Je t’ecris

      В номере темно. Лишь тусклый свет уличных фонарей очерчивает силуэты мебели, не давая вошедшему споткнуться или удариться обо что-нибудь. Хотя он всё равно умудряется зацепиться мизинцем о кофейный столик и, запутавшись в собственных ногах, рухнуть на софу времён какого-нибудь там Людовика или Луи-Филиппа. Сонхва только по подиуму и перед камерами скользит величаво и грациозно, а в обычной жизни грешит неуклюжестью, свойственной персонажу из какого-нибудь ситкома.       Свет включать нет никакого желания, как и смотреть на невиданную роскошь, которую дарит своим постояльцам легендарный парижский «Риц». Кто-то бы назвал эту мысль кощунственной, а самого Сонхва — разбалованным богатством и славой, только думать об этом желания нет тоже.       Время перевалило за полночь, и пора бы уже переодеться и лечь спать — менеджер завтра разбудит ни свет ни заря, — но Сонхва продолжает сидеть на диване, устремив взгляд в темноту за окном. Там, наверное, случайные прохожие, которые даже в столь поздний час бодро снуют по Вандомской площади.       В голове совсем пусто. Дело точно не в выпитом на афтерпати шампанском, ведь там было не больше двух бокалов — только ради приличия. Может, это усталость? Как оказалось, мечта пройтись по подиуму больше похожа на испытание, чем на красивую сказку об успехе. Да, можно было бы всё спихнуть на переутомление, если бы не истинная причина, утаивать которую Сонхва перестал от себя уже давным-давно.       У «совершенного» Пак Сонхва есть позорная слабость, о которой восхищённым поклонникам и прессе знать не обязательно. И именно к ней сейчас тянутся его дрожащие пальцы.       Выкрученная до предела яркость экрана заставляет недовольно зажмуриться. Сонхва как можно скорее меняет настройки, и, когда угроза зрению становится минимальной, он открывает чат в KakaoTalk, чтобы поведать ему в голосовом сообщении о каждой мысли, способной сейчас родиться в голове.       — Это нормально, что после исполнения самой заветной мечты остаётся вот эта пустота, не знаешь?       В его хриплой усмешке слышится усталость. Почему-то Сонхва уверен, что он лучше всех остальных способен это расслышать.       — Или твоя ещё не исполнилась? Если так, то и не нужно, потому что ощущения отстойные. Правда.       Кончик языка скользит по губам, на которых до сих пор ощущается привкус помады. Слишком яркий, горьковатый. Оттого и неприятный.       — Нет, ты не подумай, что я жалуюсь. Я… счастлив. Да! Счастлив! Я же только что закрыл показ. Я. Представляешь? Не супермодель, которая умеет улыбаться глазами, а несуразный Пак Сонхва, которого приходилось насильно запихивать в скинни. А сейчас я даже платье добровольно надеваю.       Сонхва снова облизывает губы. И как будто бы горечь становится намного ярче. И это уже не помада, а воспоминания. Ведь это он насильно запихивал Сонхва в скинни, потому что мода тогда была такая, и нужно было соответствовать.       — Я в Париже, — меняет он тему. — Наверное, с этого и надо было начать. Но голова не варит совсем. Вчера прилетел и даже успел немного погулять.       Он встаёт с софы и медленно бредёт через свою мрачную обитель к окну. Не ради театральности момента — просто не хочется разбавлять монолог шипением и болезненными вскриками.       — Ты, наверное, подумаешь, что я сразу побежал в какой-нибудь Лувр или на смотровую площадку башни, но... — Сонхва невольно улыбается, словно ребёнок, учинивший шалость. — Времени не так много было, и ещё менеджер недовольно брюзжал. Почему брюзжал? Не знаю, не слушал. Они все брюзжат, и на всех мне плевать, по большому счёту. Конечно, я ни в коем случае им этого не показываю. Ведь Пак Сонхва настоящий паинька. Ужасно слащаво, да? Эта маска даже к лицу липнет противно, но зато позволяет держать идеальный образ. Ты же сам говорил, что я должен быть совершенством.       Неприятный спазм режет по связкам, заставляя сглотнуть несуществующий ком — столько лет прошло, а реакция не меняется. Он краем глаза замечает, что он максимального лимита не прошло и половины.       Вся история сообщений состоит из голосовых. Длинные, совсем короткие и ещё парочка средней длительности. И ни одно из них не отправлено собеседнику, с которым Сонхва постоянно ведёт этот постыдный диалог.       — Я что-то отвлекся. — Неловкий смех вырывается из груди. — Чтобы не злить менеджера, я решил прогуляться до Площади Бастилии. Почему? Знаешь, хотел проверить одну вещь. Вроде бы её нет уже давно. Это... насколько же французы неистовы в гневе, раз стёрли с лица земли такую громаду?! Хах, снова отвлёкся. В-о-о-о-т. Пришёл я туда. И вроде бы нет ничего от той самой Бастилии, но почему-то её фантом до сих пор чувствуется. В воздухе… Возможно, я совсем чокнулся, но я на плечах ощущал её мощь. Это как…       Сонхва закрывает глаза, представляя себя в месте, о котором рассказывает. Будто только так хватит смелости озвучить мысли, пришедшие тогда в голову.       — Это как ты. Ты же до сих пор в моей голове. Давишь на мои плечи. Ты в каждой этой голосовой заметке. Хонджун, ты… — Судорожный вздох. — Ты — Бастилия, а я — узник в маске. Только моя не устрашающая и железная, а инкрустированная бриллиантами. Хах. Я должен был сокрушить тебя в своём сердце, но… Я не могу. Даже после всех тех пыток и мучений. После твоих слов. Я…       Из-под прикрытых век выскальзывают предательские слезы.       — Я тот сумасшедший, которому следовало бежать, как только распахнулись двери клетки, и радоваться свободе. Да, я и сбежал, но радоваться не могу. Потому что хочу обратно во тьму твоей одержимости.       Сонхва замолкает, вглядываясь в ночь за окном. Он был прав — на площади перед отелем многолюдно. А как иначе? Кто-то съезжает, чьи-то чемоданы только-только лакеи извлекают из багажников шикарных авто. Словно хаотичный танец, за которым хочется наблюдать, не различая лиц и фасонов дорогих костюмов.       Что-то привлекает взгляд. Проскальзывает прямо на границе слепой зоны. Сонхва резко поворачивается — сам не знает, почему с такой готовностью — и не найдя ничего конкретного, продолжает:       — Знаешь, почему мне плевать на ворчание этих менеджеров, но почему каждое твое замечание заставляло всё внутри перевернуться? Я их не любил… Не люблю… Чёрт, да, я какого-то хера тебя до сих пор люблю?!       Последние слова срываются криком, но быстро растворяются в темноте и складках шикарных гардин и ковров. Королевский антураж, ничего не скажешь, только вот Сонхва до безумия хочется в обшарпанное общежитие и лапши из 7-Eleven, чтобы одну пачку на двоих. Прямо как и мечту о том, что когда-то окажутся в подобном месте.       Вместе…       — Ты должен был меня уничтожить, а получилось, что… создал? Хотел бы я, чтобы ты видел, как я сегодня сиял?       Задыхаясь от слёз, Сонхва льнёт разгорячённой щекой к контрастной прохладе окна. Телефон, сжатый так, что пальцы белеют, тихо ударяется о раму. Наверное, это будет слышно на записи. Хонджун точно услышал бы…       Его исповедь уже длится больше пятнадцати минут…       Взгляд снова скользит по площади и находит среди этого мельтешения силуэт. Мутный. Всё из-за слёз, застывших в ресницах. Потерянный, потому что кто будет вот так стоять посреди площади? Ждёт кого-то? Возможно. Но Сонхва уже дорисовывает далёкие, но родные черты и говорит им:       — Хотел. Потому что ты всегда говорил, что я буду сиять. Я и сиял. Не для тебя, нет. А для нас. Тех нас, которых больше никогда не будет. Потому что я даже не знаю, где ты сейчас. Как-то читал в новостях про Мюнхен, но они всегда пишут с опозданием.       И шёпотом тому силуэту:       — Но, как и с Бастилией, я чувствую что-то где-то здесь. Идиот, да?       Вместо горькой усмешки с губ слетает лихорадочный вздох. Он не знает, обман ли это воображения, но разбираться не хочет. Потому что никого тот потерянный силуэт не ждёт.       Он ищет.       В громадных окнах отеля «Риц». Сонхва понимает это, когда силуэт подходит вплотную к подъездной дорожке, исчезая за очередным открывшимся багажником. Как фантом.       Лимит голосовых заметок, которые пользователь отправляет сам себе в Kakao Talk, составляет тридцать минут. Послание двенадцать минут были посвящены тишине, ведь телефон был поспешно откинут на софу. А если бы Сонхва, выскочивший на улицу в отельных тапочках, взял собой, то в голосовой заметке осталась бы информация о том, что от квартиры, которую снимал Хонджун в Латинском квартале, до сюда приблизительно три тысячи четыреста восемьдесят два шага. Что писем, спрятанных в его чемодане, почти столько же, сколько у Сонхва, голосовых и что…       — Я тебя не достоин, но… — задушено шепчет Хонджун.       — Но я без тебя не могу.       — Я тебя люблю.       — Я тоже. А ещё…       — А?       — Я хочу лапшу, — вырывается из груди Сонхва со всхлипом.       — В «Рице» не подают?       — Нет...       — Кошмар, за что они дерут такие деньги?       — За неудобную софу времён Луи-Филиппа.       — Или Людовика?       — Плевать.       — Я тебя люблю, Сонхва! — до боли родная улыбка на блестящих от слёз щеках. — Я вроде бы проходил мимо круглосуточного, давай там поищем лапшу.