Бессонные ночи

Тишь в доме заключала в смоляной своей недвижимой патоке скрип половиц, шорох за стенами, стук по окнам раздраженных негостеприимством гостей. Мусорные мешки с трупами когда-то живых людей, надежных, гнили под окнами вместе с трупами тех ублюдков, что их же загасили. В этом хаосе одинокий человек пытался выстроить хрупкую крепость из правил с телека и радио, но стены её рушились одна за другой. Утащила в темноту КЧС последнего человека, оставив домовладельца одного в духоте –тошнотворной, изможденной будто от самой себя. Он стоял на коленях перед входной дверью, его пальцы судорожно вцепились в ружье, кисти рук мелко дрожали. Он не спал… сколько? Три ночи? Четыре? Время сплелось в единый клубок из сумерек и кошмаров. Не счесть, сколько кофе и энергетиков было выпито, чтобы дотошно проверить по два-три дополнительных признака. Но все напрасно, если ты неудачник. Его преследовали видения. В углу периферийным зрением он снова и снова видел мелькание бледной тощей руки, слышал тот самый леденящий душу скрежет ногтей по входной двери, который оборачивался всего лишь скрипом старого дома. Но от этого не становилось легче. Воспоминания о последнем визите Бледного томились в его уставшем мозгу, источая тревожный шлейф его образа: его манера речи, зауныльная, спокойная, тонкое деформированное тело, неестественное напряжение в плечах и раздутая грудная клетка. Весь он – причина паники, ставшей фундаментом, на котором он наделал слишком много ошибок. Его стратегия свелась к одному: не оставаться одному любой ценой. Он хватал за руки прохожих, умолял, предлагал последние консервы, лишь бы они переступили порог его дома. Его жилище превратилось в подобие постоялого двора для самых отчаявшихся и подозрительных личностей. Домовладелец упёрся лбом в прохладную древесину двери. Губы его шептали что-то несвязное, обрывки молитв, смешанные с собственными искренними проклятьями. Только не он… — и его дыхание запотевало на дереве. — Пусть придут бандиты, сатанисты, кто угодно. Только не он. Не сегодня. Я не могу… Я не выдержу еще одного его взгляда. Он молился не о спасении: он молился о передышке, о возможности просто уснуть, не боясь, что сон прервется ледяным прикосновением. Внезапно сквозь пелену усталости до него донесся тихий, но отчетливый звук. Стук шёл от двери, просачиваясь внутрь черепной коробки. Сердце его на мгновение замерло, а затем забилось с такой силой, что боль отдала в уши. Он медленно, с трудом, словно каждое движение давалось невероятным усилием воли, оторвал голову от досок. Изможденное тело пронзила новая волна дрожи. Но на этот раз это была не просто дрожь от истощения – трепет. Предвкушение того, чего он так боялся и… чего так ждал, сам того не осознавая. В глазке было то самое бледное лицо, с зубастой улыбкой, из которой послышался голос - хриплый, скрипучий, но карикатурно-приветливый, с издевательской ноткой. — Привет — просипел он, и звук этот пополз по доскам. Длинные костлявые пальцы провели по косяку. — Ты один?) Домовладелец замер у двери, словно вкопанный. Весь его план, вся надежда на толпу, закатились вместе с этими тёмными глазами за веки. Ложь родилась сама собой. – Н-нет… — выдавил он, и голос его сорвался. — Я не один. Здесь… есть другие. Тишина, последовавшая за его словами, звенела об стены. Бледный не двигался. Только его улыбка, казалось, стала еще шире. Он знал, всегда знал. Послышался тихий хриплый смешок, больше похожий на звук ломающихся сухих досок, но от крайней усталости и дезориентированности он не сразу понял, как смех перетёк в разъебанную в щепки дверь. Бледный маньяк шагнул в коридор. Его походка была плавной, почти невесомой, но каждый шаг отдавался в полу глухим стуком босых ног. Он не спешил. Он вдыхал страх домовладельца за каждым своим шагом. И тут домовладелец почувствовал это... сквозь всепоглощающий страх, дрожь в коленях и подкашивающиеся ноги дребезжащую волну внизу живота. Щекотное предвкушение, похожее на подступающую тошноту, но одновременно и на вспышку желания. Это было так чудовищно, так противоестественно, что его сознание, доведенное стрессом и истощением, отказалось это признавать или даже пыталось этим насладиться по-тихому, нагнетая это ощущение параллельно движению его источника. С криком, в котором было больше стыда, чем ярости, он рванулся с места: не к выходу, это было бессмысленно, а кинулся вглубь дома, к своей комнате, последнему убежищу. Его ноги заплетались, он ударился плечом о косяк, но не ощутил боли — только колющий в конечностях приток крови. Влетев в комнату, он с силой, на которую уже не был способен, принялся толкать к двери тяжелую деревянную тумбочку. Она поддавалась мучительно медленно, скребя пол. В глазах уже плясали черные пятна, дыхание было хриплым и прерывистым, яркое переживание завязывало узел внизу живота. Он слышал за спиной неторопливые приближающиеся шаги в коридоре. Последние силы покинули его. Тумбочка, сдвинутая наполовину, замерла. Темнота в глазах сгустилась, он едва стоял на ногах. И тогда дверь в его комнату не просто открылась, а с грохотом, похожим на взрыв, вылетела с петель, отшвырнув тумбочку в сторону. На него обрушилась лавина из леденящего холода и нечеловеческой силы: что-то жесткое и длинное, как костяная скоба, сомкнулось на его горле. Его оторвало от пола и с силой вдавило в матрас его же кровати. Воздух с хрипом вырвался из легких. Весь громадный, холодный вес бледного тела пригвоздил его к постели. Домовладелец беспомощно забился, но его движения были слабыми, как у мотылька, попавшего в сладкий мёд. Холод от тела бледного гостя проникал сквозь одежду, обжигая кожу ледяным огнем. Домовладелец с ужасом осознавал, что тепло внизу живота не ушло, а разгоралось, смешиваясь с ледяным холодом одинокой смерти, которая смотрела на него с высоты своим бледным улыбающимся лицом. Воздух в комнате шёл в легкие тяжело, словно он загустел от борьбы. Сквозь звон в ушах протискивался скрипучий растянутый голос прямо над лицом. — Смотри-ка… — просипел Бледный, и его улыбка залила собой всю широкую челюсть. — А говорил, не один. Соврал, гадёныш. Ну что, теперь будем… разбираться? Слова повисли в воздухе, ядовитые и не к месту, как насмешка. Но для сознания человека, спрессованного усталостью и страхом, они прозвучали иначе. Этот хриплый шёпот показался ему странно ласковым, почти интимным. И его тело, доведённое до крайней точки, откликнулось с постыдной прямотой: волна жара, липкая, назойливая, накатила изнутри, сконцентрировавшись внизу живота. Он больше не видел бледного лика, не видел комнаты — только смутную картинку из вспышек за уставшими закрытыми веками. Давление в штанах стало невыносимым, навязчивым, вытесняющим даже мысль о выживании. Эта жара и духота создавали идеальный извращённый фон. Ледяной холод Бледного стал для его перегретой кожи странным неземным блаженством. Контраст был настолько резким, что граница между болью и наслаждением начала расплываться. Рука на его шее сжалась сильнее, что в контексте внутренних постыдных желаний было телом воспринято, как акт интимной игры. И он не сдержался. Его рот вдруг издал короткий влажный вздох. Не от страха, не от боли — а тот самый звук, который рождается на грани вожделения. Его бёдра, лежавшие под тяжестью чужого тела, непроизвольно дёрнулись вверх в немом жесте приглашения. Голос Бледного затих. Наступила тишина, более оглушительная, чем когда он был совсем один пару мгновений назад. В ней был лишь тяжёлый хриплый звук дыхания и стук его собственного сердца, готового разорвать грудную клетку. И тогда он начал плавиться. Не от жара, а от разъедающего стыда. Осознание того, что он только что сделал, сдавило горло. И сквозь этот стыд, сквозь закрытые веки, он почувствовал на себе взгляд. — Ага… — раздался новый комментарий, тихий, пошлый и короткий. — Нравится? Он крупно дёрнулся, пытаясь вырваться, но его тело, утяжеленное силой бессонных дней и ночей, вяло брыкнулось и вытянулось. Он почувствовал, как его собственный стояк, твёрдый и требовательный, упёрся в его же бедро. Это было последней каплей. Он был противен сам себе до тошноты. В этом ледяном плену, под тяжестью собственного позора, он достиг дна. И это дно оказалось странно тихим. Костлявая рука на горле сжалась снова — не с той сокрушающей силой, что сулит конец. И тело домовладельца ответило прежде сознания: из полуоткрытых губ вырвался новый, но более сдержанный короткий вздох. Бледный издал тихий, похожий на скрип снега под ботинками, звук — нечто среднее между усмешкой и удовлетворением. — Всегда люди хотят все больше и больше… — просипел он. Рука то сжималась, перехватывая дыхание, заставляя глаза закатываться от недостатка кислорода, то чуть ослабляла хватку, даря несколько секунд жадной передышки. Он пытался сдерживаться, впиваться пальцами в простыню, но дрожь, пробивавшая его с ног до головы, и те самые вздрагивания, когда холодные пальцы слегка смещались по коже, выдавали его с головой. И тогда дыхание на шее, холодное, безжизненное, обожгло кожу, как сухой лёд. Другая рука принялась медленно поглаживать торс через тонкую ткань рубашки. Он расплылся в этом ощущении. Воля его была сломлена, разум тонул в коктейле из ужаса, стыда и неведомого ранее острого вожделения. Ожидание внезапной смерти, которое должно было парализовать, наоборот, обострило каждое чувство до предела. Он уже не мог сдерживать тихие сдавленные стоны, когда ледяные пальцы сползли ниже к животу, задержались на границе ремня, едва касаясь кожи под тканью. Домовладелец чуть не задохнулся, но не от руки на горле, а от нового, ещё более откровенного действия: пальцы нашли пуговицы рубашки. Медленно с театральной небрежностью Бледный начал их расстёгивать. Прохладная дымка от тела гостя коснулась разгоряченного пласта кожи. Он зажмурился до цветных пляшущих пятен в темноте, но это не помогало — он буквально кожей чувствовал тот пристальный взгляд, скользящий по каждому сантиметру его оголённого торса, и он с ужасом обнаружил, что это унизительное наблюдение будоражит его почти сильнее, чем прикосновения. Он инстинктивно свел ноги, пытаясь сдержать напряжение, понимая, что находится на грани: ещё пара секунд этого разглядывания, и он может кончить. Что-то холодное, влажное и невероятно гибкое скользнуло по его ключице. Длинный и шершавый, почти как у кошки, он двигался медленно, с отвратительным протяжным мычанием, будто маньяк пробовал его на вкус, изучал текстуру его кожи, солёный привкус пота. Это было слишком, его тело плыло от штормившей слабости и податливости. — Вку-у-усно… — протянул Бледный, отрываясь на секунду. Затем последовал грубый решительный рывок. Хватка на его бёдрах была железной. Его ноги были грубо раздвинуты, и между ними устроилась та самая бледная, высокая фигура. Их тела сложились в неестественную позу: из-за разницы в росте пах домовладельца оказался прижатым к холодному плоскому животу маньяка, к той самой матовой мертвенной коже. Каждое непроизвольное движение бёдер теперь происходило прямо против этой ледяной плоти. — Ну что… — прошипел прямо над его лицом. — Тесно? Тебе же… нравится? Одна костлявая рука по-прежнему держала его за горло, не давая подняться, а другая опустилась на его живот, ладонью вниз, и начала медленно ползти вниз к тому самому месту, где пульсировали все его сакральные желания. Сознание раздвоилось: одна его часть металась в истерике, кричала, что это извращение, конец, что нужно вырваться, бороться, умереть, но не принимать этого; другая же начала молить о большем. Молить, чтобы эта холодная, нечеловеческая сила вытрахала из него всё — страх, стыд, саму память о том, кем он был. Пальцы Бледного с нечеловеческой ловкостью расстегнули пряжку, пуговицу, медленно потянули замок молнии. Звук шипения расходящихся зубьев прорезался сквозь шуршание простыней и частое дыхание. И тогда рука скользнула под ткань, и ледяное прикосновение к горячей влажной коже заставило домовладельца судорожно вздохнуть. Его бёдра податливо приподнялись навстречу. — Ага… Уже просишься. Но обещанного облегчения не последовало. Рука не сделала того, чего от неё жаждало всё его существо. Она лишь дразнила. Ледяные пальцы скользили по внутренней поверхности бёдер, по низу живота, в опасной близости, но не касаясь самого очага мучительного напряжения. Маньяк склонился ниже — домовладелец ахнул, когда влажный кончик языка коснулся сначала одного, а затем другого соска, описывая вокруг них медленные идеальные круги, заставляя их затвердевать и болезненно ныть от контраста температур и грубоватой стимуляции. — Чувствительные, как у девчонки — прокомментировал Бледный, ненадолго отрываясь. Собрав остатки сил, домовладелец почти робко толкнулся бёдрами вперёд, потеревшись о впалый живот. Он повторил движение, уже увереннее наращивая темп, пытаясь хоть как-то облегчить своё состояние. Кожа на животе маньяка была гладкой и такой же ледяной, что подстёгивало его еще сильнее. Маньяк, занятый своей игрой — он сейчас водил языком по старым синякам на рёбрах, кусал, оставляя ледяные влажные дорожки, — на секунду замер, почувствовав это нетерпеливое движение. Ускорение темпа и замирание тела в высшей точке каждого толчка говорили ему яснее любых слов: веселье могло закончиться слишком быстро, а он явно не собирался позволять жертве так легко закончить вечер. — Нетерпеливый — нельзя было разобрать ни веселья, ни злости в этом голосе — хочешь кончить без… церемоний? Прежде чем он успел что-то понять, железная хватка схватила его за брюки. Раздался резкий звук рвущейся ткани — и вот его штаны уже болтаются на щиколотках, а его полная, жалкая нагота выставлена перед этим леденящим взглядом. Он чувствовал, как под этим тяжёлым изучающим вниманием член дёрнулся, выпустив на живот прозрачную каплю. Он издал сдавленный стон, закрыв лицо руками, не в силах вынести этого зрелища. И тогда, сам не веря в то, что он делает, преодолевая дрожь в каждой мышце, раздвинул ноги. Шире.. немного погодя ещё шире, приподнимая бедра. Нависшая тень, проглядываемая за мокрыми ладонями, заскользила безжизненно мраморно-холодным членом по влажному и пылающему жаром члену домовладельца. Он замер, ожидая боли, насилия, что он мысленно уже принял. Но боль не пришла — вместо неё послышался влажный звук трения, и по его телу прокатилась волна такого интенсивного удовольствия, что он захлебнулся в глухом стоне, сломанном вытянутой гортанью, когда голова непроизвольно запрокинулась. Плавные размеренные толчки, скользящие по его длине, заставляли его бёдра сами собой двигаться навстречу, он шипел сквозь стиснутые зубы, пытаясь сдержаться, оттянуть конец. Бледные пальцы приблизились к его лицу. Он рефлекторно дернулся, но тяжёлый взгляд напротив заставил его подчиниться. Пальцы коснулись его губ, надавили — он открыл рот, чувствуя очередной прилив крови к лицу. Намёк был более чем понятен. Он начал старательно облизывать и сосать введённые пальцы. Солёный вкус собственного пота смешивался с каким-то металлическим чужим привкусом. Он делал это, понимая, чего эти же пальцы сейчас коснутся следом, и от этой мысли его член дёрнулся, выдавив новую каплю. Мысль о том, чтобы опуститься ниже и взять в рот плоть Бледного, промелькнула в его сознании мерзкая и волнующая одновременно. Он был возбуждён настолько, что готов был на всё. Но мысли так и остались нереализованными, когда пальцы медленно выскользнули изо рта. Он почувствовал, как они скользят вниз по его животу через лобок. Домовладелец зажмурился, снова ожидая грубого проникновения. Подушечки пальцев остановились у самого входа, водили по нежной коже прежде чем вторгнуться вовнутрь. Прохладная полнота, заполнившая его, стала привычной достаточно быстро. Второй палец вошёл с лёгким сопротивлением, вызвав короткую жгучую вспышку боли, но она тут же потонула в приливе вожделения. Толчки пальцами внутри него были мучительно нежными. Не из ласки, а естественного для гостя желания помучить, посмотреть на реакцию. Гость, ориентируясь на стон, вздох, сжатие мышц вокруг пальцев, давил на самое уязвимое, пробираясь к целевой, что должна была раскрыть весь интимный потенциал его тела под хрустом затекшего позвоночника. Одна только мысль о том, что будет дальше, о том, как его наконец выебут по-настоящему, подбивала его попросить об этом вслух да поскорее. Он набрал воздуха, что тут же сорвался от неожиданно удачной смены положения пальцев внутри него: под ускорившимся ритмом пальцы согнулись в подобие крюка, беспорядочно меняя угол, тем самым подрезая нить к оргазму через раз. Но пальцы выскользнули из него, оставив ощущение сжимающейся пустоты. Прежде чем он успел понять что-либо, тонкие руки перевернули его на живот с пугающей лёгкостью. Его таз был грубо приподнят и придвинут к самому краю кровати. Голова уткнулась в простыни, пахнущие его же потом. Его обнаженный твердый член оказался зажат между животом и жёстким краем матраса. Он почувствовал у своего входа нечто большее, чем пальцы: холодный, массивный что сердце аж пропустило удар. Маньяк вошёл медленно с чудовищной выверенной неспешностью. Каждое его действие работало по искусственной идеальной формуле. — Как хорошо принимаешь — продолжал Бледный, не прекращая глубокого погружения. С каждым толчком, с каждым едким комментарием, домовладелец чувствовал, как исчезает последний след того человека, которым он был когда-то. Оставалась только жаждущая жизни и удовольствия плоть. Воздух в комнате был наполнен влажными непристойными звуками их тел и самого голоса домовладельца. Он пытался уловить хоть какой-то звук от существа над собой — стон, хрип, что угодно, что подтвердило бы его хоть какую-то телесность. Но слышал лишь ровное, чуть учащённое из-за ритма свист воздуха. И тогда в нём что-то, подвластное его возбуждению, проявило дерзость — cобрав последние силы воли, он сосредоточился на мышцах внутри, сжал их, сузив пространство вокруг вторгшегося в него члена с такой силой, на какую был способен. Эффект был мгновенным: ритм гостя запнулся на пространственной преграде, последовал глубокий резкий толчок, а затем приглушённое хриплое мычание прямо над его ухом. Движения замедлились, стали более напряжёнными, грубоватыми. Домовладелец почувствовал, как тело над ним на мгновение обмякло, прильнув к его спине всей тяжестью. — Чего ты… добиваешься, мм?) — прозвучал голос, и в нём впервые слышалась одышка, настоящие нетеатральные эмоции. Домовладелец не ответил, поглощённый теперь не только звуками, но и усилившимся давлением внутри. Он слушал учащённое дыхание над своей головой, чувствовал, как от него самого исходит пар. Эта маленькая победа, это доказательство того, что он может хоть как-то влиять, проявить контроль над чем-то в своей жизни, подняли планку удовольствия от этой встречи на новую высоту. Но момент длился недолго: с рыком Бледный выдернул его из этого положения, перевернув снова на спину. Он не вышел из него, лишь сменил угол. Теперь каждый шлепок приходился точно в тот самый узел нервов, от которого всё внутри вспыхивало болезненным огнём. Весь громадный вес маньяка обрушился на него, прижимая к матрасу. Губы оказались у самого его уха, и он слышал его прерывистое пыхтящее дыхание. Его свободная рука скользнула вниз, сжав член домовладельца в прохладном, безошибочно умелом захвате. Пальцы торопливо оглаживали головку, скользя по всей длине и снова вверх к кончику. Сперма холодным бисером рассыпалась внутри, раздражая чувствительную простату в сковывающем конечности оргазме. Это ощущение было достаточно сильным и властным, что тело, подмятое им, застыло в беззвучном выдохе. Под холодным прессом он провалился в самый желанный за последние дни сон, не думая о том, будет ли после него новый день или тревожная ночь.