В горах отыщем мы наше спасение

Снотворное было добротным, и Эмгыр проспал почти до полудня. Когда Геральт сидел за столом на кухне Йеннифер и медленно цедил третью кружку кофе, общаясь по телефону с похоронным агентом и попутно отвечая на сообщения лучшей подруге Трисс через хозяйский ноутбук, из комнаты послышалась какая-то возня. Пришлось извиниться, повесить трубку и пойти искать на свою голову чужого горя. Эмгыр сидел на краю постели, свесив ноги и опустив голову. Он слегка раскачивался из стороны в сторону, посветлевшие волосы вернули его лицу прежний цвет, хоть немного отличающийся от штукатурки, но тусклые глаза не оставляли никакого пространства для надежды. На появление супруга он не отреагировал и даже на оклик не шевельнулся. – Ты как? – Геральт приземлился рядом и приобнял мужа за плечо, – живой? Эмгыр повернулся к нему и уставился глаза в глаза. – А сам как думаешь? – Думаю, что паршиво. – Мой мир вчера рухнул, а я только и могу сказать, что «паршиво». Ты прав. – Не только ты дочь потерял. – Да, прости, – Эмгыр прижался головой к его плечу, – твоих друзей мне тоже жаль. Но наша девочка, Геральт… как мне теперь без нее жить? – Ты долго жил без нее, когда жена и Калантэ отняли ее после развода. – Это другое. Они долго сидели молча, но телефон Геральта требовательно затрещал. – Ваттье звонит шестой раз. Ответишь? По лицу Эмгыра прошла волна, выражение тупой равнодушной апатии стало всеобъемлющим, но он все же позволил вложить трубку себе в ладонь. – Слушаю. – Герр Эмрейс, соболезную вашей утрате. Геральт знал, что де Ридо всегда лаконичен, безукоризненно вежлив и говорит Эмгыру только то, что следует обсудить здесь и сейчас. Вся безопасность головной компании лежала на его плечах. – Короче. – Совет директоров для обсуждения вашего завещания в аспекте акций собирается в понедельник. Я составил обращение для прессы. – Читай сам. – Фрингилья настаивает на том, чтобы оно было озвучено вами. Начальница PR-отдела в Emreis Group Геральту не нравилась. Ее настырность и желание сунуть Эмгыру микрофон в руки и камеру в лицо граничили с одержимостью первых порнографов двадцатого века. – В субботу мы хороним дочь, – Эмгыр поднял взгляд на раскачивающуюся за окном яблоню – Йеннифер жила на втором этаже, – в воскресенье я выступлю перед камерами… – Сегодня. Иначе начнутся домыслы и слухи. – О чем? Ночь, гололед, трезвый водитель, несчастный случай, плохая погода. Геральт пошел на кухню и включил чайник. Давить на Эмгыра получалось только у Цири, Йеннифер и Ваттье, к остальным его супруг разве что в порядке исключения иногда прислушивался. Разговор в комнате закончился долгим молчанием и коротким «хорошо, жду машину и Мерерида с вещами». – Сегодня? – спросил Геральт, макая пакетик в кружку – шестизначная зарплата могла позволить Йеннифер держать целый штат прислуги, как это было у них дома, но глава юридического отдела презирала земные условности и в основном питалась подножным кормом из доставки. – Сегодня журналисты. Завтра ритуальщики, – Эмгыр привалился поясницей к высокой столешнице, – в воскресенье юристы. В понедельник совет директоров и передел моего завещания. – А во вторник ты наконец-то заплачешь? Морщинки в уголках глаз были резкими и темными, как сетка трещин на льду. Эмгыр сощурился, зажмурился, трещины на мгновение сомкнулись. – Я бы очень этого хотел, Геральт, но я плакал, когда Цирилла родилась. Сейчас слезы неуместны. С этим Геральт бы поспорил. После завтрака, во время которого на нервной почве он смолотил яичницу, а Эмгыр без энтузиазма потыкал вилкой только пару помидорок и уголок тоста, у Геральта внезапно появилось время на себя, и вот он рыдал, как умалишенный. Эмгыра увезли на корпоративном Мерсе давать интервью, Мерерид причесал основателя, владельца и генерального директора Emreis Group так, словно предстояло общение с канцлером, а Геральт, нечесаный и во вчерашней вонючей футболке остался в квартире Йеннифер один и наплакался вволю. Слезы прожигали на щеках бороздки, шипели кислотой на подбородке, он давился ими и думал о дочери и внучке, думал о Морвране, который только-только получил в свои двадцать три повышение, к которому Эмгыр не имел никакого отношения, думал о Лютике и о Трисс, которые пьяно развалились на заднем сиденье, полностью доверяя дороге, машине и мужчине за рулем. От рыданий разболелась голова, и Геральт, разослав оставшимся в живых друзьям соболезнования и приглашения на похороны, ответив на их печальные сообщения, завалился спать, выпив еще одну белую таблеточку. Вечером они вернулись домой, поблагодарив Йеннифер за гостеприимство. Ошалевшая без хозяев Цинтия долго вылизывала Геральту лицо и руки, словно пытаясь нажаловаться на домработницу, которая как-то неправильно ее чесала и выгуливала. Эмгыр не обратил на собаку никакого внимания, он прошествовал на кухню и с грохотом распотрошил семейный бар. Геральт не успел добежать по длинному свежевымытому коридору до того, как его супруг почти на треть опустошил зеленую бутылку. – Это что? – с ужасом спросил он, чувствуя в воздухе ментоловый запах, заставляющий онеметь губы. Эмгыр молча показал ему этикетку абсента, еще раз наклонил бутылку так, чтобы сделать несколько быстрых глотков, потом отставил ее, скривился и медленно побрел в сторону балкона. – Это твоя скорбь?  Эмгыр шагнул через порог, проигнорировав вопрос в спину, откинул створку и высунулся головой в холодный зимний воздух. Горькое послевкусие ещё тянулось по гортани, сердце колотилось будто после драки, он опёрся ладонями о подоконник и закрыл глаза. – Это моя попытка выжечь изнутри пустоту, – сказал он глухо. – Она орёт. Если я её не залью, то она меня сожрёт. Потом я сгнию. Живьем. Геральт встал в дверном проёме, не решаясь подойти ближе. Сигареты, оставленные вчера Эмгыром возле пепельницы на столике, показались хорошей идей. Он подкурил одну, хотя не курил уже несколько лет, и с первой же затяжкой ощутил, как тело, несмотря на многочасовой сон, наливается усталостью. – Ты же понимаешь, – тихо сказал он, – это не помогает, только делает крики тише, а боль приглушает, но так горе не прожить. Эмгыр усмехнулся, обернувшись через плечо. В темноте на зубах сверкнуло отражение света, и усмешка вышла похожей на оскал. – А слёзы помогают? – Он повернулся всем телом, глаза лихорадочно заблестели. – Ты наплакался днём, Геральт? Стало легче? Геральт прокашлялся, поморщился на дым, смял сигарету в пепельнице и сделал шаг ближе. – Немного. Я хотя бы дышать смог. Эмгыр качнулся, зацепился ладонью за косяк и вошёл обратно в комнату. – Я не могу, – сказал он и сел прямо на пол у дивана, упершись лбом в колени. – Должен, но не могу. В субботу похороны. В воскресенье снова будут камеры. В понедельник совет. А я пустота, оболочка, можно задавать вопросы, снимать, переставлять с места на место, и я буду кивать в нужных местах. Геральт присел рядом, приобнял за плечи, чувствуя, как тело мужа дрожит, хотя по лицу его так и не скользнуло ни единой слезы. – Позволь хотя бы мне быть рядом, – сказал он. – Если не хочешь плакать – кричи. Если не хочешь кричать – молчи, но не заливай себя ядом. Эмгыр поднял голову, посмотрел на него мутновато, но с проблеском понимания. – Боишься, что сломаюсь? – Нет, – ответил Геральт. – Я боюсь, что ты исчезнешь. Он обнял мужа крепко, упрямо, почти «до хруста», как любила говорить Цири. Эмгыр вздохнул так, будто его пнули в грудь, и только после этого позволил себе осесть, доверяя тяжесть своего тела чужим рукам. – Моих родителей убили. – Ага, – Геральт погладил его по волосам. – Мне пришлось эмигрировать и много лет жить в чужой стране чуть ли не нелегалом. – Ага. – Потом я учился вместе с тобой, а потом жил с Ардалем, который вытряс из меня душу. – Ага. – Потом жена тянула из меня жилы, а теща дарила неврозы и психические расстройства. – Было такое. – Потом через унизительный развод у меня отняли ребенка и почти все деньги, я потратил несколько лет на то, чтобы реорганизовать крохи родительского наследства, а потом отсудить Цири у матери через огромный публичный скандал. Я работал, как проклятый, пока дочь считала меня врагом и разговаривала только с моей новой адвокатессой, потому что тебе запретили защищать мои интересы в суде. – Меня она тоже не жаловала, – Геральт вспомнил, как Цири ходила по их берлинской квартире с выражением предельной брезгливости, на которую только был способен четырнадцатилетний подросток. На то, чтобы наладить с ней отношения хотя бы до уровня отстраненной вежливости, ушло два года. Конечно, ведь во всех соцсетях фотографии ее отца с подписями «разорившийся магнат вместе с любовником отсудил ребенка у бывшей жены», не способствовали здоровому взрослению, и плевать, что Геральт уже не был никаким любовником, сменив фамилию на «Эмрейс». – Я работал, строил, решал, придумывал, платил, богател – и все ради того, чтобы будущее моей дочери и внуков было наилучшим среди паршивых предложений, которые может дать наш мир. Цинтия бесцеремонно забралась к Эмгыру на колени и улеглась, подставляя черно-белый бок. Эмгыр машинально почесал собаку между ушами, пальцы его дрожали. – И вот что? – он усмехнулся безрадостно, опуская взгляд на Цинтию. – Всё это было ради того, чтобы в середину двадцатых годов двадцать первого века войти с пустыми руками? Чтобы похоронить дочь раньше самого себя? Чтобы внуков вообще не увидеть? – Ты хотя бы попытался, – мягко сказал Геральт. – Ты дал ей шанс на жизнь лучше, чем твоя собственная. – Шанс… – Эмгыр поморщился, будто разом сгрыз килограмм лимонов. – Она могла отказаться от этой грёбаной поездки, могла послушать меня хоть раз. Но всегда делала наоборот. Калантэ в ней сидела всю жизнь. Он резко выдохнул и уткнулся лицом в собачью шерсть. Цинтия вздрогнула, потом заскулила и ткнулась мокрым носом ему в подбородок. Геральт хотел было сказать, что в аспекте упрямства его муж мог бы составить покойной теще разумную конкуренцию, но не стал. – Я остался без всего, – произнёс Эмгыр глухо. – Ты понимаешь? Без всего. Геральт снова обнял его за плечи и прижал к себе вместе с собакой. – У тебя остались я и она, – сказал он. – Может, это и не то «всё», о котором ты мечтал, но это то, что есть сейчас. Мы не дадим тебе пропасть. Эмгыр не ответил, лишь позволил Геральту удерживать себя и сжимать крепче, будто тот был единственным, кто держит остатки мира от окончательного распада на атомы. Следующий день прошел, как в тумане. Цири, ее нерожденную дочку и Морврана кремировали возле того же северного кладбища в восемь утра. Тело Трисс накануне ночью забрали родные, чтобы провести похороны у себя в Кельне, а Лютика перевезли на семейное кладбище в склеп Панкрац в южной части города. У Эмгыра тоже был свой семейный склеп, но он находился в Берлине, и пока что урны поставили на столик в огромной столовой их квартиры, враз ставшей чужой каждым сантиметром стен. Гости в черном бродили по комнатам, как огромные нахохлившиеся вороны, некоторые задерживались у фотографий Цири, стоявших в серебряных рамках на каминной полке, другие шептались, пряча лица за бокалами воды или вина. Золтан и Ламберт травили байки про подростковые шалости Цириллы, но одна получалась грустнее другой. Йеннифер восседала в кресле, как на троне, и всем своим видом держала ситуацию под контролем: приветствовала припозднившихся гостей, раздавала короткие указания прислуге, поправляла свечи и салфетки. С родителями Морврана она долго беседовала, заехавшим выразить соболезнования родителям Лютика даже встала навстречу и позволила себя обнять. Эмгыр почти не двигался. Он стоял у окна, намертво сцепив руки за неестественно прямой спиной, фигура его выглядела как прижизненный гранитный памятник, эдакая кладбищенская скорбь. Сигарета в его пальцах догорела до фильтра, обожгла пальцы и потухла, но он так и не заметил случайной боли. Геральт молча подошёл, забрал обуглившийся фильтр и отправил в пепельницу. – Все смотрят на тебя, – тихо сказал он. – Пусть, – Эмгыр даже не повернул головы. – Я обязан держать лицо. Даже если для человека, потерявшего ребенка, в языке нет слова. Не вдовец, не сирота, а черти что. Он отвернулся от окна, и Геральт машинально заметил, что под глазами мужа лежат насыщенные синяки, а губы припухли так, словно до крови искусаны изнутри. – Хочешь, я их всех выгоню? – спросил он. – Нет. Пусть видят. Йеннифер перехватила его взгляд из-за длинного стола и едва заметно кивнула, будто соглашаясь. Гости продолжали шептаться. Кто-то из младших партнёров Emreis Group говорил о совете директоров и его грядущем заседании в понедельник, кто-то обсуждал безопасность городских дорог, но в траурной какофонии каждое слово отдавало фальшью. Геральта подташнивало от глупости происходящего, потому что Цири разогнала бы всех прочь, залезла бы на столешницу и принялась бы до слез хохотать над тем, как бездарно погибла. Эмгыр шагнул к столу, на котором в ряд стояли три высоких металлических сосуда, его пальцы задержались на самой маленькой, гладкой, и матово поблескивающей урне, а голова опустилась так низко, что подбородок почти коснулся крышки. А затем Эмгыр пошатнулся. Геральт понял: если не оттащить его сейчас, муж рухнет прямо перед всеми, уронит все, что можно и нельзя ронять, а дальше непременно случится что-то ужасное. И потому он сорвался с места, схватил Эмгыра за плечи и повел прочь. Почти что силком он дотащил мужа до спальни, пока Эмгыр покорно перебирал ногами, и только плечи его слегка содрогались. На прикроватной тумбочке Геральт нащупал блистер с таблетками, выдавил одну в ладонь и протянул стакан воды. – Выпей, – сказал он, готовясь к возражениям. Прах их дочери был на столике в соседней комнате. Цири хохотала бы до слез. Эмгыр проглотил таблетку, даже не взглянув, что именно ему дают. Он рухнул на кровать, не раздеваясь, тяжёлые ботинки смяли край покрывала, глаза закрылись, дыхание постепенно выровнялось, и только руки всё ещё судорожно стискивали простынь, будто пытаясь удержать что-то неумолимо ускользающее сквозь пальцы. Геральт накрыл его пледом, задержал ладонь на груди мужа, чувствуя слабые удары сердца, и тихо пробормотал: – Держись, я прикрою. Рано или поздно нам дадут как следует погоревать вдвоем. Он вернулся в зал. Вино в бокалах почти не убавилось, тарелки с закусками так и стояли полупустыми. Гости, заметив его, мгновенно притихли, праздные и печальные взгляды устремились к нему. – Эмгыр отдыхает, – сказал Геральт вежливо, – но если вы пришли сюда обсуждать муниципалитет, дороги, менеджерскую стратегию или курс валют, дверь вон там. Эмгыр бы его придушил за такие слова, а Цири продолжила бы хохотать. Кто-то неловко кашлянул, кто-то потянулся к плащу. Йеннифер вскинула бровь и, уловив настроение, встала, громко хлопнула ладонью по столешнице возле тарелки с овощными канапе. – Думаю, мы услышали достаточно. Давайте уважим мёртвых и оставим живых в покое. Геральт взял на себя роль немого вежливого хозяина – принимал соболезнования до поздней ночи, а после провожал людей к дверям, благодарил за скорбный визит, ждал, пока закроется замок. С каждой уходящей парой вороньих силуэтов в квартире становилось просторнее, чище и светлее. Когда дверь за последним деловым знакомцев из числа допущенных к дому захлопнулась, тишина легла на стены, как мягкое покрывало, что укрывало дом снаружи толстым слоем снега. Несколько друзей собрались на кухне, Эскель бесцеремонно влез в хозяйский бар, Золтан откровенно плакал, держа в руке рюмку, глотала слезы подруга Цири по колледжу, Геральт помнил, что, кажется, ее зовут Мистле. Все слова друзей сводились к одному – пустота стала общим ощущением. Каждый носил её по-своему, но все знали: целиком она останется с Эмгыром и Геральтом, и только им вдвоём таскать ее в груди и жить с ней до самого конца. До часу ночи друзья негромко беседовали, вспоминая весь тот очаровательный безумный хаос, что вносила Цири в их жизнь, а потом, когда Геральт от усталости начал врезаться в кухонные шкафчики, святая Йеннифер погнала всех прочь, пообещав устроить еще одни, чисто дружеские поминки. Когда последний чёрный плащ исчез за порогом, Геральт вернулся в спальню. Эмгыр забылся тяжелым нездоровым сном, успев снять только пиджак, губы его были приоткрыты, на висках скопились капельки пота. Цинтия свернулась клубком у хозяйского лица на подушке, тихо поскуливая во сне.