейся по помещению дымки. Хэ Тянь чувствует себя частью этого единого подвижного организма. Пульсирующего и дикого, словно языческий обряд, вводящий всех участников в транс. Цзянь И, прижимающий к шее лицо стоящего сбоку Чжаня Чжэнси, смотрит на него из полуприкрытых век, сыто и одухотворенно — как если бы все танцующие извивающимися движениями бедер и рук призывали к себе именно его. Зал, раскинутый перед взором Хэ Тяня на растерзание, перекатывается волнами из голов и тонущих во тьме туловищ, озаряется вспышками прожекторов-молний. Он наблюдает за ними, за каждым из них. За их потерянными в пространстве и времени лицами, радостными и совершенно бездумными. То, как блестят пайетки на их одежде, как блестит от пота их кожа. Если бы он пришел сюда голодным, должно быть, находиться среди них, живых и пыщущих жаром, было бы для Хэ Тяня настоящей пыткой. Но сейчас он не голоден и испытывает только что-то сродни желанию слиться с окружением, не выходить из душной и одичалой клетки. Эта клетка была одной с ним породы. Здесь он был своим. — Подыскиваешь жертву на вечер? — доносится с противоположной стороны стойки, но он без труда слышит голос сквозь всю царящую вакханалию звуков, благодаря обостренному слуху. Хэ Тянь переводит взгляд на Цзяня И и на парня, увлеченного его ухом с золотой клипсой в виде змеи, обвивающей раковину, и на краю его рта мелькает усмешка. — К чему искать? Желающие составить мне компанию найдутся всегда. — И этих желающих — целое море. Какая жалость, что все они тебе не по вкусу, — хитро тянет Цзянь И, после чего клюет взглянувшего на него с обожанием любовника губами, — ведь есть лишь один желанный… Хэ Тянь хмурится и отпивает коктейль из хайбола, покрытого жалящим пальцы конденсатом. Обращает внимание в сторону, куда бегло стреляет глазами его друг, прежде чем отвернуться, и натыкается на знакомую фигуру, стоящую на другом конце зала, недалеко от танцпола. — Что он здесь делает? Цзянь И пожимает плечами и оставляет его справляться с этим самостоятельно, уводя за собой порядком захмелевшего Чжаня Чжэнси, что теперь был чрезмерно послушен и поддатлив на его уговоры. Не забыв многозначительно дернуть белесой бровью, когда проходит мимо. Из Хэ Тяня вырывается нервный смешок, наполненный щекотливым предвкушением. Он не надеялся, что эта ночь будет отличаться чем-либо от остальных — полных событий, мест и знакомств, и одновременно — пустых. Но, по всей видимости, сегодня она обещала ему много больше. Рыжая макушка выделяется даже в клубном свете, окрашивающим все поверхности оттенками красного. Он одет в белую майку и джинсы, висящие на стройных бедрах. Улыбка, то и дело закрадывающаяся на его губах, резкая и какая-то вызывающая, смотрится на его лице гармонично, подходит ему, как никакая другая. Оперевшись на стойку, Хэ Тянь плотоядно улыбается и сверлит его глазами. Концентрирует свое сознание на голых плечах, длинной шее. Поцарапанных костяшках руки, держащий пустой пивной бокал. Его вяжущий рот заполняется слюной, радужки — возбужденной предстоящей охотой кровью, приливающей к глазам. Его разум и тело взывают к нему, вьются роем, окутывающим и подползающим все ближе и ближе невидимым вихрем. «Иди ко мне», — мысленно приказывает Хэ Тянь. Мо Гуаньшань дергает плечом и отвлекается от разговора, поворачивая голову. Щурится, приглядываясь, а потом распахивает глаза и выглядит озабоченным. Сжимает и разжимает ладонь, опуская бокал на поверхность столика, заставленного выпивкой. Он не торопится двигаться с места. То ли противится, то ли сомневается. Скорее, первое, учитывая характер этого маленького сучонка. Подобная упертость даже вызывает восхищение. Самую малость. Хэ Тянь не отрывается от него, нетерпеливо барабаня пальцами по стойке. Напрягается сильнее, усиливая поле. Заражая его голову собственным ядом. «Давай же, брыкливая язва. Иди. Ко мне». Будто прорвав какую-то преграду, рыжий строит недовольную мину и тяжело отрывает ноги от пола, направляясь к нему. Хэ Тянь победно скалится, прислоняясь ртом к стеклянному краю хайбола. Его глотку приятно обжигает. Когда Мо Гуаньшань огибает стойку и становится перед ним, он поворачивается боком и молча поднимает брови, изображая невинную физиономию. Рыжий зеркалит его выражение, разве что более злобно и менее невинно. Медлит секунду-другую, прежде чем подать голос. Возмущенный и крайне, крайне раздосадованный. — Ты нарочно сюда приперся? — он осматривает стоящих за стойкой посетителей, будто бы обращаясь не к Хэ Тяню вовсе, и нервно бьет носком кеды по плитке. — В другом районе клубов не нашлось? Хэ Тянь клонит голову к плечу и едко ухмыляется, разглядывая его из-под ресниц. Запах, свежий и насыщенный, пробирается в ноздри и дразнит его обоняние. Он затяжно вдыхает. — Думаешь, что я за тобой слежу? Не многовато ли чести для такого отброса, как ты? — Знаешь что? Пошел ты, упырь. Несмотря на поведение вредной занозы, сам Мо Гуаньшань никуда не уходит; разворачивается к стойке спиной и подпирает ее локтями, свешивая руки вниз. Хэ Тянь смотрит на его хмурый профиль. Металлическое кольцо, болтающееся в мочке, которую ему хочется вобрать губами и прикусить. Мысли разбегаются врассыпную, как тараканы. Он прикусывает щеку зубами и, сделав жест бармену, выкладывает купюры на гладь стойки — те быстро исчезают в чужом кармане. Вскоре перед ним опускается два шота с мутно-красной жидкостью. Ущипнув Мо Гуаньшаня за бок, Хэ Тянь протягивает ему один из них. — Держи. Это тебе. Подскочив от неожиданности, рыжий возмущенно смотрит в его сторону. — Что в нем? — он с подозрением косится на протянутый им шот. — Чья-то кровь? — Если только в названии, — фыркает Хэ Тянь, обводя его лицо взглядом из-под прикрытых век, — пей. Я угощаю. И нет, он не отравлен. Мо Гуаньшань смеряет его долгим взором исподлобья, тяжело вздохнув. Тщательно взвешивает, получится ли выкрутиться и не попасть в расставленные вокруг него ловушки. Проигрывает зараннее: глаза уже блестят от выпитого, а тело уже слишком слабо перед любыми предлагаемыми ему искушениями. Хэ Тянь замечает это еще когда он находится на другом конце зала. — Я наверняка совершаю охренеть какую большую ошибку. Но, — тонкие пальцы бесцеремонно выхватывают и забирают себе шот, — халява — это халява. Рот Хэ Тяня разъезжается в ликующей улыбке, когда Мо Гуаньшань запрокидывает в себя напиток, а после утирает рот тыльной стороной ладони, громко стукнув стеклянным дном о стойку. Рука шарится во внутреннем кармане кожанки, вынимает черный тяжелый глянцевый брусок: желание покурить возникает из ниоткуда, заседает у него под ребрами и жужжит, как назойливый комар. Покрутив зажигалку большим и указательным, Хэ Тянь откидывает крышку. Неуклюже оперевшись на стойку боком, Мо Гуаньшань разглядывает его, пытаясь понять, чем он занимается. И, когда Хэ Тянь высекает густое высокое пламя и подносит его к языку, играясь с ним, как с безобидной забавой, — сжимает зубы, разозлившись. Верно полагая, что Хэ Тяню этот смешной огонек может как-либо навредить, резко хватает зажигалку из его ладони, как сделал это с шотом всего минуту назад. Коварно улыбнувшись ему, Хэ Тянь подхватывает второй шот и выпивает его следом за ним. Затем отодвигается от стойки и встает с барного стула, оставляя Мо Гуаньшаню добытый им трофей. — Куда ты собрался? Он интригующе оглядывается на него и, не отозвавшись, уходит глубже в толпу. Зная теперь, что эта ночь уже наверняка будет длинной и очень интересной. Зная, что Мо Гуаньшань точно пойдет за ним следом. Танцпол в центре зала больше походит на котел, в котором все вращаются, словно в водовороте. Следуя один за другим, мешаясь в единое и бурлящее. Как только Мо Гуаньшань догоняет его, продираясь через поток людей, Хэ Тянь обхватывает его за талию и притягивает к себе. Рыжий не смущается, только откидывает его руки от себя и смотрит пытливо. Притворившись, что будет послушным, Хэ Тянь кивает ему и просто поддается всеобщему движению, раскачиваясь в темпе повторяющейся, забивающей голову мелодии. Ему не требуется наклоняться, чтобы его услышали, но он все равно делает это, желая увидеть, как плечи Мо Гуаньшаня напрягаются. А еще — учуять его запах четче, среди всех, что окружали его, перемешанные и сплетенные между собой причудливым полотном. Он ударяет в его нос, стоит коснуться губами кромки проколотого уха и негромко произнести: — Ты пришел один? Это был нейтральный вопрос. Один из тех, что задают постоянно, когда хотят узнать кого-то получше, прежде чем затащить к себе в постель. Создать видимость близости. Хэ Тянь вдыхает, вдыхает, и облизывает губы, насильно заставляя себя сдержаться и не прижаться ими к пульсирующей коже. — Я с парнями, — прямые ресницы заторможенно хлопают, карие глаза пробуют уловить фокус; рыжие волосы горят в кружащих под потолком бликах света, — они вытащили. Сам бы я в эту дыру не пошел. Хэ Тянь переводит взгляд на группу мужчин, собравшихся возле столика, от которого отошел Мо Гуаньшань. Узнает пару лиц — те же, что были с Шэ Ли на банкете. Вот как. Выходит, и здесь без змееныша не обошлось. Цзянь И часто приводил его в этот клуб. Могло ли это быть совпадением?.. Взглянув обратно на Мо Гуаньшаня, Хэ Тянь больше никуда не смотрит, решив, что обдумает это позже. Потому что — Мо Гуаньшань смотрит на него, и никуда больше. И, хоть и делает это с приличной горстью недоверия, Хэ Тянь читает в его лице что-то еще. Что-то вроде интереса и, возможно, задумчивости. Он гладит своим взглядом ровный нос, лисий разрез глаз и маленькую ссадину на левой щеке. Покалывающее электричество, зарождающееся где-то в затылке, перетекает через него, чтобы паразитом прилипнуть к чужому горлу, к чужим запястьям, к чужому сердцу. Оно хочет завладеть. Оно хочет заманить и забрать себе. Складка между бровей Мо Гуаньшаня постепенно разглаживается. Плечи опускаются, руки принимаются искать. Он тянется к Хэ Тяню бездумно. Дергает головой, пробуя очнуться — строптивый. Но все же: не справляется. Ныряет. Цепляется за его предплечье, за его шею пальцами, вслепую. И, каким-то образом, сразу осознает, что с ним явно начинает твориться какая-то чертовщина. — Что… что ты делаешь? — бормочет Мо Гуаньшань, подушечки фаланг гуляют по выпирающим ключицам. — Танцую с тобой, — хмыкнув, проговаривает Хэ Тянь. Он тоже ощущает это. Горячее течение, распространяющееся по венам, затопляющее целиком, с макушки до самых стоп. Затмевающее любые мысли, кроме единственной: желание. Совсем невредное. Слегка заигрывающее. Лишь развлекающееся с ними обоими, но не ранящее до боли. Ему не хочется делать из рыжего безвольную игрушку — этот вариант Хэ Тяня совсем не устраивает. Он не будет подчинять его полностью. Не станет использовать. Лишь… немного подтолкнет к себе. — Нет, это… — веки Мо Гуаньшаня опущены; вспотевший лоб мажет по краю его челюсти. — Я чувствую что-то странное. Хэ Тянь обхватывает ладонью его горячий затылок, приближает лицо к порозовевшему уху и успокаивающе поглаживает ряд бритых волос. От его прикосновений рыжий вздрагивает, но от себя не оталкивает. — Что? — мягко спрашивает Хэ Тянь; тембр голоса убаюкивает, укачивает, заглушая все окружающие звуки. — Что ты чувствуешь? Мо Гуаньшань неопределенно мотает головой, разгоряченно дышит куда-то ему в шею; кольцо в правой мочке дергается вместе с ней. Его пальцы скользят по груди Хэ Тяня, и он вряд ли осознает сейчас, как именно позволяет себе трогать его. Отстранившись, Мо Гуаньшань так и не открывает глаза. Хэ Тянь засматривается на дрожащие рыжие ресницы, на покусанные приоткрытые губы и кончик языка, на секунду промелькнувший между ними. Покачивается с ним в одном ритме, движимый утяжеляющими мышцы гулкими волнами музыки. Если бы они были одни, Хэ Тянь смог бы податься ниже и поймать его дыхание. Сжать его талию в руках, стиснуть бока и забраться пальцами под ткань майки, чтобы узнать, насколько же разогретый и теплый он под ней. — Жарко. Мне нужно умыться, — говорит Мо Гуаньшань, сонливо моргнув на него. Хэ Тянь соглашается с ним мысленно. Так жарко, что, кажется, они скоро начнут плавиться и в итоге растекутся по танцполу бесформенной жижей. Обхватив костлявое запястье, он тащит его в сторону лестницы, ощущая, как загнанно бьется пульс в его руке. Пойманный в капкан, что не собирался его ранить, но и щадить тоже не обещает. — Идем за мной. хх Отдельный туалет в тупике второго этажа отличается от общего только тем, что в нем есть замок и стоит всего один унитаз и одна раковина. Плитка, облитая рубиновым светом, все так же исписана маркерными тегами и признаниями в любви или ненависти ко всему на свете. По широкому зеркалу над умывальником идет трещина, паутиной оплетающая весь верхний угол. Мо Гуаньшань держит лицо в чаше из ладоней с налитой в них холодной водой. Выждав несколько секунд и обтеревшись, он сбрасывает с пальцев тяжелые капли и с облегчением выдыхает. Хэ Тянь встречает его взгляд в отражении, стоя позади, прислонившись к стене плечом. Места здесь мало, поэтому до сгорбившейся над раковиной спины — всего пара шагов. — Ты в порядке? Хаос, царящий по ту сторону двери, просачивается внутрь лишь отголосками. Оставляя их вдвоем, что ощущается теперь очень отчетливо. Шатко повернувшись, Мо Гуаньшань разгибается и припадает к выступу поясницей, складывая руки на груди. Он все еще достаточно пьян: это видно по его движениям и бродящим по Хэ Тяню глазам. Сейчас в них не было никакой ложной скромности. Как не было ни презрения, ни страха. — Если бы не твоя смазливая рожа, я бы давным-давно ее, как следует, разукрасил, — выплевывает он, то ли оскорбляя, то ли делая комплимент, и вряд ли критически взвешивая все, что несет в эту секунду; вскидывает подбородок, поджимает сурово губы. — Я понял, что это ты морочил мне голову. Меня тебе развести не получится, усек? Поэтому прекращай свои фокусы, иначе рожа твоя тебя уже не спасет. Дрогнув бровью, Хэ Тянь колко посмеивается и, толкнувшись от стены, подходит к нему. Опирается руками на выступ, запирая собой в пространстве. Резко подобравшись, Мо Гуаньшань подается назад и выставляет ладонь перед собой преградой. Хлипкой и такой мнимой. — Значит, считаешь меня красивым? Он кидает настороженный взгляд вниз, на его грудь, поверх которой надета только кожаная куртка. Худые скулы загораются румянцем, что заставляет Хэ Тяня шумно втянуть воздух и почувствовать, как по низу живота разливается приятная, тягучая теплота. — Отодвинься, — тихо выдавливает Мо Гуаньшань, но так и не оттолкивает его. Побоявшись коснуться голой кожи. Хэ Тянь остается на месте. Склоняется близко, никем не остановленный. Вынуждая Мо Гуаньшаня подтянуться, залезть на раковину, в попытке увеличить дистанцию. И внезапно осознать — ему больше некуда деваться. И, почему-то, он даже не пытается сопротивляться. Почему-то Хэ Тянь видит его глаза, и они не наполнены испугом. Они наполнены… стыдом. И это разом спускает с Хэ Тяня все, так старательно затянутые ремнями, впивающимися в кости, сдерживающие прежде оковы. Его легкие делают глубокий, протяжный вдох. Его губы касаются обнаженной шеи под линией челюсти. — Ты сладко пахнешь вот здесь, — шепчут они, пересохшие от жара. — Ты все время несешь какую-то… бестолковую херню, — отзывается Мо Гуаньшань, мелко вздрогнув. И не сопротивляется. Хэ Тянь развязно ухмыляется, теряя мысль, когда прихватывает ими небольшой участок кожи: тот покрывается мурашками. Возле его уха слышится судорожный вздох, и сразу за этим волосы у самых корней, на загривке — комкаются в чужих торопливых пальцах. — Не веришь мне? Мо Гуаньшань не отвечает, похоже, уже вовсе не понимая, о чем его спрашивают. Его бедра рефлекторно вжимаются в бока Хэ Тяня. Беспокойные руки давят на его плечи, нечаянно притягивая ближе. Он весь горячий, как будто у него температура, как будто он болен. Он весь отзывчивый и открытый, без видимой на то причины — просто потому, что в этой комнате они одни, а в его крови течет алкоголь, делающий его храбрее и раскованнее. И куда менее здравомыслящим. — Не вздумай, — громко сглатывает, когда Хэ Тянь вжимается в его пах; ненароком ломается в интонации, едва договаривая, — кусать меня. Хэ Тянь беззвучно смеется, понимая: Мо Гуаньшань просит о том, чтобы он не пил его кровь. Но он и не собирался пить ее сегодня. Хэ Тянь голоден, и чтобы насытиться, есть ему не нужно. Ему нужно: укусить из вредности, но без клыков; чтобы услышать рассерженный выдох и ощутить ногти, протестующе дерущие его под курткой, возле шеи и лопаток. Нужно — рассмеяться в ответ на ядовитые ругательства и, наконец, заткнуть этот грязный рот своим, настойчиво толкнувшись языком внутрь, и проехавшись им по чувствительному небу. Нужно, чтобы вредный гаденыш потерял способность дышать и мог только задушенно всхлипнуть в грубом поцелуе. Мог лишь согласно обнять его ногами за бедра. Мог лишь потереться об него, импульсивно, словно жадный до ласки кот. Не соображающий, не догоняющий, какого черта вытворяет. Нужно облапать его всего, пересчитав ладонями выступы ребер, выпирающие позвонки, ладный рельеф мышц на поджатом животе. Мо Гуаньшань раскрывает рот шире для него, поддаваясь соблазну, принимая, без войны и переговоров — он лижет губы Хэ Тяня в ответ, пылко и отчаянно, словно пытаясь что-то ему доказать. Словно пытаясь взять над ним верх, укусить сильнее, вызвать ослабевший стон, сорванный по случайности. Хэ Тянь удерживает его в своих руках, как бушующий огонь, обжигающий пальцы. Погладив по топорщащейся ширинке, сжимает на ней ладонь и вырывает сдавленный скулеж, заканчивающийся зубами, сомкнувшимися на его шее: маленькая распаляющая месть. За то, что перегибает. Позволяет себе слишком много. Молния разъезжается где-то снизу. Мо Гуаньшань полусознательно рычит на него: — Убери руку, — дыша в лихорадке и продолжая, продолжая при этом подаваться бедрами этой самой руке навстречу. Твердый и горячий на ощупь. Мокрый, будто только того и ждал. Хэ Тянь поворачивает голову и впивается в его губы, неосторожно прокусывая нижнюю. Чувствует, как та становится соленой и покрывается влагой. И приглушенно стонет, все-таки пораженный: потому что под веками расцветают сюрреальные узоры. А рот принимается жрать ее, эту истерзанную губу, как бешеный, дорвавшийся зверь. И Мо Гуаньшань чертыхается, неспособный ни отбросить мучающую его руку прочь, ни прервать их поцелуй, быстро превращающийся в месиво из слюны, сорванных тонущих звуков и крови. Он обвивает его шею, комкая кожу куртки в кулаке между лопаток. Пытается заткнуться, но у него не выходит, и взамен он начинает материться, чтобы хоть как-нибудь оправдать то, как ему нравится все, что делает с ним Хэ Тянь. И Хэ Тянь шипит ему об этом на ухо, умирая от потребности развернуть его и взять прямо здесь, прижав к стене в туалете клуба, пока за ней гремит музыка, и содрогается пол, и люди трутся о людей, пьяные и вожделеющие. Хэ Тянь водит языком по его рту еще, и еще, преданной собакой зализывая ранку. Думая, что кончит просто от того, какой он вкусный: его кровь, его кожа и то, как он откликается на его прикосновения. Кто-то ломится в дверь, но они не слышат этого, поглощенные друг другом. Мо Гуаньшань ноет что-то несвязное о том, что не может больше дышать, и Хэ Тянь уговаривает его, так же сбивчиво, безжалостно: — Давай же, дай мне, еще немного… И продолжает целовать, не давая вдохнуть. Он представляет себе это весь последний месяц. Мог бы думать о том, как высасывает его до последней капли, оставляя биться в предсмертных конвульсиях. Мог бы ждать дня, когда разорвет его на части, расквитается за всю его борзость, за все оскорбления в свой адрес. Но Хэ Тянь теряет последние оставшиеся крохи своего разума и представляет себе — это. Его частые громкие вздохи. Его отвечающие губы и язык, его зубы, терзающие кожу. И то, как его бедра содрогаются от удовольствия — из-за Хэ Тяня. То, как его потряхивает от нестерпимого возбуждения — потому что это делает Хэ Тянь. И все противоречащие убеждения, все напускное равнодушие превращается в труху, стоит заметить в поле зрения знакомую рыжину, сутулые плечи и помрачневшее лицо. Это голод другого свойства, необъяснимый, противоестественный — и он почти пугает. Но чувствовать его оказывается несравнимо лучше, чем отрицать. — Хэ Тянь, — впервые произносит вслух его имя Мо Гуаньшань. А затем повторяет, жестче, грубее: — Хэ Тянь… Хэ Тянь щерится, понимая, и ускоряет движение своего кулака в его джинсах. Наверное, когда они закончат, ему будет так стыдно, что Мо Гуаньшань никогда больше не захочет его видеть. Пошлет его, со всеми его деньгами и проклятыми трапезами. И все же, Хэ Тянь надеется, что он будет вспоминать об этой ночи, пьяной и безрассудной. В которой он целовал и звал его по имени, хватаясь за него, словно за край крутого обрыва. В которой Хэ Тянь не кусал его ради крови. И видел в нем кого угодно, но не добычу.