В горах отыщем мы наше спасение

На следующий день спальня так и осталась мёртвой зоной: шторы плотно задернуты, воздух тяжёлый, за дверью царила тишина. Эмгыр не откликался ни на стук, ни на осторожные попытки позвать его по имени. Телефон, забытый на прикроватной тумбочке, вибрировал до тех пор, пока не садился, снова оживал, по одному включая на последней энергии издыхающей батареи уведомления, но всё было тщетно. Йеннифер, оставшаяся ночевать в гостевой комнате, встретила стайку своих подчиненных из юридического отдела в гостиной, коротко и сухо озвучила оставленные ей в письменном виде распоряжения Эмгыра, ни слова не прибавив от себя. Геральту пришлось взять на себя всё остальное. Он сидел часами с телефонами в руках: принимая бесконечные звонки, отвечая на соболезнования от друзей и их партнёров, отфутболивая формальные простыни сообщений от коллег, переадресовывая вопросы журналистов. Каждый разговор был одинаково утомительным – одни и те же фразы, которые требовалось повторять снова и снова, будто по заученному сценарию. Ему приходилось изображать твёрдость, когда внутри всё расползалось на гнилые лоскутки от усталости и злости. Он не переносил ни этих голосов, ни их фальшивой скорби, но понимал, что кто-то должен это делать, пока Эмгыр медленно врастает корнями в постель. Единственное письмо на электронной почте, на которое Геральт не скопировал шаблонный ответ из буфера обмена, а ответил сам, было от Региса. Аналогичное пришло на адрес Эмгыра, видимо, Регис и Детлафф продублировали его в надежде, что оно дойдет хоть до одного из адресатов. Регис при всем присущем ему красноречии написал очень кратко, и от того каждое слово полнилось неизъяснимой ценности: «Сорок лет назад мы тоже потеряли ребенка, однако, как видишь, живы до сих пор. Первый год будет для вас полон черного горя. Сможете прожить его – и все наладится. При любой необходимости пиши. Если поймешь, что не справляешься – один звонок, и мы заберем вас к себе, в Баварию. На связи. Верь в свои силы и будь для мужа опорой. До встречи!». Понедельник стал кульминацией этой абсурдной недели. Эмгыр впервые за все дни вышел из спальни, кое-как собрался почти без посторонней помощи и отволок себя за шиворот в офис на заседание совета директоров. Геральт навязался с ним и даже в зал совещаний вошел, хотя в обычные дни не терпел корпоративной показухи и делового сленга. За длинным столом царила вполне уважительная, но при этом наполненная нездоровым ожиданием тишина. Как ни крути, Эмгыра знали исключительно как человека, которому под силу справиться даже с личной трагедией. Но реальность оказалась другой. Глядя на постные лица над белыми воротничками, Геральт ждал в принципе чего угодно: гнева, нелепых выходок, смеха или даже слез, но Эмгыр говорил спокойно и с легкой усталостью в голосе. Он объявил об отказе от пакета акций, вернувшихся к нему после смерти дочери, и сразу же передал их Геральту, не дав никому возможности возразить. А после, с той же ледяной уверенностью в собственной правоте, не дав никому слова, что обычно в таких кругах было чревато последствиями в виде потери инвесторов, официально сложил полномочия генерального директора и перепоручил управление своему заместителю. Эмгыр подписывал бумаги так размашисто и бездумно, будто ставил крест на собственном существовании и самому себе доказывал, что бороться больше не собирается. Домой он вернулся молча. Дверь спальни закрылась с мягким щелчком, и оттуда больше не доносилось ни звука. Эмгыр методично снял обувь, поясной ремень и пиджак, лёг на постель, не раздеваясь, и словно растворился. Геральту не нужно было заглядывать в комнату, чтобы знать, что взгляд мужа упирается в потолок, тяжелое дыхание заставляет грудь подниматься на чистой телесной механике, а мысли вязнут в густом, беспросветном мраке. Полная неподвижность без сна, отдыха и чувств превратила Эмгыра в мумию, закутавшуюся вместо одеяла в черный кокон подступившей депрессии. Вечером того же дня Геральт, стоя в коридоре с ладонью на дверной ручке, понимал, что муж его неумолимо погружается в бездну, и пока неясно, найдётся ли дорога обратно. Эмгыр валялся в темноте, не зажигая света, будто точно зная, что любое движение разрушит хрупкое равновесие небытия и снова разбередит внутреннюю боль. Образ дочери проскальзывал порой отражением на выпуклой сетчатке глаз, как блики на воде, но не задерживался, оставляя за собой могильный холод. Чтобы не увеличивать силу давящего на грудь мрака, требовалось только смотреть в потолок, считать удары сердца и думать о том, что даже такой ничтожный звук разносится по комнате слишком громко. Эта чудовищная тяжесть сперва легла на грудь, а после разлилась по всему телу, руки и ноги сковало свинцом. Не раз и не два Геральт порывался войти в спальню, но рука не поднималась, сама при попытке потянуться к ручке провисала безвольной плетью. Да к тому же, войди он и сядь на край кровати – Эмгыр вряд ли бы что-то заметил. Поэтому после очередной попытки Геральт опустился на пол прямо под дверью, упершись спиной в стену. В руках завибрировал телефон: кто-то звонил снова, наверняка с теми же вопросами и красиво бессмысленным "мы скорбим вместе с вами". Он отключил звук и положил трубку рядом, закрыл глаза и попытался представить Цири. Представить, что вот сейчас она выйдет из-за угла с привычным "пап, ну хватит уже киснуть", было легко, но через мгновение иллюзия рассыпалась мгновенно, оставив только чахоточную боль в груди. – Я здесь, – сказал он тихо, не зная, слышит ли его Эмгыр через закрытую дверь. – Я рядом. Пока ты дышишь – я рядом, даже если тебе нет до меня дела, даже если ты меня не видишь и не захочешь видеть больше никогда. Я не уйду. Умирай, я все равно не уйду. Он сидел, слушая чужое тяжёлое дыхание за дверью, упиваясь одиночеством и заставляя себя оставаться сильным, просто потому что больше некому. На миг ему показалось, что он слышит лёгкое движение внутри, как будто кто-то пошевелился на кровати. Но шагов к двери так и не было. Отсидев задницу до боли в спине, Геральт поднялся, пошёл на кухню и покормил собаку, а после устроился с ней спать на диване в гостиной. Эмгыр не вышел из спальни ни во вторник, ни в среду, ни в четверг. Назначенная было в понедельник встреча с заместителем и руководителями отделов так и не состоялась, а это был нонсенс. Геральт помнил, как однажды его муж явился на совещание подобного уровня со сломанной ногой, железом в позвоночнике, температурой под сорок и нехилой такой шишкой на половину головы. Он не выходил поесть, не отвечал на вопросы через дверь, только слабо мычал, давая понять, что жив, да иногда Геральт слышал шум воды в совмещенной со спальней ванной комнате. В пятницу Геральт вызвал психиатра по телефону, нарычав на администратора так убедительно, что в плотненькой записи мигом образовалось окошко – и не через месяц, а на следующий же день. В субботу Эмгыра накачали лекарствами и настоятельно предложили госпитализацию, на что он вяло рассмеялся и провёл себе пальцем по горлу, не отводя отупевшего взгляда от люстры. Геральт намек понял и вежливо отказал, получив огромную батарею лекарств и ампул со списком рекомендаций и описанием фармакологической схемы приема. На таблетках и уколах Эмгыр позволил кормить себя с ложки и раз в сутки водить в душ, на этом позитивная динамика и закончилась, в остальном это была все та же апатичная оболочка с потухшими глазами. Ни криков, ни слез, ни истерик, а ведь Геральт так надеялся на выплеск чувств. Таблетки не помогли, и он пошел по пути собственных инновационных решений. Накачанный водкой Эмгыр долго безэмоционально икал, глядя в одну точку, а потом заблевал пол в спальне так, что приходящая ежедневно домработница обругала Геральта на трёх возможных языках, один из которых был ему родным. Пожилая женщина называла его не иначе, как «хер Херальт Эмрейс», и Геральт подозревал, что делает это она нарочно, потому как в остальном немецкий в исполнении интеллигентной полячки старых кровей звучал безупречно. Не теряя покуда надежды, он выбросил банку успокоительных, и продолжая кормить мужа нейролептиками, потащил его на утреннюю предрождественскую мессу в ближайший католический собор, где весь день возносили молитвы на разных языках. Месса на немецком мужа не тронула, но на второй службе к польскому он вежливо прислушивался, даже какая-то тень интереса появилась на его лице. Когда муж подвел его после службы побеседовать со священником ради утешения, случился парад акробатического сарказма и драматического цинизма, и Геральт подумал, что сейчас от стыда угодит в ад. Польский католический, само собой. В конце концов молоденький кюре чуть было сам не разрыдался на очередную вариацию вопроса: почему «бог забрал мою двадцатилетнюю дочь, чудесное сокровище, которое должно было вот-вот родить ребенка, а оставил жить меня?», и беседу пришлось закончить экстренно. Но по дороге домой Эмгыр ощутимо оживился. Он говорил, отвечал, даже сожрал какой-то сэндвич из числа тех, что Геральт приготовил себе утром на ужин, а вместо ухода в спальню завалился на диван в гостиную. Геральт постоял, подумал, сходил в свою комнату, где обитали его, как говорила Цири, «досвадебные вещички и делишки», и принес здоровенный пакет травы, который хранил по старой памяти. Неделю назад Эмгыр бы принялся орать дурниной и требовать, чтобы мерзость немедленно убрали из его дома, он, мол, не намерен затуманивать себе мозги чужой дурью. Сегодня Эмгыр слегка приподнял бровь, взял протянутый ему косяк и закурил без каких-либо следов моральной дилеммы на лице. В сладковатом наркотическом дыму, когда Геральт лег рядом, лицо его даже слегка расслабилось и стало чуть меньше похоже на посмертную при жизни, траурную маску. Накурившись, провоняв половину квартиры и загнав дымом собаку в дальний угол гардеробной, они довольно крепко уснули в обнимку, даже не расстелив диван. Геральт, боясь радоваться, вслушивался в негромкое похрапывание мужа под боком до тех пор, пока сон не свалил его самого. Но, проснувшись, он обнаружил, что лежбище остыло, а рядом никого нет, более того, в квартире подозрительно тихо для присутствия еще одного человека. Не было его кожаной куртки в прихожей, не было единственных ботинок Эмгыра, которые напоминали своим видом зимнюю обувь, не было шарфа, который связала Эмгыру в подарок Цири, когда первый триместр прочно загнал ее в постель тошнотой и слабостью, а что самое интересное: не висели на крючке возле двери ключи от Харлея. А еще в гостиной не было двух урн, только черная матовая со сложным вензелем родового имени Морврана так и стояла сиротливо на своем месте. Геральт не досчитался сэндвичей, не нашел своего рюкзака. Телефон разрядился, и в поисках провода он заметался по квартире, теряя время. Йеннифер взяла трубку чуть ли не с откровенным матом и в целом была права, ведь на часах безжалостно сияло четыре с четвертью утра. – Эмгыр пропал, – сообщил Геральт, чувствуя, как в голове развеиваются остатки дури и пытаясь попутно попасть ногой в штанину, – и, видимо, пропал он на моем мотоцикле. – Куда он мог поехать? – сонно спросила Йен, шурша одеялом. Геральт сунул нос в ящик, где лежали ключи от многочисленной недвижимости, пересчитал, сбился, пересчитал еще раз. Идиотская привычка цеплять на все подряд россыпи брелков ровному счету не способствовала. – В Берлин. Он поехал в берлинскую квартиру, там ключи были с брелком в виде солнышка, я помню. Видимо, захотел среди ночи отвезти прах Цири с дочкой в семейный склеп. – Рад, что научил его водить мотоцикл? – цинично хмыкнула Йеннифер, судя по звукам, вставая и включая чайник. – Счастлив. – Можно, конечно, позвонить в полицию и попросить перехватить поехавшего крышей капиталиста на мотоцикле где-то вдоль трассы, но мне же потом проблемы решать. Чем вы вчера с ним занимались? В последний раз, когда мы с тобой говорили, он разлагался в постели. – Мы… – Геральт поджал губы, – курили. Траву. – Молодец, – Йеннифер заговорила ядовито, – а до этого пили? – За день до этого. – Дебил. – Почему? – Во-первых, потому что решил, что человеку, которого психиатр накачал нейролептиками и антидепрессантами по самую макушку, жизненно необходимы алкогольно-наркотические стимуляции, – чайник закипел, но Йеннифер, видимо, встала на месте неподвижно, чтобы прочитать Геральту лекцию, – нужно было просто дождаться, пока таблетки подействуют. А во-вторых, потому что алкоголь и трава – это депрессанты. Настроение от них поднимается временно, а потом падает в еще более глубокую яму, чем до этого. – Дебил, – вздохнул Геральт, срывая ключи от черного джипа вместе с плохо привинченным крючком, – и что теперь? – Видимо, Эмгыр выкурил поменьше тебя, раз подскочил ночью и решил, что уехать нужно прямо сейчас – и это мы еще не говорим о том, какая там паршивая погода. Надеюсь, он доедет до Берлина быстрее, чем замерзнет в дороге. Или чем суицидальный зуд в голове проснется. В любом случае, будь осторожен на дороге. – Ладно, – Геральт замотался в первый попавшийся шарф, схватил по привычке термос и, тщательно заперев дверь, направился в гараж. Погода была омерзительной, всю ночь падал снег, утром поднялся ветер, и успокоилось все это безобразие только к полудню. На заправке под Лейпцигом Геральту наконец-то ответили положительно на его вопросы про мужчину и красный мотоцикл, и обнадеженным он поехал дальше. Семь часов дороги превратились в вязкий кошмар: снег на обочинах ближе к городу стал грязно-серым, колёса жужжали, ревел уставший после непрерывной работы мотор, глаза слипались так, что временами приходилось щипать себя за бедро, лишь бы не провалиться в сон. Плечо и запястья ныли от постоянного напряжения, спину то и дело простреливало снизу вверх, а в голове без конца пульсировала тупая боль. В результате расхлебывания последствий бессонных ночей и той дури, что они курили вчера Геральт несколько раз останавливался на заправках, чтобы выпить кофе и попытаться дозвониться до мужа, но тщетно, трубку тот не брал. Ее хотя бы не брал кто-то с вежливым и утомленным голосом. Кто-то, кто сказал бы Геральту про соболезнования, гололед и адрес морга в СМС-ке. Берлин встретил его стальной серостью. Ветер срывал клочья снега с мостовых и гнал их по асфальту, будто пытался закрыть следы ночи, стереть то, что уже невозможно стереть. И тогда Геральт вспомнил, как вспышкой в наступающей ранней темноте мелькнул участок эстакады, который он миновал, выезжая на трассу, ведущую из Мюнхена на север. Тот самый участок эстакады, где неделю назад провисала желтым полицейская лента. Сейчас ленты убрали, остались сбитое ограждение, мятая решётка, несколько электрических свечей, пара мягких игрушек, вмятины на металле, зияющие в холодное небо, и ржавые подтеки, похожие на следы засохшей крови. Никакой крови там, само собой, не было, но Геральту это не помешало загнаться паникой на ближайший час. В ту минуту ему показалось, что слышит крик дочери, и поэтому он вцепился в руль намертво, втопил газ и пролетел предместья Мюнхена быстрее, чем разрешали знаки. Джип никак не мог быть быстрее предназначенного специально для трассы Харлея Дэвидсона, разгоняющегося до двухсот пятидесяти за три секунды, но разрыв между неслышным уходом Эмгыра из квартиры и пробуждением Геральта был небольшой, поэтому подъехал горе-водитель к неприметному старенькому дому возле Сони-центра еще не совсем в ночи. Вокруг уже было темно, снегопад выглядел вполне себе идиллически на фоне ярких узорчатых фонарей, но мотоцикла возле подъезда не обнаружилось, ключей у Геральта не было. Разряжающимся телефоном он от отчаяния постучал себе по лбу, отправил Йеннифер сообщение и вылез из машины, оставленной под окнами, чтобы продышаться и хоть немного размять безбожно затекшие ноги. Во дворе было тихо, крупные хлопья снега. Геральт в последний раз посмотрел на экран телефона, увидел дату: двадцать пятое декабря, машинально отметил время, и электронный гаденыш предательски мигнул, разряжаясь на холоде. Зарядки в джипе, разумеется, не было. Перспективы представлялись далеко не самые радужные. В день, когда благопристойные берлинцы наслаждаются последствиями празднования Рождества в кругу семьи, Геральт оказался один на морозе в остывающей машине и без телефона. С чего он взял, что Эмгыр поехал в Берлин? Может, ключи вообще лежали в другом ящике. А доехал ли он вообще до точки назначения или разбился где-то на шоссе? Или направил мотоцикл прямиком в какой-нибудь симпатичный охраняемый лесок, чтобы там повеситься на первой же сосне? Голова начала закипать от дурных мыслей, Геральт зачерпнул свежего снега ладонью и растер по лицу. Крупные хлопья оседали на волосах, свет фонарей из золотого, как на открытке, стал похож на неприятную желтизну ламп в морге.  Сочельник они справили, накурившись до зеленых всполохов перед глазами, а Рождество, получается, провели в дороге, да так, что теперь Геральт понятия не имел, что ему делать и куда кидаться. Перед глазами живо встали друг за другом, как в слайд-шоу, картины одинокого невысокого дерева с медленно раскачивающимся телом, разбитого под колесами мотоцикла и кровавых следов на снегу, виски сдавило болью. Во дворе раздалась трескотня мотора, и душа Геральта воспряла – родной Харлей он узнал бы из тысячи других грохочущих железных коней. Красное чудовище медленно вкатилось через арку и остановилось возле заборчика, огораживающего летний садик. Всадник перебросил ногу через сиденье, пошатнулся, но устоял, вцепившись в руль. – Ты с ума сошел? – Геральт бросился к мужу, но тот остановил его одним жестом ладони в тяжелых мотоциклетных перчатках. Пришлось замереть в двух шагах, опустив ногу на снег. Эмгыр стянул перчатки, расстегнул ворот куртки и снял шлем. Светлые волосы рассыпались вокруг раскрасневшегося лица, губы безвольно дрогнули, растягиваясь в виноватую улыбку. – Прости. – Почему ты на звонки не отвечал? – Я сдуру ночью перепутал шлемы. Твой с гарнитурой, помнишь? А мой-то нет, его я и взял, – Эмгыр предъявил свой шлем с золотыми узорами на глянцевой черной поверхности, – а телефон разрядился еще на выезде из Мюнхена. – Ты доехал без навигатора? – На автобане везде указатели, а в городе поплутал немного, но знаешь же, я здесь родился, уж разобрался как-то. – Ты ездил на кладбище? Почему один? Эмгыр медленно провел пальцами по мокрому от снега виску, будто стряхивая лишние мысли вместе с влагой. – Надо было, – тихо сказал он. – Хотел успеть в Рождество. Ночью мне это показалось очень важным. Геральт сделал шаг ближе, но вновь остановился, чувствуя, как в груди нарастает горькая тяжесть. – Ты мог хотя бы предупредить? Да хоть записку на холодильнике оставить? – Прости, – Эмгыр рвано вздохнул и дернул плечом. – Это не то, о чём можно предупреждать. Снег хлестал по фонарям неровными косыми струями, больше напоминая ливень, ветер усиливался. От остывающего мотоцикла воняло бензином и железом, вокруг сгущался нарастающий холод, от которого немели щеки. Геральт поднял руку, протянул ее к мужу и коснулся его лица. Холодная кожа под подушечками пальцев казалась почти хрустальной, но под ней билось переплетением жилок тепло. Эмгыр чуть наклонился к его ладони и прикрыл глаза. – Прости, что заставил тебя ждать. Он открыл глаза и, не убирая его руки, шагнул ближе. Снег оседал на длинных ресницах Эмгыра, фонарный свет растекался в зыбкий туман, и казалось, что в мире осталось только их разделенное на двоих дыхание, сливающееся в облачко на морозном воздухе. Геральт наклонился, не раздумывая, и коснулся его губ – осторожно, будто ожидая неминуемого ожога. Эмгыр вздрогнул, глубоко выдохнул, ответил тем же, чуть сильнее и с едва слышным стоном. Холодный воздух тут же опалил разгоревшиеся губы, и супруги невольно засмеялись в тишине. – Пойдём домой, – тихо сказал Геральт, не убирая ладони с его щеки. – Иначе оба превратимся в ледышки. Эмгыр кивнул. Они поднялись по знакомой лестнице, внутренняя деревянная дверь отворилась туго, будто отвыкла от хозяев и слегка рассохлась от царящей в воздухе сырой холодрыги. В нос ударил запах давней пустоты: лёгкая затхлость, смешанная с еле заметным ароматом старого дерева. Геральт щёлкнул выключателем, лампа под потолком моргнула, будто обдумывая, стоит ли загораться, и мягко разлила по комнатам жёлтый свет. – Чёрт… как будто нас тут века не было, – Эмгыр провёл ладонью по полке. Пыль осела на пальцах, оставив серую дымку. Геральт хмыкнул и прошёл на кухню, привычно проверяя, что осталось в холодильнике. Десяток яиц, подсохший укроп, головка чеснока, кусок твердого сыра и старый пакет молока, который всем своим видом говорил, что лучше бы его не открывать. – Ужин придётся соорудить на скорую руку, – сказал он, – как всегда. Эмгыр, уже стягивавший утепленную мотоциклетную куртку, поднял бровь: – Давай помогу. – Если под «помогу» ты имеешь в виду «попорчу», то конечно, – Геральт не удержался от улыбки. – Ты же даже чайник умудряешься закипятить так, что потом неделю отмывать. – Неправда, – Эмгыр паршиво попытался сделать вид, что возмущён. – Я могу порезать что-нибудь. – Ты в прошлый раз порезал не лук, а палец. – Геральт протянул ему разделочную доску. – Только осторожно. Эмгыр с демонстративной бережностью взял нож так, будто бы это был музейный экспонат, и стал старательно шинковать зелень. Лезвие скрежетало по дереву, веточки разлетались по столешнице. Геральт наблюдал краем глаза, замешивая яйца с сыром и специями. Взгляд мужа, сосредоточенный, осмысленной и в кои-то веки упрямый, слегка прикушенная от усердия губа – все это невольно вызвало тёплую волну в груди. – Ты всё равно делаешь это лучше, – признал Эмгыр, отряхивая ладони. – И почему я даже на кухне не могу тебя догнать. – Потому что я практикуюсь регулярнее. – мягко ответил Геральт и перелил яичную смесь на раскалённую сковороду. – Кто-то же должен нас кормить. Да потом, должен же я быть хоть в чем-то лучше тебя. Пока омлет медленно схватывался, они молчали, слушая, как многообещающе потрескивает масло под аккомпанемент урчащих от голода животов. Снег за окнами редел, туман ложился на стекло полупрозрачной вуалью. В комнате становилось теплее: и от огня на плите, и от постепенно прогревающихся батарей, которые Эмгыр выкрутил на максимальную мощность, и от их собственного дыхания. Поужинали молча, деля омлет на двоих прямо со сковороды, как в студенческие времена. Вино, вынутое Геральтом из шкафчика, так и осталось в бутылке – достаточно было обычного тёплого чая. Пустовавшая месяцами квартира постепенно переставала казаться чужой: пыль, тени и затхлость отступали перед их шагами и запахом еды. Посмотрели «Унесенных ветром» по телевизору, закончили за полночь, и тогда Геральт опустил шторы, убрал посуду в раковину и прошёл в спальню, чтобы застелить постель чистым бельем из шкафа. Старое одеяло мягко обволокло тело теплом, когда он лёг, подставив мужу плечо. Эмгыр скользнул рядом и, не говоря ни слова, положил голову туда, куда клал ее обычно. Геральт обнял его за плечи, чувствуя, как тот медленно расслабляется, выравнивая дыхание. За стенами квартиры снег шуршал, словно кто-то мягко расстилал белую ткань по улицам, погружая город в сон. Эмгыр уже уснул, но Геральт долго ворочался с боку на бок, слушая, как похрапывание мужа убаюкивает его мерным ритмом. Тепло от близкого тела расползалось по озябшим мышцам, веки тяжели, тянули вниз. Мысли расплывались, растворяясь в мягкой тьме: холодное серебро ночи за окном, приглушённый запах пыли, лёгкое движение воздуха под занавеской. Всё сливалось в вязкое, тягучее безвременье. Геральт наконец-то почувствовал, как руки становятся невесомыми, и окончательно провалился в сон, как в омут, где граница между памятью и грёзами тает без следа.