Je t’ecris

      Он берёт в руки ручку, когда последний блик закатного солнца уже не беспокоит небосвод, передав власть ночным сумеркам. Власть эта номинальная — полупрозрачный алый шлейф ещё долго будет тянуться за солнцем, будто бы нарочно оттягивая момент, когда тьма обрушится на город. Мистическое мгновение полуправды, размывающее силуэты и отдающее каким-то особенным душевным смятением. В таком свете его яркие черты лица всегда смягчались, но не теряли свойственную им выразительность. И именно в этот момент Хонджун мог сказать, что ничего красивее в своей жизни не видел.       Он и сейчас может. Именно поэтому садится писать, попутно воскрешая в памяти его лицо.       Неделю назад он писал из Мюнхена и рассказывал о великолепии замков Людвига II. Говорил по секрету, что прекрасно понимает тягу того к сказке и обязательно бы построил нечто похожее, додумайся кто-нибудь сделать его королём.       А до этого — из Нью-Йорка, жалуясь на то, что не смог ощутить себя героем всех тех фильмов, что начинаются с опозданий куда-нибудь. Он действительно опаздывал на встречу в тот день, но почему-то на фоне не играла какая-нибудь приставучая песня по типу «Suddenly I See». Гул собственных беспокойных мыслей — это всё, чем он мог довольствоваться.       Полгода назад он писал под впечатлением от полуразрушенных зданий старой Гаваны, о том, насколько удручающе выглядят обшарпанность и облезлость на лицах фасадов невиданной красоты. Хонджун признался, что в тот момент впервые испытал ужас перед временем, а потом добавил, что как наяву видел его, стоящего рядом. И то, как бы драматично надломились бы его брови от созерцания такой печальной картины.       А теперь он в Париже. Снял себе квартиру под крышей в Латинском квартале, будто нарочно утрируя собственную схожесть с героями книг местных писателей. Правда, единственным сходством был полумрак, царящий в помещении. А первое отличие заключалось в том, что если полтора века назад несчастный юноша вынужден был довольствоваться им из-за нехватки пары су на ещё одну свечу, то сейчас это было элементом трагичной романтики. Интересно, что бы сказал тот нищий студент, зная, что под этой крышей можно будет жить роскошно? Наверное, посмеялся бы от души, да так, что, ставя очередную заплатку на единственное имеющееся пальто, непременно бы уколол палец иглой.       Ещё одно отличие — Хонджун уже давно не юноша или студент. Хотя душа как будто до сих пор считает фальшивой всю серьёзность его карьеры и облика. Эта фальшь ощущается особенно сильно в царящем мгновении полуправды, когда он сбрасывает с себя маску генерального директора лейбла звукозаписи. Это письмо сел писать не господин Ким, а тот, кем он становится под властью привычной тишины одиночества.       Покрутив пальцами ручку, он прикрывает веки и сидит так до тех пор, пока затёртые памятью черты не станут мягче, повинуясь волшебству сумерек. С каждым разом нужно всё больше времени. Не удивительно. Особенно, если учесть, что он вживую не видел их уже больше года, а фотографий и записей с выступлений Хонджуну не достаточно. Он, как никто другой, знает, что на них не человек, а айдол. В то время как ему нужны именно человеческие черты.       И вот они снова вырисовываются под веками, и Хонджун, словно зачарованный, начинает писать:

«Знаешь, я сейчас представлял себя героем романа. Кошмар, правда? Интересно даже, кто бы меня мог написать — Гюго или Бальзак. Хотя, как будто бы я настолько маленький человек, что с лёгкостью бы потерялся среди страниц их книг. Я очень странно начал письмо, но по упомянутым фамилиям можно догадаться, где я. Конечно, ты сразу догадаешься. Этот поп-культурный образ, созданный для Парижа, действует на таких, как я, безотказно. Хотел бы посмотреть, поддашься ли ты его чарам, но мы находимся на разных берегах Сены.

Да.

Я слышал, что ты прилетел на неделю моды. И да, признаюсь, что у меня появилась надежда. На что? Стыдно такое говорить, но на волшебство этого самого чёртового попсового образа. И вот опять она появляется, даже хочется узнать, сколько шагов нужно сделать, чтобы оказаться под окнами твоего отеля.

Чёрт, забудь, пожалуйста, это глупо. Я бы никогда не сделал этого. А может и зря.

Я только сейчас понял, что мне нет смысла рассказывать тебе о городе, ведь ты сам его увидишь. Надеюсь, твой менеджер не лишит тебя этого волшебства. Но я осмелюсь посоветовать съездить на площадь Бастилии.

Зачем?

Знаешь, на рисунках и картинах сама Бастилия выглядит такой несокрушимой, что стоит отложить телефон, на котором ты их только что смотрел, как на тебя обрушится осознание — ничего несокрушимого нет. Потому что о её существовании теперь напоминает только название.

Вот и, наверное, всё, что я могу написать о Париже…»‎

      Хонджун поднимает взгляд от письма, будто надеется найти хоть что-то, что позволит растянуть «беседу», но не выходит. За окном уже мрак, а это значит, что его время вышло и нужно заканчивать письмо.

      «Кстати, я возвращаюсь в Сеул, поэтому следующее письмо будет оттуда. Кошмар, я не был там уже больше года. Надеюсь, я узнаю его хотя бы. А ещё надеюсь, что встречу там тебя, Сонхва»‎.

      Хонджун откладывает ручку, чтобы не написать ещё что-нибудь, и аккуратно убирает письмо в конверт. На нём он не напишет адреса, не наклеит марку. Место, куда письмо отправится, не требует таких условностей.       Хонджун устало откидывается на спинку стула и снова закрывает глаза в попытке удержать любимый образ, но под веками темно. Он ускользнул вместе с тенью солнца и оставил его один на один с горькой истиной.       Главную схожесть с героями французских романов Хонджун осознал за мгновение до того, как написал первые буквы. Несмотря на столетия, что их разделяли, они всё сидели в полумраке комнат или кабинетов и страдали от поступков, которые совершили когда-то давно. Они были абсолютно одиноки, а всё потому, что эти поступки касались единственных, кто мог их избавить от участи одиночества. И именно им они писали все те письма, которые не отправляли, а складывали друг на друга в ящике стола. Вот и этот конверт летит в отсек чемодана, что хранит в себе больше трёх десятков таких же безымянных и наполненных его мыслями посланий. Из Мюнхена, из Нью-Йорка, Гаваны… Там даже тот первый, что был написан в последний вечер перед бегством из Сеула.       Позорным и трусливым бегством. Потому что Хонджуну казалось, что сам город знает о боли, которую он когда-то причинил сердцу, так сильно его любившему. Казалось, что всё в его собственной квартире помнит слова, сказанные той роковой ночью. Но оказалось, что они были записаны на подкорке сознания и последовали за ним за тысячи километров от дома, раздирая оставшиеся от его души лоскуты на более мелкие. Хонджун и сейчас слышит собственный голос, выкрикивающий: «Ты мне не нужен», «Я устал», «Ты меня совсем не понимаешь», «Мы расстаёмся», «Катись куда хочешь, хоть к моим главным конкурентам». Дрожащий от слёз голос Сонхва он тоже слышал. И помнил его слёзы.       Тогда Хонджуну было плевать, разбил он парня или уничтожил, потому что он считал себя преданным. Сонхва должен был стать его звездой и только его. Хонджун был ослеплён этой идеей и не понимал, что она беспощадно стирает черты человека и обращает в идола. Шоу-бизнес — это тот круг ада, где с тебя сдирают кожу на глазах у публики, а потом кидают в яму с крысами, где ты корчишься до тех пор, пока не исчезнешь. Именно так ощущал себя Сонхва, но терпел ради любви, которую испытывал к тому, кто кинул его в эту самую яму. Всё же было ради их общей мечты о славе и успехе.       Сонхва лишь раз позволил себе пожаловаться, за что получил все эти слова и крики. Потом он ушёл и стал той самой звездой, свет которой теперь безжалостно слепил прозревшего Хонджуна. Звездой, которой он писал все эти письма, но ни в одном из них он не сказал самого главного. Он не сказал о мечте иметь возможность любить Сонхва так сильно, как он позволит.       Потому что Сонхва больше не позволит.       Больше никогда.