В горах отыщем мы наше спасение

Это случилось в четверг, и Геральт возненавидел четверги. На дворе стоял омерзительно мокрый и насквозь ледяной ноябрь, и Геральт возненавидел ноябри. Он вообще много чего возненавидел тогда поздним вечером в ноябрьский четверг. У Эмгыра болела голова, когда он вернулся из офиса, и тогда прозвучало отвратительно простое «езжайте без нас». Геральту не обязательно было оставаться дома, и Цири просила его поехать, но у Эмгыра закатывались глаза, он начинал скрипеть зубами и навязчиво выключать в комнатах свет, и муж не решился оставлять его один на один с приступом мигрени. Поэтому они остались дома, будь он проклят. А Цири с супружником, Лютик и Трисс укатили в ресторан, куда давно собирались выбраться и где забронировали столик на семерых – Йеннифер должна была подъехать позже, она тоже задержалась в офисе и не позволила Эмгыру себя подвезти. Она всегда видела его мигрень загодя и не решалась ехать в машине, когда он садился за руль. А водитель отпросился на пару дней выходного. Все к одному, мать его. Цири ждала этот вечер и уехала обиженной. Они не ссорились, все-таки отца и его больную голову она пожалела, но все же огорчилась. Вообще, она стала чудовищно эмоциональной к последнему триместру, и только мужу удавалось сдерживать ее бесконечные потоки слез по любому самому ничтожному поводу. Геральт купил ее благодушие, позвонив по дороге и пообещав, что если Эмгыру быстро полегчает, они все-таки прыгнут в машину и присоединятся к развеселой компании в ресторане. Они собирались отмечать новый альбом Лютика. Цири грустила, что ей нельзя пить, на что Морвран утешал ее словами о том, что ему тоже. Эмгыр, уставший таскаться по банкетам, предлагал отметить дома, этого же хотел Геральт, но молодежи закон не писан, и шумной толпой они унеслись из прихожей. Эмгыр валялся с острой фазой приступа час, проглотив двести миллиграммов суматриптана и еще таблеточку кетонала для надежности. Геральт подержал ему волосы, когда мужа все-таки стошнило, а потом положил на больной висок ледяной компресс из морозилки, коих там водился неиссякаемый запас. От мигрени у Эмгыра всегда расширялись зрачки, а от лекарств холодели руки и болели суставы. Потом боль прошла, и на Эмгыра, как всегда, напал жор, он сгрыз яблоко, ломоть мягкого сыра и закусил это все тарталеткой с голубикой. Потом они долго сидели на балконе, глядя, как идет первый в этом году снег, и Эмгыр курил, а Геральт ворчал на сигаретную вонь. Потом, сами того не заметив, они начали целоваться, и дело пошло на лад, благо, софа на балконе вполне удобно вмещала их обоих, а теплый пол и уплотнители в оконных рамах не давали замерзнуть в зимней прохладе. Дело шло к девяти вечера, и они успели заняться любовью дважды. Если бы Геральт знал, что это последний его секс на ближайшие месяцы, постарался бы все запомнить получше, но это был обычный вечер, обычная мигрень и обычный секс, он ничего не знал наперед, и потому не постарался впитать каждую черточку того удивительно поэтичного выражения, что возникало на лице мужа, когда тот метался под ним и царапал его спину короткими ногтями. Эмгыр уже начал дремать, пристроив голову на груди Геральта, когда зазвонил его телефон. Он был в гостиной, и Эмгыру было лень идти, он попросил мужа, но Геральт подлейшим образом сделал вид, что спит. Телефон звонил и звонил, заткнулся и тут же принялся трезвонить снова. Эмгыр нехотя встал, накинул растянутую домашнюю футболку мужа и ушел в гостиную. Снял трубку. Пару раз ответил «да», и Геральт снова начал было погружаться в блаженную негу. Но тут раздался вой. Так выло бы раненое, но недобитое животное над разворошенным гнездом. Геральт ударился всеми возможными пальцами, когда рванул с балкона в комнату. Ему казалось, что на Эмгыра обрушился потолок, и в некотором роде это было так. Лицо мужа было белым, белее бежевой стены. Глаза распахнулись так широко, что до сих пор красноватые после мигрени белки неестественно расширились, и кровавая сеточка капилляров под нижним веком натянулась. Нижняя челюсть ходила ходуном, как и обе руки. Геральт не успел подхватить ни мужа, ни выпавший из его пальцев, тоже белых, телефон. Эмгыр рухнул на колени, телефон шарахнулся об паркет, треснул поперек экрана, но вызов с подписью «Доченька» не сбросился, из динамиков звучало нетерпеливое «алло». – Я слушаю, – Геральт сел напротив мужа, обнял его одной рукой за плечо, а другой взял телефон. Взгляд сам зацепился за время, на электронных часах застыло «21:01». – Герр Эмрейс? – Это его муж, Гера… – Муж? Хорошо, вы тоже сгодитесь. Кем вам приходится Цирилла Воорхис? – Приемной дочерью. Геральт почувствовал, как затылок охватывает жаром, а кровь устремляется прочь от кончиков пальцев к суматошно колотящемуся сердцу. Не должен контакт с именем «Доченька» говорить сухим утомленным мужским голосом, пока на фоне двумя голосами ревет сирена. – Мне очень жаль, герр. Ваша дочь, ее, судя по всему супруг, и еще двое в их машине… – голос сделал паузу, – понимаете, случилась авария, на эстакаде был гололед… – Хоть кто-нибудь выжил? – сердце не ухнуло в пятки, как пишут в романах. Оно просто остановилось и отказывалось стучать. Или Геральт просто его не чувствовал. Эмгыр заскрипел зубами с такой силой, что, кажется, от нижнего клыка откололся кусочек эмали. – Я соболезную. Еще некоторое время была жива девушка на заднем сиденье, удар на ее стороне был слабее всего, но мы зафиксировали смерть две минуты назад. Остальные скончались еще до прибытия скорой. Геральт молчал. Эмгыр смотрел на него, но взгляд его был лишен всяческой осмысленности. Тихо топталась вокруг, перебирая лапами и проснувшаяся от суеты, Цинтия. Ее длинные уши потешно свешивались вниз, глядя на молчащих хозяев, собака зевнула. – Вам или вашему мужу необходимо приехать на официальное опознание в морг. Мы запросили информацию о свободных местах, в ближайшее время нам должны ответить, и я отправлю вам СМС. – Сегодня? – Желательно сегодня, но до утра тоже подождет, – судя по голосу, мужчина невесело усмехнулся, – мы будем ждать полицию еще не меньше получаса, эстакада перекрыта из-за аварии, на объездных пробки. Лучше все-таки завтра. В любом случае, и адрес аварии, и адрес морга я вам отправлю. Возьмите документы на себя. – Вам ну… – Геральт задохнулся, поперхнулся кислородом, жгущим гортань, сглотнул, – нужна помощь в установлении личности остальных? – Да, если вы можете. Ни у кого, кроме водителя и его жены, при себе не было документов. – Девушка на заднем сиденье – Трисс Меригольд, она преподавательница в мюнхенском университете на химфаке. А мужчина, который, как я думаю, ехал рядом с ней – Лю… Юлиан Панкрац, довольно известный рок-музыкант. – Не слышал, но моя дочка наверняка его фанатка. Спасибо, герр… – Эмрейс. – Спасибо, герр Эмрейс. Если вы все-таки приедете завтра, то мы уже с вами не увидимся. – Хорошо. – Соболезную. Зазвучали короткие гудки. Сердце все еще отказывалось стучать. Жар с загривка перекинулся на лицо. Геральту было страшно, но не от мыслей о поездке в морг, похоронах или чем-то еще. Почему-то до дрожи его пугала необходимость отложить телефон и взглянуть мужу в лицо. Их дочь разбилась в аварии. Их зять вылетел с огромной эстакады. Их внучка, которая должна была вот-вот родиться, погибла в ледяной груде металла. Их лучший друг умер. Их подруга медленно умирала, пока медики пытались ей помочь. – Нужно позвонить Йеннифер, – едва шевельнув губами сказал Эмгыр. – А? – Геральт удивился настолько, что все же рискнул взглянуть на него. – Он сказал, что в машине ехали четверо. Они погибли на пути домой, потому что иначе нам позвонили бы раньше. Йеннифер с ними не было. На часах было «21:20», когда Йеннифер все-таки взяла трубку. – Ну что такое? – слегка пьяным голосом спросила она, булькая в ванне, судя по звукам на фоне, – где пожар? – Йен, с тобой все в порядке? – Вполне, я уже час, как дома, попался хороший таксист. А что? Эмгыр не двигался с места. На его левом колене зрел черный синяк. Цинтия, наступая на его руки, принялась скулить, и Геральт был удивлен, что муж не скулит вместе с ней. – Йен… Цири и остальные разбились по дороге домой примерно сорок минут назад. Они, – в горле расцвела огнем раскаленная колючая проволока, – погибли. Вылетели с Хакербрюке, машина перевернулась, и к тому же внизу ехали фуры, головная в метели не успела затормозить. Подробностей я не знаю. – Господи, какой кошмар. – Я не знаю, подходит ли это слово. Мы поедем на опознание завтра. – Геральт, мне очень жаль. А Эмгыр, он… он как? – Не знаю. Не могу подобрать для этого описание. – Я поеду с вами завтра. Скинь мне адрес, если уже его знаешь. Во сколько? – В восемь утра. Морг Нордфиридхоф, возле северной больницы. Он сбросил вызов, не найдя в себе сил даже попрощаться. Эмгыр не двигался, лишь склонил еще ниже голову. Геральт снова сел рядом с ним и потянулся обнять. Это вывело его мужа из ступора, но не так, как хотелось бы. Словно распрямившаяся пружина Эмгыр встал и ринулся в коридор. – Куда ты? – В морг. – Штаны надень, горе мое. Он надел первые выпавшие из шкафа брюки, без носков сунул ноги в ботинки и не удосужился взять пальто, но зато схватил с крючка у входной двери ключи от машины. – Ты не сядешь за руль, – отрезал Геральт, – я нас отвезу. – На Харлее? Ты ебанутый? – А ты? На своем Порше с летней резиной? Там гололед! Эмгыр молчал ровно десять секунд, а затем швырнул ключи мужу прямо в лицо и гневно рявкнул: – Ладно! Хер с тобой! Разобьемся на твоем сраном мотоцикле – тем лучше! Он понесся вихрем по лестнице, проигнорировав лифт, и Геральт побежал за ним, прихватив свою кожанку и его пальто. Пересчитывая расшнурованными берцами ступеньки, он думал только о том, как хрестоматийно выглядят стадии горя в исполнении его супруга. Во всяком случае гнев выглядит нагляднее, чем в пособии по прикладной психиатрии для третьего курса. Эмгыр уже сидел сзади, пристроив ногу на подножке и вцепившись руками в руль. Геральт разблокировал Харлей брелком в кармане, взгромоздился на водительское сиденье, развернулся: – Надень пальто и шлем. – Пошел в жопу! – Надень, еб твою мать, или мы никуда не поедем. Их голоса гулко разносились по пустой подземной парковке. Равнодушно мигала лампа над головой. Эмгыр торопливо вдел руки в рукава, застегнул ремешок шлема под подбородком и ткнул мужа локтем в ребра так сильно, что Геральт засипел сквозь зубы. Он старался не гнать, но Эмгыр подгонял его чуть ли не пятками, как гонят вперед непослушную неторопливую лошадь, поэтому летели они сквозь настоящую вьюгу на весьма приличной скорости, и в 21:49 уже были в морге. Дороги к этому времени блаженно опустели. – Авария, – выпалил в лицо дежурному за стойкой на первом этаже Эмгыр, – авария час назад, тела привезли сюда. – Документы, – потребовал служащий, и чуть было не получил паспортом по морде. – Кем приходитесь покойным? – Отцом. – А, девушке-то? Блондинке? Понимаю, – дежурный отсканировал паспорт и принялся что-то тыкать в своем допотопном системнике, – а вы? – Муж ему, приемный отец ей. Водитель – наш зять, пассажиры – наши друзья. – Документы. – А можно побыстрее? – сквозь зубы спросил Эмгыр. Спросил в целом вежливо, но выражение глаз у него было такое, словно дежурного он собирался сожрать. Или уволить. Или уволить, а потом сожрать. Геральт не удивился бы ни одному из раскладов. – Идите пока один. Третий этаж, прозекторская двадцать один, это… – мужчина не успел договорить, Эмгыр уже сорвался с места по лестнице. Геральт проследовал за ним через три минуты, когда дежурный натыкался вдоволь и вернул ему оба паспорта. В прозекторской сидела за столом молоденькая патологоанатом. Она отвлеклась от большого планшета с рукописными заметками, встала Геральту навстречу и тихо сказала: – Ваш супруг в состоянии аффекта. Вы сможете ответить на мои вопросы? Геральт видел состояние Эмгыра и аффектом бы его не назвал. Смахивало на чистейшее незамутненное безумие.  Муж стоял над высоким столом, сдвинув край простыни, и прижимался головой к чем-то кровавому, откуда торчали клочья светлых волос. – Что от меня требуется? – Опознание под протокол. Обычно требуется присутствие полицейского, кажется, один из тех, что сопровождали медиков, еще не ушел, он хотел выпить кофе в кантине. Подождете минутку? – Куда денусь. Девушка ушла. Эмгыр подхватил тело дочери под плечи и прижал к груди. Геральт избегал смотреть на него, опасаясь за целостность своего рассудка. Реальность вокруг него покрывалась трещинами. Вместе с вернувшимся в сопровождении офицера патологоанатомом они медленно пошли вдоль столов. У Лютика выгнутая слева направо дверца машины, на которую пришелся удар фуры, продавила грудную клетку, сломала обе руки, но пощадила лицо. Геральт рассеянно кивнул на вопрос о личности покойного, глядя на торчащие во все стороны россыпью кости раскрошившегося запястья. Юлиан всегда так носился и трясся над своими руками – что угодно, лишь бы можно было держать гитару. Трисс посинела от удушья. Легкие ее были порваны сломанными ребрами, и умерла она, как уточнила врач, не от кровопотери, а от асфиксии, на что Геральт тоже равнодушно кивнул. Каждый шаг приближал его к дальнему столу, с которого Эмгыр уже почти целиком стащил тело их дочери. Морвран умер от перелома шеи. Его лицо порезало осколками разбитого лобового стекла, на груди осталась вмятина от подушки безопасности, но в целом выглядел зять вполне приемлемо. Из разряда «хоронить в открытом гробу». – Ваша дочь была пристегнута и по всей видимости выжила во время падения, но от столкновения с фурой не выдержало крепление ремня, она вылетела головой в стекло, ударилась животом о приборную панель. Погибла мгновенно, ребенок тоже. Мне жаль. Эмгыр стискивал Цири руками так сильно, что побелели костяшки. Горе изуродовало его лицо, а еще Геральт готов был поклясться, что когда они заходили в морг, седыми у мужа были только виски, а не вся макушка. Обычно Эмгыр на седину ворчал и закрашивал ее, но тут почему-то в последний месяц расслабился и забыл о том, где хранится флакон с краской. Он шутил о благородной седине в пятьдесят два и читал Геральту статьи о том, что поседеть за ночь нельзя, это, мол, миф, потому как меланин – вещество химически стабильное, и не может он мгновенно исчезнуть. Теперь вдоль белого изрезанного глубокими черными морщинами лица свисали белыми соплями абсолютно седые волосы. – Я от нее не уйду, – сообщил Эмгыр, укладывая дочь обратно на стол, – не утащите. Не заставите. – Да, герр, вас никто не гонит. Ночью посетителей нет, никто вас не побеспокоит, но позвольте мне принести успокоительное. Врач перехватила взгляд Геральта, и тот коротко кивнул. Череп Цири треснул от виска к челюсти, голову залило кровью, Эмгыр перепачкался в ней, на и без того плачевной домашней футболке и вороте пальто остались следы, они же пятнали его щеку и шею. – Цири, девочка моя, милая моя, – шептал он, наклонившись над столом и лихорадочно гладя лицо дочери руками, – как же так… ведь ты должна была остаться дома… я просил тебя, я так тебя просил. Милая, хорошая, – он скрипел зубами, но не плакал, глаза оставались мучительно сухими, разве что покраснели еще сильнее. Геральт сглотнул бесконечный моток колючей проволоки и попытался обнять мужа за плечи. Эмгыр дернулся и со злостью скинул его руку. – Не трогай. – Голос его был Геральту незнаком, с ним говорил абсолютно чужой человек. – Не имею права. Я ее не удержал. Геральт отпрянул. Ледяной морозильный воздух прозекторской въедался в кожу, кости пропитывались вонью спирта и железа. – Ты не мог, – тихо сказал он, но с тем же успехом можно было успокаивать тумбочку. – Должен был, – упрямо прошептал Эмгыр, снова склонившись к изуродованному лицу дочери. – Я всегда всё держу под контролем. Всегда. Мать твою, даже мигрень контролирую. С этим Геральт мог бы поспорить, но не стал. Скрюченные пальцы Эмгыра дрожали, пока он гладил волосы Цири, цепляясь за каждый уцелевший локон. В красивых пересказах германской мифологии, которой они оба зачитывались взахлеб, валькирии и девы сплетали из своих волос веревки и тетивы для луков. Теперь потускневшие кудри обвивались вокруг пальцев раздавленного горем отца. Геральт сделал шаг ближе, положил ладонь на край холодного металлического стола, холод немного отрезвил. – Пойдем. Нам нечего здесь делать больше, пойдем. Мы жили ради нее, она это прекрасно знала. Эмгыр повернулся к нему. Остекленевший взгляд был куда трезвее, чем дома, внутри чёрных глаз вспыхивали искры. – Значит, зная это, она всё равно села в эту грёбаную машину! – Плечи содрогнулись, голос сорвался. – Она знала, что я просил её остаться дома. Что я чувствовал… Он не смог договорить, зажмурился, уткнулся лбом в холодную грудь дочери и хрипло втянул воздух. Плотину частично прорвало, но это не было плачем – рваные, звериные звуки, вырывающиеся из горла, душили изнутри, не даря никакого облегчения. – А внучка... Геральт, наша внучка? Мы же имя ей выбрали! Геральт осторожно обнял его со спины, прижимая к себе вместе с телом Цири. Он чувствовал, как Эмгыр трясётся и от каждого судорожного движения острый край стола врезается ему в бедро. – Мы её похороним, – сказал Геральт, даже не осознавая, что произносит это вслух. – Сделаем всё правильно. Их всех похороним. Нельзя ломаться сейчас. Ты же знаешь, сперва дело, потом все остальное. Нельзя опускать руки на середине. Если ты не позаботишься об этом – никто не позаботится. Эмгыр отстранился, выпрямился, тяжело дыша, и вытер кровь со своей щеки рукавом подолом футболки. В чертах его лица проступила пугающая пустота. – Ты прав, – произнёс он скупо. – Я похороню её, а там посмотрим. Он снова наклонился и поцеловал дочь в уцелевший лоб, как делал это, когда она была ребёнком: имелась у них еще до развода с женой такая традиция – Цири с разбегу запрыгивала к отцу на руки, целовала его в щеки и горбинку носа, а потом получала сдачу в лобик. Цири выросла, прыгать к отцу на руки перестала, долгие годы они жили порознь, но когда наконец-то помирились, традиция вернулась, став, разве что, немного сдержаннее. Патологоанатом подошла в сопровождении заспанной медицинской сестры с маленькой ампулой в руках. Эмгыр даже не заметил её шагов – стоял всё там же, ссутулившись, бездумно вытирая запекшуюся кровь с губ и глядя только на дочь. Геральт поднял глаза, встретил взгляд врача и коротко кивнул. – Герр, – осторожно проговорила девушка, – позвольте, пожалуйста. Вам станет легче. Эмгыр не шелохнулся. Медсестра, которой явно не впервой было лицезреть истерики, молча взяла его за локоть и красноречиво дернула подбородком. Геральт понял без слов. Он бережно разжал пальцы мужа, все ещё вцепившиеся в край простыни, развернул его руку вверх и задрал рукав пальто. Тонкая игла вошла в кожу, Эмгыр дёрнулся, но другой реакции не последовало. Через несколько минут плечи его медленно осели, дыхание стало глубже и тяжелее, в глазах закрутилась вязкая сонливость, как будто на них легло мутное стекло. Он всё ещё держался за край стола, но далеко не так сильно, как раньше, и потому позволил Геральту потянуть себя прочь. – Пойдём, – сказал Геральт, стараясь больше на тело дочери не смотреть. – Она подождёт. А ты должен лечь и поспать хоть немного. Они молча вышли из холодного зала, оставив за спиной режущий глаза белый свет и вездесущую вонь формалина. Сплошные стереотипы воплотились в жизнь совсем не так, как хотелось бы Геральту. На лестнице Эмгыр дважды оступился, и Геральт подхватывал его под локоть, словно старика, избавляя от риска пересчитать носом ступеньки. Когда они добрались до парковки, Эмгыр по привычке упрямо забрал у него ключи, но тут же сунул их обратно в ладонь, не сумев даже сфокусировать взгляд на криво припаркованном Харлее. – Бога ради, держись крепче, не хватало еще тебя по асфальту размазать. Эмгыр не ответил, но руки на талии мужа сомкнул вполне убедительно. Домой Геральт вести его не решился, там было слишком пусто. Поэтому он завёл Харлей и повел его через спящий город к Йеннифер, вцепившись в руль до боли. Та открыла дверь в халате, без макияжа, и, увидев их, только кивнула: – Заходите. Эмгыр, шатаясь, прошёл вглубь квартиры, ни на что не глядя. Йен протянула Геральту одеяло и кивнула в сторону кабинета, который при наличии шикарного раскладного дивана обычно превращался в гостевую спальню. В четыре руки они сняли с Эмгыра пальто, уложили его, и, когда Геральт прилег рядом, муж сам потянулся к нему, положил голову на грудь и мгновенно провалился в тяжёлый сон. Йеннифер принесла им воду, положила на ладонь Геральта большую белую таблетку, молча убрала сброшенные на пол ботинки и пальто, погасила свет. Геральт сглотнул пахнущую моргом мерзость, обнял Эмгыра, прижал к себе куда крепче, чем позволял себе обычно во сне, и впервые за вечер закрыл глаза, позволив себе слабость пару часов не думать о завтрашнем дне.