Мы где-то вне времени...

***

      — Я знаю, там мрачновато, но ничего страшного, привыкнешь, — вещал из трубки голос, не принимающий никаких возражений, — Жить можно, да и вообще, так нервы исцелятся быстрее, — альфа скептически кивнул головой, словно на другом конце провода его могли увидеть, и заглянул в тёмный коридор, с растянувшейся паутиной по всем углам и по потолку, и жутко скрипящими полами, — Я понимаю, Чон, что это не люкс, но это именно то, что тебе сейчас нужно, — шеф полиции Ким Намджун говорил уверенно, пока капитан, сквозь налёт пляшущей пыли, рассматривал очертания своего временного жилища.       Капитан Чон Чонгук и раньше много времени проводил вне комфорта, особенно по юности. Иногда его родители отправляли в «ссылку», как они выражались, «на перевоспитание», а иногда и он сам, когда становился старше, отправлялся в добровольное изгнание, когда от шума мегаполиса и суеты срывало крышу.       В последнее время Чонгук вырабатывался до состояния «альденте» – это когда морально он не выдерживал ни людей ни себя, а держался на кофе и матах начальства. Чонгук понимал, что как только всё шло наперекосяк, креатив угасал, дела́ не делались, а голова начинала тормозить – значит нужно было брать отпуск на пару-тройку дней и тикать в самую глушь. Со временем он к этому привык и понял, что именно такие вот изгнания и помогали ему вернуть устойчивость к стрессам и вернуться на работу, как заново перерождённый.       Альфа не боялся работы, умел не только на своём поприще ловить преступников, но и срастался с природой, словно он и был рождён для этой жизни. Его не пугало то, что нужно было мыться под колонкой или в тазу, а все удобства находились в конце двора. Ведь как говорил его покойный дед на уличный туалет, мол,       — Городские, они-то срать хо́дють, как депутаты на собрания, с телефоном! — и громко плевался в сторону, бо у него не забалу́ешь, — Тьфу ты, срамота! — матерился он себе под нос, а потом щурился на солнышке, как кот на завалинке, и рассуждал дальше, пыхтя папироской, — Ведь пока дойдёшь до ту́дова, «оно» иль созреет иль перезреет, а на корточках долго не посидишь, и с мобилой в руках не покайфуешь – либо колени заржавеют нахрен и сам рухнешь, либо телефон в говно уронишь, а за чем пришёл, так и забудешь! А если не можешь срать нормально да по-человечески, так и не мучай жопу, всё равно вместо пользы только геморрой и вылезет!       И вот так вот, с дедовой подачи, все «дела́» делались быстренько, особенно если приходилось на двор бегать зимой – причиндалы простудить можно было на раз-два!       С тоской и ностальгией Чонгук вспоминал своё о́трочество, где провёл много времени, и где его учили уму разуму плётками да матами. А сейчас на том месте, где дед работал в питомнике и выращивал саженцы плодовых культур, разросся городок со всей инфраструктурой.       Романтическими отношениями он себя не отягощал, ибо его профессия о́пера не могла устаканиться и соперничать с семейным счастьем, а проведённое время на работе никак не помогало, а наоборот – только портило всю жизнь.       И даже как-то в одной из психологических анкет у их мозгоправа стоял пунктик об этом, и вопрос гласил, мол,

      «Что вы думаете об отношениях?»

      Чонгук тогда и спросил своего капитана Кима,       — Как будет правильно: «Вступить в отношения, или «Начать отношения», — на что майор Ким бросал ручку куда в угол и, глубоко вздыхая, выдавал базу, — Ну их нахер те отношения!       И словно накаркал кто-то, что ли, но связи с омегами стали происходить всё реже и всё неудачнее, и Чонгук никак не мог найти для себя того са́мого, кто бы мог покорить его чёрствое ментовско́е сердце и принять таким, какой он есть.       Внешностью Господь его не обделил, и из года в год сдабривал и в широте и в красоте, не забывая ни о чём. Хотя со временем альфа стал каким-то недоверчивым и видел в омегах фальшь, разившую, как перегар, когда они хотели насадить его на крючок, а потом и утащить под венец.       Да, были у него омеги, которые кляли́сь и божи́лись, что любовь творит с людьми чудеса, и они будут покорными и любящими, и уже спустя несколько недель начинались претензии, что, мол, Чонгук слишком много времени проводит на работе, и альфе обрыдло оправдываться, и он тогда говорил, пусть и грубо, но доходчиво,       — Если вы услышите от кого-то про меня что-то плохое, верьте им и идите нахуй вместе с ними! — и после этого ему казалось, что не родился ещё тот, кто завоюет его сердце, и поймёт, что работа для него на первом месте, а потом уже и всё остальное.       Только один случай засел в его голове, ещё в начале работы в управлении. Тогда им поступил звонок, что какой-то кент взревновал своего мужа, заподозрив того в измене, и не чураясь ни детей, ни криков своего омеги, крушил в доме всё подчистую. Кто тогда вызвал полицию – неизвестно, скорее всего соседи, и они поехали на вызов, и казалось бы, что самый обычный рабочий день, которых и сосчитать было невозможно, но он запал ему в душу... Какой-то омежка чуть было не попал под шальную пулю, когда этот верзила, выскочив на улицу с дробовиком, чуть было не убил глупца, и только осечка спасла его от верной гибели.       Чонгук тогда не мог докричаться до омеги, так оно и понятно – тот был в полнейшем ступоре и смотрел перед собой, хлопая огромными глазами. Сло́ва из него невозможно было вытащить, а потом он рванул с места, как ошпаренный, и сколько бы тогда Чонгук не смотрел по камерам наблюдения, так и не мог проследить его продвижения, ибо тот всё время попадал в слепую зону. Он тогда бросил эту затею, только из головы не мог выбросить того светловолосого омежку и взгляд его – такой растерянный и такой ранимый...       Потом Чонгук снова окунался в работу, которая действительно отнимала всё его время, и этот случай стал забываться, перекрываясь новыми эпизодами. Так проходил год за годом, и порою Чонгук и сам чурался своей работы, мол, как его так угораздило в такое вляпаться, как в коровью лепёшку? Просто его душа всегда стремилась к познаниям человеческой психологии преступника, а чем бывали наполнены их умы, ему уже показала практика.       Больше всего на работе Чонгук любил своего босса Ким Намджуна, за его содержательные пятиминутки, начинавшиеся приблизительно так:       — Ну что, уважаемые коллеги! О чём будет говорить – о вашей работе, или о блядях?! — и все громко ржали, подхватывая вайб босса, и требовали свистом и аплодисментами, — Давайте о блядях, шеф, хули нам та работа! — и Намджун, упирая руки в бока, рычал на подчинённых, как зверь, — Ну и какого хера, вы бляди, так херово работаете?! — и все утыкали головы кто куда, лишь бы не напороться на гневный взгляд Кима, а тот продолжал утренние вливания, разбрасывась тезисами, — Мозги у человека на восемьдесят процентов состоят из жидкости, но мало того, у некоторых из вас она тормозная, а кому-то так вообще её не долили!       Честно говоря, Ким был крутым мужиком, и когда Чонгук ещё салагой пришёл к ним в управление, почему-то именно он получал от босса всё внимание – ему больше доставалось звиздюлей, если работа не спорилась, как надо. И больше всего именно ему приходилось пахать на износ, чтобы получилось то, что в итоге и получилось – самый лучший опер Чон, после Кима, конечно же. С годами их отношения менялись, в зависимости от ситуации: от вежливости и культуры до прямых разговоров с французскими оборотами речи. Случалось и такое, что они допоздна работали, а потом как-то плавненько пластиковые стаканчики наполнялись янтарной жидкостью, вместо кофе, и их разговоры переходили на другой уровень, неподвластный другим сотрудникам.       — Прикинь, чё выдал мой, — вздыхал Намджун, (а «мой» – это вообще-то великолепный Ким Сокджин, супруг и по совместительству главбух их управления), — Я ему сказал, что мол, если что со мной случится, — и он показывал кавычки, а потом смешно закатывал глаза и вываливал язык, — То я хочу быть кремирован, а этот, прикинь, уже позвонил и на вторник обо всём договорился! — после секундного замешательства в кабинете главного взрывался мужской ржач, — Да... — подытоживал тогда главный, хлопая огромными руками по столу, что значило – пора расходиться по домам, — Каждый человек творец, кузнец и пиздец своего счастья, а моё счастье, — и он показательно хватался за свой пах, — В его руках!       Вообще-то Ким Сокджин был и ду́шка и душа компании, если ему не лезли на рожо́н, но только было одно «но» – он был в интересном положении и оставалось ему совсем чуток, чтобы сдать позиции и подарить своему мужу ещё одно такое же крикливое чудо. Только вот никак ему не хотелось сдавать эти самые позиции с насиженного места работы, а на его место уже подыскивался новый бухгалтер, но как известно хороших сотрудников днём с огнём не сыщешь.       И вот такая дилемма – новый бухгалтер ещё не сыскался, а старый почти ушёл в декрет. Все в управлении не могли понять, как эти двое вообще снюхались, ибо были разными, как противоположные полюса. Но и тут можно скидку сделать, ведь как известно – омеги народ чувствительный, они и сами не в курсе, когда их жахнет новый припадок чего угодно. Но у Кима выработался такой вот иммунитет: как только его Джин-и начинал беситься, как тот ему подкатывал тележку со сладостями, пару блестючек, карточку и вуаля – альфа почти прощён, хотя он ничего не накосячил, и можно было пить шампанское, ну если только ему позволят.       И был у Кимов ещё один бзик, с уклоном на мистику. Этим вот уклоном Сокджин и «наградил» супруга, и Чонгук со временем стал наблюдать, как Намджун упоминал то одно необъяснимое явление, то другое, а с его профессией это вообще не вязалось!       Ну вот как может полицейский, прагматичный и трезвомыслящий человек, верить во всякую магию и мистику, если он должен опираться только на факты?       Полтора десятка лет в полиции должны сделать его заядлым материалистом, и они и сделали! Ведь когда человек регулярно видит кровь, грязь, смерть и человеческие страдания, то теряется вера во всём – и в ангелов, и в русалок, и даже в Бога!       Но под влиянием своего ненаглядного босс мог поверить во что угодно, ибо как сказал Сокджин, так Намджун и будет думать!       — Ангелы-хранители не всегда к нам приходят в их образе и подобии, — он тогда ставил на стол кружку пива, со стекающей по нему пеной, и вытирал рот.       — Глубокомысленно, — поддакивал ему чутка захмелевший Чонгук, решив, что и босс уже хорошо под градусом.       Они тогда после трудного дня решили расслабиться и Чонгук на халяву составил ему компанию. Мясо поедалось быстро, байки травились всё хлеще и жёстче, звёзды за окном уже давно заполонили небосвод, и тут вдруг нате вам, как снег на голову – ангелы-хранители!       Чонгук сначала с неверием слушал босса, а потом, уж не зна́мо как, но и сам проникся этим загадочным миром. Ведь если мы во что-то и не верим, это совсем не означает, что этого нет...       Уже далеко за полночь они тушили свет в отделении и расходились по домам, и наконец-то наступала долгожданная тишина на несколько часов до рассвета.       Да, работа у них нервная и опасная, напряжение сказывалось на каждом шагу, и Ким своего лучшего подчинённого пинками выпихивал с управления, чтобы в бой с новыми силами после двух-трёх дней перезагрузки на природе. Вот и сейчас, капитан Чон, не без волшебного пенделя своего босса, набрал себе кучу висяков, так сказать пересмотреть дела́ незамыленным взглядом, и отчалил в благословенную тишину и покой...

***

      Уборка в сельском доме заняла не больше двух часов, и теперь здесь было чисто и уютно, и даже дышать стало легче. Тушёные овощи с мясом из жестяной банки и холодная колодезная вода зашли, как самое то, и Чонгук решил отправиться пройтись по местности, так сказать сориентироваться на новом месте пребывания.       Выбежавший откуда-то из проулка, к нему прицепился хаски, на ошейнике которого был написан адрес и телефон владельца, и Чонгук понял, что это такой же свободолюбивый кент, решивший составить компанию двуногому чужаку.       Глаза альфы охватывали новые и новые пейзажи, и на душе становилось спокойно и уютно.       Вот поле сменила грунтовая дорога, потом он увидел хвойный лес, потом снова широкая тропа через поле, а там лиственный лес и тропка к озеру, окутанному камышом.       От обрывистых берегов и глубоких оврагов тяжело было оторвать взгляд и и Чонгук только сейчас почувствовал, что значит жить и дышать полной грудью... Никаких наушников и лишней музыки, а только живое и настоящее пение птиц и шумы ветра в кронах деревьев.       Он шёл без какой-либо определенной цели и ему казалось, что голова наконец-то опустошалась от мыслей, а тело просто наслаждалось каждым движением. Пёс бежал то впереди альфы, то позади него, но не отставал ни на шаг, и сопровождал дорогу лаем или лёгким оповещающим рыком. Чонгук изредка успевал схватить пса за лохматый загривок, но тот выворачивался и игриво кидался на человека, ласково покусывая его руки.       Чон остановился посреди огромной поляны, осматривая дивные пейзажи вокруг себя, удивляясь, почему Намджун раньше не отправлял его именно сюда.       Подойдя к обрывистому берегу, он долго всматривался в чудное озеро, слушая стрекот кузнечиков и вдыхая дурманящий аромат некошенных трав. Он быстро скинул с себя всю одежду, вплоть до трусов, и вот так вот, голышом, нырнул в холодную воду, с удовольствием слушая кваканье встревоженных лягушек. Пёс остался на берегу, яростно лая на человека, но в воду так и не зашёл.       Переплыв небольшое озерцо, альфа мощными гребками вернулся назад, и выйдя на берег, с удовольствием рухнул в высокую траву, раскидывая руки... Солнышко светило, и Чонгук, не стесняясь своей наготы, закрыл глаза, слушая мир вокруг себя, перебирая пальцами высокие стебли сочных трав.       А потом, как из ниоткуда, появился ветер и осе́л туман, и Чонгук, почувствовав лёгкий озноб, быстро оделся и хотел уж было пойти дальше, как пёс внезапно стал на месте, с оскалом глядя куда-то в сторону. Шерсть на холке и мощной спине вздыбилась, и он странно зарычал.       — Ты чё, братан? Что-то учуял? — обратился он к собаке, и уж было подумал, что сейчас пёс кинется на кого-то, но тот внезапно заскулил и попятился назад, но взгляд разных глаз не отводил.       Чонгук пошёл в ту сторону, к са́мому обрыву, где из зарослей чертополоха доносился потрясающий и сладковатый аромат полевых цветов. К этому месту он подходил осторожно, боясь оступиться и съехать ногой в рытвину, а потом отогнул траву в сторону и обомлел...       Там, в этой траве, в непонятной позе, лежал омега...       Его светлые волосы были мокрыми, а тело покрывала тонкая одежда, больше похожая на сатиновую ночную сорочку. Ноги и руки были опутаны в речной ряске, в этой же ряске были и пряди волос.       Чонгук огляделся вокруг себя, толком не понимая, как ни он ни пёс не заметили этого омегу прежде?       Ведь не с неба же он свалился?!       Наклонившись над ним Чонгук почувствовал, как его окутывает этим запахом, таким пряным и чистым, как хрусталь, а где-то и сладостным, как сам грех первородный. Он потянулся к нему рукой, желая проверить пульс, но оторопел, когда это чудо, а иначе это назвать было нельзя, открыло глаза и посмотрело ясным взглядом...       Чонгук не понял, как все звуки стали исчезать, словно ему кто-то маску с эфиром надел на лицо, а в следующий момент он почувствовал чужие прохладные губы на своих устах...       Он целовал этого незнакомца, которого видел впервые в жизни, а где-то в голове разливался трелью соловей и шумели камыши. Вокруг него будто стирались все очертания и границы – от озера и до травы, от неба и до земли, а тело томилось в жарком желании...       Чонгук не мог бы и припомнить, когда ему было настолько хорошо и правильно, и уже в следующий момент он почувствовал, как его крутое тело внедряется в мягкие омежьи телеса́, а из его горла вырвался первый рык наслаждения...       Они занимались любовью в этой траве, скатываясь то в одну сторону, то возвращаясь обратно, и тонкое тело в его руках лежало настолько правильно и правдоподобно, и альфа мог поклясться, что такого наслаждения ещё никогда не испытывал.       Чонгук целовал эти мягкие губы, пропахшие полевыми цветами, поддающиеся ему так жарко и го́лодно. Он чувствовал, как стройные бёдра омеги опоясывали его торс, как его собственный пах врывался в горячее и жаркое лоно, как его подстегало желание закончить начатое, и в это же время он судорожно желал продолжать это неземное упоение страстью.       А затем что-то поменялось, будто его кто-то толкнул со всей силы, и словно кто-то из вне изменил картинку в его голове... И вот они уже вдвоём бежали через поле, и Чонгук до смерти боялся отпустить руку этого чудно́го омеги, не давая тому ни отстать, ни упасть.       Бежать против ветра оказалось не так-то и просто, а дышать становилось всё тяжелее. Но они бежали, подгоняемые каким-то непонятным чувством восторга и лёгкого страха. Золотые колосья падали перед ними, будто уступая им дорогу, а в голове больше не было той соловьиной трели, лишь ветер, шум пшеницы и далёкие крики птиц.       Кубарем падая в эти золотистые волны, они смеялись, как дети, боясь разорвать сплетения прохладных рук. Сердце в груди альфы билось, как ненормальное, и рвалось выйти наружу, пока он слушал бархатный смех возле себя, а потом...       ...В следующий момент он услышал над собой частое дыхание, затем что-то мокрое коснулось его лица, и только после этого он открыл глаза, рассматривая над собой собачью морду с высунутым языком...       Не ведая, что произошло, Чонгук вскочил с места, всё ещё чувствуя сладостную дрожь по телу. Обнаружив себя совершенно голым, он увидел свою одежду, брошенную им же здесь, возле глубокого оврага и камышей... И никого рядом не было, и это было так странно!       И что это было?!       И где этот омега?       Ведь он не мог себе это придумать?!       Всё было настолько правдоподобным, особенно их сумасшедшее соитие, от которого его тело ещё ныло, требуя продолжения. Чонгук метался из стороны в сторону, пытаясь найти того зачарованного незнакомца, но поиски, ожидаемо, оказались тщетными – вокруг не было ни единой души, только он и собака.       Возвращался домой он в странном состоянии, в каком-то полупьяном и очманевшем, словно был опоён чаробным зельем, а пёс неслышно шёл позади него, шурша лапами по траве и гравию. Подойдя к кровати Чонгук рухнул мешком в полузабытье, кутаясь в толстый плед...

***

      В окно с перекошенными ставнями светила холодная луна, когда Чонгук отложил последнее дело об ограблении какого-то богатого музыканта, у которого из сейфа вытащили редчайшую скрипку Страдивари.       Он откинулся на спинку старого кресла и почувствовал, как сердцебиение вновь участилось, когда он вспоминал те прикосновения и взгляд янтарных глаз. Он так и не мог найти объяснение тому случаю, и заставлял себя забыть, только как, если этот странный омега не уходил из его мыслей?       Рука сама спускалась вниз, где уже наливался силой половой член, а потом Чонгук забывался в сладких конвульсиях, представляя на своих бёдрах лёгкое тело... Он кончал и матерился, потом сам с себя же и смеялся, называя идиотом, что он так просто влюбился в этого загадочного незнакомца...       Потом с ним стали происходить какие-то странные вещи – ночью он просыпался от ощущения, словно на него кто-то смотрел. Он вскакивал на постели весь потный, и долго всматривался в дверной проём, едва ли понимая, что он видит, а там... Там стояла какая-то тень, или ему так казалось, но только сто́ило альфе включить ночной светильник, как тень исчезала. Он смотрел на время, как часы показывали три часа и семнадцать минут, а на дворе была глубокая ночь, густая, как непроходимый туман...       Чонгук сводил это непонятное состояние на стресс, только засыпать сразу после этого он не мог. Ему стало казаться, что за ним наблюдают, и только стоило альфе обернуться, как наваждение исчезало, но неприятное чувство чужого присутствия не отпускало его.       В последующие ночи он просыпался от ощущения, словно кто-то стоит возле изголовья его кровати, а после он чувствовал на своём лице леденящее душу дыхание. И было такое странное ощущение, словно его кто-то гнал из этого дома. Сон валил его перед самым рассветом, и Чонгук однажды явно услышал тихий но настойчивый голос, который шептал ему, — «Не спи!».       Вскакивая с кровати он смотрел в пустоту комнаты и не видел ничего, кроме летающей пыли и солнечных брызг на полу. Странные сны стали сниться ему каждую ночь, и каждый раз, просыпаясь, Чонгук не мог вспомнить ни единого фрагмента, кроме одного: кто-то дышал на него холодом, потом шёпот и тень в странном красном мареве... И он просыпался в одно и то же время – три часа и семнадцать минут...              Надевая спортивный костюм, альфа отправлялся на пробежку, в надежде освежить голову. Он купался в том же озере и бродил вокруг да около, проводя там почти весь день, а затем возвращался домой. Пил кофе и зачем-то копал клочок земли, а потом до рваных дыр избивал старую боксёрскую грушу, подвешенную под старой яблонью, не смея рассказать кому-нибудь о своём происшествии, чтобы его не посчитали за сумасшедшего.       Он работал над «висяками», заставляя себя отключиться от мира, пытаясь найти зацепку в запутанных делах, но ловил себя на мысли, что никак не мог отпустить того безымянного омегу... Чонгук чувствовал, словно он пропадает куда-то, словно он тает, не имея возможности хотя бы во сне увидеться с тем загадочным незнакомцем. Он отвлекал себя, чем мог, и самовольно инспектировал местное население. Он прекрасно знал, что шеф мог устроить ему разбор полётов, но внутренний порыв невозможно было унять.       Заходя в местный магазин, считавшийся здесь, как местное радио, он слушал и анализировал, что говорили сельчане. А сельчане говорили слишком много, но в силу своей профессии Чонгук мог выделять нужную для себя информацию.       И вот как-то он решил угостить мужиков, ну и тут, как говорится, – не сдобришь, не получишь информацию. Вот он и раскошелился, а кто раскошеливается, тот автоматически становится и братом и кумом и сватом, и вообще, самым крутым мужиком! Ну и дошло дело до того, что стали судачить подвыпившие и омеги и альфы, как тут, в давние времена, к тому озеру, которое звали не иначе, как Ведьмино болото, в жертву приносили самых красивых омег, обвинённых в колдовстве. Говорили старожилы, что вода в том озере имеет волшебную силу, и всяк, окунувшийся в нём, оказывался под чарами Ведьминого болота.       Ох, сколько ж там сгинуло лю́ду за столько времени, и не сосчитать, да всё молодые там и погибали. Чонгук слушал в оба уха, как тот проклятый водоём, окутанный камышами и находившийся в живописном месте, имел очень нехорошую славу.       Говорили люди, что на берегах того озера в хорошую погоду ни с того ни с сего, появлялся белый туман, и человек просто терялся в нём, как в мареве. Говорили они, что ни телефоны там не работают да и техника вся ломается, а по ночам там слышится смех, бархатный такой, чарующий, словно русалка зовёт очередного любовника на сладкую погибель... И ещё сказывали они, что рыба там не водится, а дна в том озере и подавно нет, а если и есть, то у́стлано оно трупами молодых людей, только никогда ни один труп так и не всплыл оттуда... А если кто туда войдёт, так того несчастного ряска окутывает ядовитая, но даже несмотря на страшные предупреждения молодежь там топится из года в год. Вот такие вот дела...       Чонгук слушал и проводил параллели с собой.       И хоть он и мент и должен опираться только на факты, но от страха и ему стало всякое и видеться и слышаться. И всё же он был реалистом, чёрт возьми, и наутро, вооружившись удочками и снастями, он пошёл на то Ведьмино болото, как он себя уверял, «Посидеть на утренней зорьке на бережку в благословенной тишине».       И кто бы что ни говорил ему тем вечером до са́мой ночи, но всё же удача ему улыбнулась, когда он поймал огромного карася, и уже в лучшем настроении снова закинул удочку, и напрягся, услышав откуда-то тихий смех. А потом, прислушавшись, он чертыхнулся, когда явно расслышал кваканье лягушек.       И тут ему показалось, что прямо из воды появились длинные пальцы, но Чонгук и это счёл за своё воображение, а потом поплавок дёрнулся, и он потащил на себя удочку, наматывая леску на катушку. На берег он вытащил огромный куст ряски, покрытый мелкими рыбёшками и ракушками, и матюкнувшись, закинул его обратно в воду.       День подходил к концу.       Вечернее солнце освещало во́ды озера, окрасив поверхность в красные оттенки. На закате всё выглядело поистине мирно и спокойно, а ещё и завораживающе, и казалось, что всё, что он услышал от сельчан, было ничто иное, как байки из склепа для местной детворы.       Пробыв на озере весь день, он так и не увидел ничего «интересного», и смотав удочки, стал собираться домой, ибо его отгулы уже подходили к концу. Отойдя от озера на десяток метров, Чонгук оторопел и дыхание перехватило...       Перед ним в траве лежал ОН...       По спине прошёл липкий озноб, когда Чонгук наклонился над омегой. Он был без сознания, но живой! Его сорочка, что прежде была целая, сейчас была изорвана, лицо в свежих ранах, а на руках царапины. Чонгук осторожно осмотрел его на видимые повреждения, стараясь не причинить боль, и убедившись, что переломов нет, засомневался – у него ж могли бы быть внутренние травмы!       Он достал телефон, набирая номер «Скорой помощи», и вспомнил, как говорил местный люд, что мол, связь не берёт! Брехня!! Берёт, ещё и как! Он потом подумал, что неплохо было оповестить и коллег, таких же как и он, блюстителей закона.       Он слушал гудки, а потом,       — Тут омега! — говорил он в трубку, всё же опасаясь, чтобы связь не прервалась, а то мало ли, — Он весь в крови! — кричал Чонгук, с надеждой ожидая, что очень скоро сюда приедут врачи и помогут бедняжке.       — Говорите, что у вас случилось и мы направим нужную бригаду на ваш участок, — холодно ответили в трубку, и Чонгук быстро им поведал о случившемся, и уже через несколько секунд там послышались гудки, а потом и новый голос зазвенел привычное, — Служба спасения, что у вас случилось?       — Я вам звоню с Ведьминого болота! — отрапортовал Чонгук, надеясь на хороший исход, а что он скажет – улицы и номера тут не было, а эту локацию наверняка знали все, — Тут омега... С ним что-то случилось! Срочно приезжайте! — но его беспардонно перебили...       — Стоп-стоп! — услышал он оттуда, а потом на заднем фоне послышался шёпот , словно кто-то рукой прикрыл микрофон, а потом раздался смех нескольких человек, — Слышь, парень, — раздалось оттуда саркастическое, — А ты уверен в том, что видишь?       Уверен ли Чонгук?!       Уверен ли он, что видит перед собой и слышит?! Да, чёрт возьми, он уверен! Уверен в этом также, как и то, что его зовут Чон Чонгук и ему тридцать пять лет, и он холостой мент, и что ему скоро нужно возвращаться на работу!!       — Тут дураков не держат, — засмеялась трубка, а Чонгук не мог поверить в то, что он слышал!!       Над ним сейчас просто издевались?!       Над ним?!       Да они вообще в курсе, с кем имеют дело?!       — Омега, пипец, какой красивый? — спрашивали у него, пока у Чонгука от злости кровь вскипала, — Бросай это дело, братан, то тебе всё привиделось! — что?! Чонгук на какие-то секунды даже дар речи потерял! Они там совсем, что ли, ополоумели?! Там медики, или комедианты?!       — Что мне привиделось?! — зарычал он в трубку, слушая, как его голос расходится эхом над озером, пугая диких уток, — Я в своём уме, вообще-то! — он смотрел на того са́мого омегу, распластавшегося по траве, как у него с носа потекла кровь, и злость набирала обороты, — Я его прям сейчас за руку держу! — и он, склонившись над ним, действительно взял тонкую руку, ощущая, насколько она была холодная, — Он ещё живой, вы слышите?! Но имейте в виду, что если вы не приедете, то я вас затаскаю по судам!! Я с вас три шкуры спущу! Я вам жизнь такую устрою, что вам самим захочется в петлю залезть, вы меня поняли?! — он кричал таким ором, что его уши заложило от собственного крика!       Проработав следаком столько лет, Чонгук понимал, что его сердце огрубело, и он воспринимал страждущих, как свою работу, не иначе, но когда он смотрел на этого омежку, его сердце почему-то кровью обливалось!       — Вы понимаете, что ему нужен доктор?! — продолжал он орать, не замечая, как от злости пена появлялась на губах, — Так что если вы не появитесь тут через пять минут, я вас блядей и на том свете и перезахороню, как бешеных собак! — а дальше вся местность наполнилась особой прелестью, когда Чонгук начал использовать не самые лестные пожелания в адрес всех врачей, но на том конце провода видимо были настроены совершенно иначе, и вскоре Чонгук услышал смех, а затем и громкий голос абонента.       — А вот материться можешь сколько тебе влезет! — и снова смех, доводящий альфу до белого каления, — Да хоть самому президенту жалуйся на нас, братан! — кто-то на фоне прокашлялся, а Чонгук пожелал ему подавиться собственной слюной, — Вот посиди там ещё с часик, а можешь и до утра, пока не рассветёт, так он и расстает, как туман! — Чонгук не мог поверить в услышанное, а на том конце продолжали говорить, только теперь с какой-то усталостью в голосе, — Кто только этого омегу не находил: и пастухи, и местные мальчишки, и даже трезвенники и язвенники! Только толку-то?! — в трубке внезапно затихло, а потом там пошли короткие гудки, и Чонгук ошеломляющими глазами смотрел на потухший экран.       С ним решили поиграть?!       Ну ладно!       Он не из тех, кто привык отступать, тем более, что он офицер полиции, итить-мадрить!!       Выматерившись ещё раз в адрес этих сволочей, Чонгук наклонился над потерпевшим, рассматривая невероятно красивое лицо.       — Всё будет хорошо, — кому он это говорил, было непонятно, но говорить нужно было что-то, только бы не молчать.       Он снял с себя футболку и стал обтирать лицо омеги, стараясь не приносить ему боли, и внезапно тот открыл глаза, глядя прямо на альфу своими невероятными янтарными глазами.       — Не волнуйтесь, — тихо говорил Чонгук, и чувствовал себя как-то глупо – ведь они занимались любовью с этим омегой, (ну ведь было же да?! Или нет..?), а сейчас словно между ними какой-то барьер появился, — Я из полиции, — пояснял он своё присутствие, надеясь, что его поймут, — Вы в надёжных руках, — он попытался поднять ему голову, — Вам нужно в больницу, — говорил он негромко, и в этот момент услышал тихий шёпот, от которого по всему телу пошли мурашки.       — Пи-и-ить... — Чонгук встал и пошёл по темени, разыскивая свой рюкзак, и достал оттуда бутылку воды, а когда вернулся обратно, он замер, как вкопанный ...когда не обнаружил омегу на том же месте.       Что за чертовщина такая?!       Оглянувшись по сторонам он оторопел, увидев его в паре метрах от обрыва с камышами! Тот стоял, как ни в чём не бывало, без видимых травм и кровоподтёков, и рассматривал альфу, как что-то уникальное – на его лице застыла лёгкая и загадочная улыбка, а вот у Чонгука по спине пробежал неприятный и липкий озноб...       А ведь он был абсолютно трезв и психически здоров, и во всякую мистику и сущности не верил (ну может быть если только с подачи босса Кима), но такое с ним происходило впервые, когда он не мог дать какое-либо логическое объяснение. Чонгук ещё долго стоял на том самом месте, не зная, что и предпринять, а потом он почувствовал неприятный и приторный запах, словно исходивший откуда-то из озера, так присущ разлагающимся телам.       Внезапно он резко вздрогнул, когда над ним раздался раскатистый гром, и в чёрном небе блеснула яркая молния. Прошло всего лишь нескольких секунд, и на него хлынул ливень. Он не накрапывал понемногу, как это обычно бывает – сначала мелкий дождь, потом сильнее и сильнее, нет! Вода хлынула на него сильнейшим потоком и сразу стало темно, хоть глаз выколи! Чонгук ещё пытался рассмотреть фигуру омеги, застывшего на том же самом месте, а потом произошло то, чего доблестный офицер полиции не мог и предположить – омега становился прозрачным, а потом его словно смыло дождём!       Вот так запросто!!       На том месте, где стоял незнакомец, было пусто, словно его там и не было никогда! Подойдя ближе Чонгук увидел какое-то пятно и наклонился – это оказался цветок белой водяной лилии.       Чонгук ещё бегал вдоль озера, боясь упасть со скользкого оврага в это проклятое болото, и кричал, что было мо́чи,       — Э-эй! Где ты?! Э-э-эй!? — но его крики заглушали потоки дождя и гром, а молнии били в озеро, взрывая воду огромными столпа́ми брызг и разрывали тёмное небо на осколки.       О снастя́х Чонгук вспомнил уже после, когда весь мокрый, грязный, уставший и еле живой, от страха, он прибежал домой. Закрывшись за хлипкой дверью Чон ещё долго не мог отдышаться, пока его лёгкие разрывало от перенапряжения и холода. Разжав руки он смотрел на белые лепестки, не веря в происходящее.       Остаток ночи проходил будто в каком-то кошмаре – он слышал чьи-то хлюпающие шаги за окнами, потом кто-то стучал и царапался в окна и звал его шёпотом, и Чонгук впервые в своей жизни вспоминал о Боге... Его всего трусило, когда он касался своей груди и того места, где когда-то давно висел крестик, подаренный его крёстным отцом, но будучи атеистом, Чонгук не верил ни в высшие силы, ни в призраки, всё до этого момента.       Не дожидаясь рассвета, он нахрапом скидывал вещи в сумку, и ему казалось, что за ним всё время кто-то наблюдал. Альфа совсем не замечал, как на полу, то тут то там, появлялись и исчезали следы от мокрых стоп. Ощущение чьего-то присутствия было настолько правдоподобным, что он чувствовал мурашки, атакующие его по всему телу, а потом он снова обратил внимание на лилию, валявшуюся на полу, у изголовья кровати, как её лепестки сворачивались к середине, словно прятались от людского глаза...       Покидал он этот дом, как умалишённый, и последние часы перед рассветом провёл спящим на станции в своей машине, не замечая, как часы на его запястье показывали три часа и семнадцать минут, а где-то за лесом, недалеко от Ведьминого болота, маленький домишко занимался ярким заревом пожара...