Божественная трагедия

*** Край неба запачкался жёлтыми, оранжевыми и розовыми мазками. На крутизну по скошенной оси вкатывалось солнце, наполняя воздух светом. Тени укорачивались, втягивали под каменные уступы свои пальцы, пока не спрятались совсем. Тогда-то Освальд и открыл глаза. Несмело, щурясь и кривя лицом, он осторожно поёрзал. - Доброе утро, - тихим ветром всколыхнуло мелкие волосинки на макушке. Освальд медленно осознавал свою позицию в пространстве. Перед его носом согнутое колено и ткань классических брюк, а руками он держался, обнимая Эда за талию. Видимо, во сне он перелёг на бок. Пальцы Эда продолжали механически почёсывать его затылок. Кровь бросилась в лицо волной. Не выдержав смущения, Освальд резко выпрямился и сел, озадаченно уставившись на спутника. - Ты не спал? - спросил он сквозь прорывающийся зевок. Эд отрицательно мотнул головой. - Мне не нужен сон, обычные души грешников устают, проводники - никогда, - прозвучало на вкус Освальда немного грустно, но он решил не обострять внимание. Приложив ладонь к своей щеке, он почувствовал влажные от слюны заломы на коже, отчего стало ещё более неловко. Потухший костёр таращился чёрными углами углей и тихонько раздувался пеплом по округе. Эд провёл с ним остаток ночи, будучи поддержкой, кровом и защитой. Мысль о том, что он просто обязан забрать его с собой вернулась рывком, позабытая за множеством бед, в которых потерялась изначальная цель, и смущение сменилось стыдом. Но теперь Освальд снова был уверен в своём намерении. Степь казалась всё такой же тихой и мирной, но взглянув на Эда, Освальд нахмурился, стряхивая остатки сна. - Нам пора, - упавшим голосом сообщил тот. Лицо его выглядело измождённым, отстранённым, в глазах мерцало нечто неуловимо скорбное, а потом он добавил, поднимаясь на ноги и отряхивая от песка колени. - Впереди твой личный Ад. - А до этого разве был не Ад? – мрачно усмехнулся Освальд, решив, что сможет перевести упадническое настроение в шутку. Угрюмое, потемневшее лицо проводника заставило его вздрогнуть. Скользнуло в него что-то жёсткое и даже злое, сметая выражение участия, к которым так привык Освальд. Теперь Эдвард стал напоминать реального Эдварда ещё больше, точнее, его упрямую, эксцентричную и эгоцентричную часть, которую тот выпускал погулять, когда сил терпеть этот чокнутый мир уже не было. Сейчас Освальд зачарованно глядел, как буквально из воздуха в руках Эда материализуется жёлтая папка. - Пойдём, - грубовато цопнул его за плечо Эд и подтолкнул вперёд себя. Освальд не стал задавать вопросов, прокручивая в голове "впереди твой личный Ад". От каждого образа, который являлся перед мысленным взором, он ощущал тугой комок страха, скручивающийся в животе всё туже и туже. Огненный шар на небе поливал своим светом головы и плечи путников, высвечивал мелкие веснушки на лице Освальда, подкрашивал острые скулы Эдварда, но теперь был больше знойным и давящим, словно вместе с влагой вытягивал радость к существованию. Понурив голову, Освальд продолжал свой путь, чувствуя спиной прожигающий и даже какой-то понукающий взгляд. Фантазия подкинула пару картин из прошлого, которое осталось за многие годы до всех событий. Тогда его вели по тюремному коридору в камеру тюрьмы Блэкгейт. Мелкая дрожь пробежалась по телу, застывая колючками в пальцах ног. Степь наклонилась, и Освальд понял, что они спускаются с холма, шаг за шагом, медленно и неумолимо, как на голгофу. Втянув голову в плечи, он всё-таки нашёл в себе смелость обернуться и вперил в Эда вопросительный, настороженный взгляд. - Что будет дальше? Какой круг? - спросил он, старательно прилагая усилия к тому, чтобы голос его не дрогнул. - Круг предателей, - ответил Эд, и стало заметно, как побелели его костяшки, сжимающие пальцами жёлтую папку до заломов на бумаге, до скрипящих листов. - Тех, кто обманул доверившихся им, - зачем-то пояснил он очевидное, полным ледяного металла тоном. Освальд тяжело сглотнул и отвернул лицо, продолжая неторопливый спуск. Вдруг захотелось развернуться и бежать обратно: гореть в огне, тонуть в гное, пусть его стегают острые плети, пусть змеи раз за разом низвергают в пропасть, превращая в пепел, он не хотел встречаться с последствиями предательства, но и остановиться не мог. Та же сила, что тащила его из архива, протаскивала по всем кругам ада, заставляла переставлять ноги навстречу неизбежности. Словно рассветное солнце, от горизонта медленно вырастало гигантское нечто, слепящее и горячее, как кровь, подогретая адреналином. Комок бухал в горле. Вот он. Последний круг, финишная прямая, крайний оплот адских мук. Сверкающая цель медленно приближалась к ним, будто текла навстречу, пока не стало ясно - ослепительным нечто были огромные ворота, навевавшие образы о том, как представляются райские врата в глупых книжках. С одним лишь отличием. Эти врата не вели в рай, пусть и были ярко-золотого цвета, упирающиеся в небеса, такие, что и на глаз примерно сложно было представить, сколько это в хоть каких-то известных человечеству единицах измерения. Каменные истуканы, не менее великанские, стояли по-солдатски смирно около створ. Две мускулистые фигуры, полные тёмного мрамора, с бугристыми мышцами и пустыми лицами, лишёнными любых эмоций, как у атлантов, чья работа - поддерживать небосвод. - Добрых снов, - шёпотом долетел, как Освальд решил, голос Эда, но когда он обернулся, то не увидел и проблеска на его лице. Всё-таки он вопросительно поднял брови, и Эд пожал плечами, мол, что такое. Освальд повторил движение плечами, но более угловато. - Соня, - престранное обращение заставило его вскинуться и навострить уши. Звук был абсолютно точно не от Эдварда, он будто бы вытекал отовсюду и ниоткуда, рождаясь в его голове. - У нас впереди много дел. - Эй, - не выдержав, крикнул Освальд. - Что за шутки? - Освальд, - достаточно опешивший, чтобы одним своим видом доказать, что не шутит, догнал его Эд и вцепился своим пронзительным, изучающим взглядом. - Забудь, - махнул рукой Освальд, прибавив шагу. Его покоробило столь пристальное внимание. Уши поймали новый звук. Странное тиканье, свист и трель, металлическое кукование. Раздался не то "динь", не то "дон" или еще какой-то дурацкий сигнал. Освальда пробрало с головы до ног. Снова оно - этот звук с первого пояса, с самого момента его попадания в Плащ, повторялся и не имел хоть какого-то видимого источника. - Ты уверен? - с беспокойством уточнил Эдвард, но то было гнетущее, холодное беспокойство, будто не от искренности, а от долга. Вся атмосфера, исходящая от его проводника, сквозила мрачным напряжением. Будто между ними натянулась тонкая гитарная струна, звенящая под натяжением и готовая лопнуть в любое мгновение. - Уверен, мне просто почудилось, - рыкнул немного раздражённый Освальд. Для чего спрашивать, уточнять и интересоваться, если тебя снова какая-то муха укусила. - Не отставай, - добавил он, стараясь придать голосу миролюбивой дружелюбности, но вместо этого получился только еле прикрытый яд. Эдвард что-то неразборчиво пробурчал, но спустя мгновение заткнулся. Они приблизились к воротам настолько, что с человеческого роста можно было увидеть пальцы ног и крепкие лодыжки каменных атлантов. Освальд задрал голову, видя что воротины крепко сомкнуты, и ни ручки, ни маленькой двери в них нет. - А как.., - успел подать голос он, как камень посыпался, а атланты задвигались. Медленно, лениво сгибались их конечности. Блестящей мраморной гладкостью играли солнечные лучи на массивных телах. Освальд отпрянул от неожиданности, проглотив язык от ужаса. Головы атлантов сделали синхронный кивок, бросая долгий взгляд на путников, а затем протянули исполинские руки и ухватились пальцами за створы, с нажимом оттягивая на себя. Без звука, без скрипа, как в безмолвном сне, воротины медленно поддавались, открывая проход. Освальд не мог оторвать взгляда, очарованный картиной высоченных каменных фигур, раскрывающих перед ним врата самого Ада. А потом невидимая сила снова толкнула его вперёд. *** Ступив за порог, Освальд зажмурился, а когда открыл глаза, увидел лестницу. Степь и ворота пропали, он оглянулся - позади стоял Эд, прижимая папку к своей груди и глядя насторожено, тёмно. Пути назад не было - беспросветный тупик возник на месте прохода. Витой спуск, каменная стена по правую руку, по левую - кромешная тьма, плотная, как шерсть чёрной кошки. Освальд старался туда не смотреть, ставя первый робкий шаг на ступеньку вниз. - Каинов пояс, - шёпот заставил волосы на затылке встать дыбом, а загривок покрыться цыпками. Пара мгновений молчания показались долгими, Освальд чувствовал кожей два длинных вдоха и выдоха, а затем вдох, с которого сорвались слова. - Для тех, кто предал родных. - Я? - вырвалось прежде, чем он успел сдержаться. - Ты, - было больше эхом ответа, чем самим ответом. Висящим в воздухе неозвученным признанием, невысказанным "да". Согласием с едкой правдой жизни. Каменные стены поплыли перед взором, размягчаясь в жидкое желе. Сквозь них проступали образы, давно переставшие мучать Освальда по ночам, но теперь острой секирой вспарывавшие его сердце. Эдвард с оглушительным шелестом страниц распахнул папку, послюнил палец и низким голосом обозначил образы в материальность, пока те становились всё отчётливей и отчётливей, запуская программу памяти, словно это было вчера. - Ты ведь не единственный мужчина в семье, Освальд, - полувопросительно утвердил он, заставляя сердце подпрыгнуть под грудной клеткой, а воздух застрять в лёгких горьким комом. - Отец, конечно, считается, но был ещё один человек. - Авель, - шёпотом сказал Освальд одной из теней, которая отсоединилась от кладки и оформилась в человеческие очертания. Невысокий, худенький мальчик с очень похожими глазами, только немного темнее. Огоньки сверкнули между широко раскрытых век, обрамлённых пушистыми ресницами. - Привет, - сказал мальчик, обнажив зубы в улыбке. - Знаешь почему я здесь? Эдвард замолчал, оставляя пространство для ответа, застывшего на кончике языка. Освальд не мог оторвать взгляда от худенького парнишки, который сколько бы Освальду не исполнялось оставался тринадцатилетним. Сколько было пролито слёз матушки, сколько воды утекло, но она так и не узнала правды, лишь полюбила Освальда, как он и мечтал - так сильно, как не могла бы любить их двоих, разделяя материнскую привязанность поровну. - Ты меня предал, - грустно сказал Авель. - Без обид, - поднял он прямые звёзды глаз и прожёг его до самого позвоночника, словно засунул ладонь под его рёбра и вырвал сердце. - Я бы мог поступить также, у нас же одна кровь, - улыбка стекла с лица кривоватым потёком, мальчик печально качнул кудлатой головой. - Ты не обязан был меня любить, но почему тогда она? - вопрос застыл в воздухе, и Освальд даже не сразу понял, о чём идёт речь, а потом за Авелем встала другая фигура и обняла его за плечи. - Освальд, я бы простила тебя, но соврав, ты разбил своей мамочке сердце, - с знакомым кудахтающим растягиванием слов, сказала Гертруда. Освальд остановился, но Эд подтолкнул его в спину, не давая задерживаться надолго. Он толкал его и толкал, пока тычки не стали острыми и болезненными, а Освальд не мог перестать смотреть, раскрыв рот. За фигурой Гертруды появилась ещё одна. - Я ошибался, - раскрыл печальные, чуть припухшие в веках, глаза отец. - Но я всё равно тебя любил. Даже несмотря на то, что ты так и не стал хорошим человеком.. А я ведь даже не знал, что у меня раньше был сводный сын, - он поймал улыбку Гертруды и сжал её за плечо, одновременно с этим накладывая ладонь на голову Авеля. - Нашей любви хватило бы на всех детишек, - маленький смешок слетел с губ и упал под ноги, а Освальд, сам того не заметив, сжал зубы и по-звериному заскулил. Слёзы взбухли свежими каплями, обожгли глаза, потом щёки, прощекотали дорожку по подбородку. Боль вырывалась в перемешку со стыдом, всхлипываниями, завываниями, пока вокруг сжимались каменные стены. Образы родных манили, улыбались и призывали желать сближения так, как Освальд никогда не желал. Морщинки у глаз удлинились, запали плаксивыми тенями, и он протянул к ним руки, как маленький ребёнок. В поисках утешения. Эдвард раздражал. Он вызвал тяжёлый гнев, вырвав его из сладких грёз, до которых оставалось не больше длины протянутого безымянного пальца. Он грубо схватил его за плечо и толкнул перед собой уже более настойчиво. - Не выводи меня из себя, - угроза в голосе была настолько неприкрытой, что Освальд ненароком задумался, не является ли Эд одним из демонов, самим Сатаной, оставленным на сладкое, чтобы под самый конец пути причинить Освальду самую страшную боль из всех. Это подозрение подкрепило желание остаться с родными, которые теперь были совсем осязаемыми. Стояли, чуть покачиваясь, будто кладбищенские ивы на ветру. Они улыбались так сладко, что Освальд отбросил сомнения и шагнул навстречу. Сдаться здесь и сейчас было проще, чем спускаться вниз. До этого решения ноги еле переступали по пологим ступеням, было невероятно тяжело отрывать их от земли, а к родным он ступил спокойно и быстро, не раздумывая, будто лишившийся ножных браслетов. Протестующее рычание Эдварда он пропустил мимо ушей, даже не пытаясь прислушаться и понять, что он там говорит. Ему не было дела ни до чего, когда отец, мать и брат звали его к себе, обещали подарить утерянную близость семьи. Он видел их будущее: семейные застолья, подарки, длинные вечера у камина в особняке, тогда Гертруда могла бы подавать чай с фирменным печеньем, Элайджа читал бы вслух Диккенса, брат бы игрался или рисовал, а Освальд наконец бы обрёл покой в языках пламени, мягко пляшущего в камине. Они могли бы гулять по парку, изучая сезонные травы, могли бы носить сшитые Элайджей костюмы, иногда бы ругались и спорили, но обязательно бы всегда мирились. Новый Освальд был на это способен, после того, что он пережил здесь, после того, как очистился. Он бы никогда не вернулся к преступной деятельности, открыл бы кафе с домашней пекарней, осуществил бы все мечты, которые давно погибли и исчезли в гонке за деньги и власть.. - Это всё было бы, если бы ты нас не предал, - громом среди ясного неба вырвало его из мечтаний. Он остановился, широко открыв, заслезившиеся от переизбытка чувств, глаза. Злые маски накинулись вуалью на нежные улыбки, растягивая эти улыбки в гомерические оскалы. - Убийца, - закончил приговор Авель и расхохотался. Освальд метнул взгляд на родителей - оба одобрительно кивали головами, которые словно и перестали иметь под кожей мышцы и кости, раскачиваясь, как неваляшки. - Предатель, - подтвердил отец. - Слабохарактерный щенок, - ударила Гертруда. - Я отдала тебе всё, что у меня было, а потом ты меня убил, кровопийца. - Нет! - от удивления тонко пискнул Освальд. - Я люблю вас. Пусти! - он отмахнулся от Эда и рванул к семье, рыдая от несправедливости, но те отпрянули, гневно замахав на него руками, будто увидели помойную крысу. - Я проклинаю тебя, - выкрикнул Элайджа. - Ты не мой сын, я отрекаюсь от тебя. - Ты не наша семья, - также громко крикнула Гертруда. Он никогда не видел мать такой, сейчас она была гневной, как штормовая молния. - Без тебя нам было бы лучше, - Освальд упал на колени, схватился пальцами за твёрдые камни, вспарывая кожу, и услышал хохот. Он никогда не горел так ярко и полно, как сейчас. Бормоча извинения, глотая слёзы, он уже не пытался ползти. Пригнувшись к земле, он целовал камни, думая, что целует лица родных, царапал землю, вырывая ногтями длинные лунки-борозды, и звал, звал, звал. Пока не понял, как смешон и жалок. Он был достоин этих насмешек, хохота и обвинений. Достоин каждого жестокого слова, каждой выброшенной ядовитой фразы, но не был достоин и не был способен вернуть время вспять. Крикнув как птица, он развернул тело, и пополз по ступеням вниз от удаляющихся голосов семьи, всеми силами желая остаться. Он с трудом преодолел последние ступени, надрываясь и рыдая, пытаясь дышать, сквозь захваченные горем лёгкие. Он полз, пока всё не стихло. Пока семья не исчезла навсегда, оставляя только горький, как белена, осадок в сердце. Только поняв, что опустился достаточно, он смог встать на ноги. - Предавшие свою семью могут остаться здесь, - твёрдо сказал Эд. - Но никогда не получат прощения. Освальд поднял на него заплаканные глаза, и только и смог, что согласно кивнуть, потупив тут же взгляд, встречаясь с лицом, в котором не было ни грамма сочувствия. Спускаясь ниже, его плечи поднимались и втягивали голову, его лицо осунулось и побледнело, а Эдвард шёл не рядом, а позади, изредка напоминая шуршанием о папке грехов в его руках, и редким дыханием сквозь зубы. Освальд спиной чувствовал его ярость, злость, которую он заслужил и никогда не сможет сделать так, чтобы искупить свой грех перед семьёй. *** Стены дрожали, испускали в воздух вибрации, покрываясь пылью и какой-то визуальной слизью, рябью рисуя картину улиц, подворотен, поворотов и отворотов. Отдалённо слышался плеск речных волн, дома зубчатыми трубами смотрели в небо под низкими облаками. Освальд замер, поймав взглядом знакомые Доки. Пока он спускался вниз, на стенах появился образ города, в котором, как он любил поговаривать, его пот, кровь и слёзы. Он вздрогнул и осмотрелся. Что-то вязкое отличало знакомый старый Готэм от того, что он лицезрел сейчас, нечто лишнее на небосклоне - оно приближалось, перегоняя чаек и становилось всё быстрее, пока не стали различимы фигуры. Андроиды. Все на одно лицо, один как другой, сотни машин смерти налетали на город, осматривая и ныряя вниз, к улицам. Исчезали в темноте переулков. - Почему я вижу Готэм? - спросил он, чувствуя смутную тревогу, осознание, которое ещё не вырвалось на сознательные доли мозга, но уже свербело на пороге. - Ты его предал, - сказал Эд, и Освальд смутился, но не желал этого признавать и цеплялся за последние капли самоубеждения. Он любил Готэм так сильно, что не раз чуть готов был отдать жизнь за него, он всё отдал этому городу, город взрастил его с малых лет и почти до самой смерти он был в нём.. Почти. Он вспомнил последние годы, подземное убежище в Австралии. Почему он не построил такое в Готэме? Небезопасно. Невыгодно. Найдут, поймают, отберут. Этим он убеждал себя, когда уехал? Нет. - Нет, - сказал он вслух. - Я любил Готэм, он всегда был, есть и останется частью меня. Я его не предавал. - Ты предал целую планету, - хмыкнул Эдвард, тон его пропитался ядом. - Предал родину, свой город. Бросил погибать, а потом наслал армию андроидов, чтобы уничтожить. И ради чего, Освальд? - тот обернулся на голос и увидел, каким перекошенным стало лицо Эдварда, и жестокие слова, и это выражение, как к помойной псине, всё это подстегнуло отбрыкиваться, отрицая очевидное ещё больше. - Но я же вернулся в Готэм! Тогда.. На Карантине. Я за него встал на Стену! - в отчаянии крикнул он. Вместо ответа Эдвард развернул к нему папку, показывая страницы с написанным текстом, обличающим его истинные намерения, гнилость его души, её порочность. На глаза Освальда накинулась пелена, он не смог смотреть и закрыл лицо руками. Вдруг усталость, каменная, тяжёлая, неповоротливая, накатила на него снова. Он тихо простонал, сдаваясь на волю чувствам. - Я просто хочу, чтобы всё это закончилось, - тихо всхлипнул он в мокрые от слёз ладони, пытаясь скрыться от осознания того, насколько он ужасным человеком был. Но реальность была непреклонна. - Тогда признай, что твои слова разнились с действиями, потому что были ложью. Ты почти уничтожил Землю. Ещё до того, как наступило Заражение, ты создал армию монстров не для мира, а ради себя, не ради Земли. Не случись Заражение - сколько протянула бы планета? Когда ты планировал начать захват? - глыбы слов падали на голову Освальда, пока он жмурил глаза и прятался в ладонях, но он не мог укрыться, не мог спасти себя от реальности. Грохот рушащихся стен и крики людей донеслись до него сквозь туман, но вонзились в уши, как иглы. Это кричал его город. Подстреленными лисами, отданными на убиение жителями, не спасёнными, а преданными, брошенными, теми, кого он собирался убить практически собственными руками. - Ты убирал соратников, чтобы не делить с ними господство. Ты предатель, признай это, - цедил Эдвард сквозь зубы, будто пытался выплюнуть горькую ягоду и слизать сок с зубов. Освальд не хотел, но он не мог не признать. Это было опустошающей правдой. Даже если он любил Готэм, он любил не его, а свою власть над ним. Также было и с людьми. Со всем, к чему он прикасался и называл любовью - он любил себя в этой власти. Настало время произнести это вслух. - Да, да, - неслышно зашептал он высохшими губами. - Господи, да, это всё был я, - выдох заглушил крики и грохот. Наступила полная тишина, в которой он так и не отнял ладоней от лица, и слышно было лишь его дыхание, тяжёлое и мокрое, а потом что-то хрустнуло, вздрогнуло под ногами. Ступени разом обрушились под ним, земля ушла из-под ног. Освальд даже не вскрикнул, он только вжал лицо в ладони сильнее, чувствуя рывок вниз, и ожидая конца. Но бросок вниз не оказался концом, он почувствовал вновь землю под ногами, а когда отнял ладони от лица - перед ним был Эд, а вокруг и вниз - стены и ступени, и новый уровень его личного Ада. И ни крохи напоминания о предательстве, масштабном и страшном, которому он поддался ещё много лет назад. *** Свист, знакомый до дрожи в поджилках. Так свистит не хлыст и не птица, так свистит выпущенная пуля, разрывая воздух, преодолевая пространство до цели. Этот свист почти всегда символизирует потерянную жизнь, хлопок предвещает конец существования. Три секунды, и ты корчишься на полу, истекая кровавой пеной изо рта, в лучшем случае - мгновение закрывает твою жизнь чёрными шторами, даже не успеваешь ничего сообразить. Умирать больно - Освальд это знал. Он умирал множество раз, но каждый - не до конца. И он благословлял эту боль, ведь умирать без боли - значит умереть раз и навсегда. Освальд ойкнул и резко присел, когда пуля вонзилась в каменную стену рядом с левым ухом. Он огляделся, но никакого стрелка не заметил, да и неоткуда тому было взяться - узкие стены и крутые ступеньки, да Эд - больше никого вокруг не было. - Это ты стрелял? - на всякий случай уточнил он. Да, глупо, но что ему оставалось, тот был единственным существом рядом. - Ты, - ответил Эд, и Освальд вытаращил глаза. - Я не мог, я же.., - он развёл руками. - Что за глупые шутки? - следующая пуля ударилась в стену рядом с его правым плечом. Он не удержался от вскрика и вздрогнул. Эдвард молча достал пулю из стены, оглядел её, покрутил в пальцах перед глазами, будто вычитывал что-то, а потом протянул Освальду. - Бутч Гилзин, - задумчиво сказал он, пуля на раскрытой ладони лежала, как блестящее семечко, он вложил её в ладонь Освальда, сжал своими пальцами его руку в кулак. - Был твоим другом. И получил от тебя подарок. В спину. - Я стрелял, глядя ему в глаза, - взбеленился Освальд, краснея от внезапной волны смущения. На каменной кладке родилась сцена: улыбка Бутча, благодарность в его глазах, выстрел, падающее тело, Табита над трупом, ровная дырочка во лбу - алая, с чёрными неровными краями. Эдвард не стал давить мрачной ухмылки, более того, он смотрел на него, как на побитого щенка. Он широко улыбнулся и следующая пуля пронеслась ровно над макушкой Освальда, тот присел, и следующий выстрел ранил его в плечо. - Хватит! - крикнул Освальд, прося не ведая у кого, но прося от отчаяния. - Хватит в меня стрелять! - Это ведь ты стреляешь, глупый, - наигранно умилился Эд. - У них есть имена, гляди, - он указал рукой на стены. Бутч, Фиш, Тарквин и множество других знакомых фигур падали, закатывая глаза, умирали от рук Освальда или по его капризу, его помощники и администраторы, секретари и участники банд. Освальд искал общее, искал с отчаянным упорством, но не находил. Они все были такими разными. - Они все тебе доверяли, все в то или иное время считали тебя своим другом, - помог ему с размышлениями Эдвард. Освальд громко застонал, выстрел пронзил его правое колено, он даже знал, кому принадлежит эта пуля, чьё имя носит острый кусочек металла, разворошивший коленную чашечку. Дальше идти было невозможно, поэтому он остановился, припадая стеной к стене. Картины сменялись одна за другой. Эд молча смотрел на него сверху вниз, и взгляд его был холоднее воды в реке Готэм в тот день на Пирсе. Он был таким, немного растерянным, но холодным и твёрдым, как когда он в него стрелял, и шёпот, который раздался дальше был шипением, с которым Эдвард всегда обещал убить его, рычащим недовольством, пронизанным презрением. Когда он присел рядом, будто друг, Освальд понял, для чего он это сделал. Ему пришлось поднять взгляд, лицо Эдварда покрылось голубоватым налётом, колючими снежинками и льдинками, губы посинели, а очки запотели изморозью. Проекция на стене показывала ту самую сцену, последний крик, вытянутые руки и победную улыбку Освальда. - Мы все - жертвы твоего предательства, Освальд, все верили тебе и поплатились за это, - он наклонился к его уху, ушная раковина мгновенно замёрзла до острой боли. - Вот почему ты всегда был один. Последняя пуля просвистела и ударилась в левую часть груди Освальда. Нанесла финальный, сокрушительный урон. Заторможенно он повернул лицо и взглянул на Эдварда. Тот застыл, закованный в лёд с ног до головы, привалившись к стене, но на лице его был не страх, а язвительная и уродливо косая улыбка. Горячая кровь хлынула и пропитала рубашку, Освальд согрел о неё свои пальцы. На контрасте с холодом льда кровь показалась обжигающе горячей. Сердце билось всё медленнее, ему хватило пяти ровных ударов, чтобы остановиться. Впервые Освальд ощущал своё сердце настолько живым, но как обидно было ощутить это на краю гибели. За несколько секунд до последнего выдоха. Выдох этот он послал льдине, восседающей рядом с ним, тайно надеясь, что хотя бы немного сможет её растопить. За выдохом наступила темнота. *** Свежая, как летняя ночь темнота шумела листвой, да переливчатыми трелями ночных птиц. Шуршала примятая ногами трава, мелкие капельки росы смачивали брючины снизу, а голова прояснялась, будто Освальд брызнул себе в лицо холодной водой. Эдварда рядом не было, он остался где-то там, на ступенях длинного спуска, замороженный и окоченевший. Убитый после целой вечности совместного пути. Освальд лишился проводника. Он ступал по знакомой лесополосе, что при жизни находилась где-то там, где был его дом. Старинный особняк подмигнул огоньком свечи из хозяйского рабочего кабинета, когда Освальд вышел на лужайку перед домом. Ухоженный газон хвастался подстриженными до последней травинки, геометрически правильными формами. Освальд не хромал и больше не чувствовал себя Пингвином, он и Освальдом то остался меньше, чем наполовину. Часть его личности была стёрта, но он не ощущал потери, как того боялся ранее. Стал ли он иным или наоборот, скинул с себя то, что делало его иным, не самим собой? Свежая, как лимонный кружочек, луна не могла дать ответа. Молчали и мелкие блёсточки звёзд, сложенные в узоры созвездий. То была ночь не одиночества, не совершённого убийства, не страданий, а ночь, когда они с Эдвардом ещё были рядом. Освальд это чувствовал, он это знал, как знал многие другие вещи, которые приходили ему в голову по воле невидимой силы. Любил ли тогда уже Освальд? Этого он не мог знать ни при жизни, ни после смерти, ведь в его понимании любви к Эдварду не существовало до того самого вечера, когда он это осознал. До той ночи после объятий у камина, в которую он долго размышлял и пришёл к выводу о своих чувствах, он словно и не относился к нему, как к равному. Он умилялся его умом, восторгался талантами и немного смущался безумия. Но когда он понял, что полюбил, все эти качества начали вызывать в нём сильнейший трепет. Как жаль, что всё обернулось не так, как он лелеял в своих влюблённых мечтах. Деревья полностью расступились, лужайку он преодолел уже никуда не спеша, опасливо открыл дверь в особняк - та скрипнула знакомым звуком, половица издала слабый стон. Всё внутри выглядело обжитым, родным и уютным, как во времена мэрства. На дверных косяках и багетах картин ни пылинки - шустрая, дотошная Ольга всегда старалась выдерживать чистоту в доме, как электровеник носилась с тряпкой и пипидастром. Ольга же и предала, с грустью вспомнил Освальд, прикасаясь кончиками пальцев к скользкой от лака поверхности комода. Не приходило к нему больше визуальных картин и страшных видений, но память была яркой, будто всё происходило минуту назад. Он бродил по особняку, пока не приближаясь к хозяйскому кабинету, где его ждал огонёк единственной свечи. Темнота не была полной, он хорошо различал очертания и мог гулять, сколько душе угодно, не опасаясь столкновения с жёстким углом комода или ножкой стола. В общей зале Эдвард обычно работал сам, отказавшись от личного офиса, потому что зала была ближе всего к рабочему кабинету Освальда. Когда Освальд уже спал, Эдвард ещё сидел и разрабатывал маркетинговые схемы, перебирал документы, заполнял справки и считал аналитику. Когда Освальд спускался сонный и помятый на завтрак, Эд - свежий, как июньская роса, и бодрый, как птенец воробья, уже корпел за работой. Освальд тогда даже решил, что Эдвард вообще не спит и озаботился этим вопросом, но тот ответил, что ему для перезагрузки вполне достаточно трёх часов дремоты, чем ещё больше поразил Освальда, ведь ему самому требовалось не меньше девяти и то, сон был беспокойным, тревожным, не дающим чувства отдыха. А ведь он тогда даже не назначил его своим помощником, и всё равно Эд безропотно отдавал всё своё время и свои силы во благо общего дела. Он в него верил, он ему верил.. Память подбросила другую, более мрачную картину. Эдвард лежал на софе в маленькой комнатке, укрывшись пледом с головой и скорбел по убиенной Изабелле. А Освальд слушал музыку, беззаботно позировал для художника и душа его пела - праздновала победу над противницей. Он вдруг увидел себя будто со стороны, и ему стало мерзко от человека, который кособоко и уродливо шастал по особняку, возомнив, что он - чудовище, уродливый хромой карлик, мог таким подлым образом украсть любовь своего друга. Он причинил ему боль, оторвал от его сердца кусок, свободно и привычно, как совершал все в своей жизни грехопадения, и надеялся, что снова выйдет сухим из воды, но любовь другая субстанция. Освальд в тот раз здорово просчитался. Время текло, как вода - незаметно и торопливо, как и его мысли. Стрелки часов застыли, тикнув в последний раз. Он остановился у самого входа в свой кабинет, взялся за ручку, готовясь войти, губы его сложились неслучайным пониманием. Вот что символизировало это место и этот временной период, вот тот смертный и самый страшный грех, который оставался в его душе несмываемым пятном, уродливой отметиной, червоточиной. Освальд знал, что за сцена ждёт его за последней преградой. Знал, содрогался от этого знания, но собрался духом, надавил и распахнул дверь. Запах двух разных парфюмов, бумаги, чернил и наступающего кошмара обволок его лёгкие. Освальд ступил в кабинет. *** - Я знал, я знал, чувства не скроешь. Он увидел себя со стороны и своего Эдварда. Один смотрел с надеждой и плещущим из-под ресниц счастьем, второй сверкнул пониманием и горечью, а также оторопью, которую не смог скрыть. Эдвард отпрянул, выставив руки в защитном жесте. - Случилось недопонимание, - пробормотал он, и у Освальда всё внутри упало. Он вновь почувствовал каждой ворсинкой на коже тот страшный день, который стал стартом к череде событий, о которых не хотелось вспоминать, но забыть их было невозможно - они преследовали во снах. - Я хотел предложить стать деловыми партнёрами. Освальд смотрел, как моментально собственный взгляд его потух и тут же вспыхнул вновь - стыдом и страхом. Он смотрел на Эдварда и сейчас понимал, что именно в этот момент Эдвард решил убить его. То было не сиюминутное желание, а последовательность действий и мысленных цепочек, спусковым крючком к которым стало вынужденное признание. Эд специально подтолкнул его к этому моменту, чтобы выяснить правду и принять решение. Уловка сработала. Дверь скрипнула за спиной и захлопнулась, а Освальд из прошлого застыл и больше не двигался. Он только сел за стол и уткнул лицо в руки, замер в одной позе, смотрел в столешницу даже не моргая. Длинная слеза скатилась по лицу, повисла с кончика острого носа. Эд, красивый и злой, медленно повернулся к вошедшему в кабинет, молча уставился на него, ­исподлобья, недоверчивым, сверлящим, вдавливающим взглядом. В воздухе зависло напряжённое ожидание. Освальд до боли прикусил губу. - Я уже извинялся, - начал он, так и не придумав, что от него хотят слышать. Волнение захлестнуло его так, будто он снова был молодым мэром, величайшим преступным королём и был отвергнут, как никчёмный мальчишка. Но где-то внутри тлела искра надежды. - Этого мало, - безжалостно затушил огонёк Эд. - Эдвард, - позвал Освальд, чувствуя как пол уходит из-под ног. - Я не знаю, что мне делать, не знаю, как пройти этот круг, - он оглядел кабинет, избегая встречаться взглядом с самим собой из прошлого. Всё было так знакомо и приносило такое чувство потери, и вместе с тем опустошения, будто он должен что-то сделать или сказать, но ничего не находилось. - Подскажи мне, - робко попросил он, ощущая себя самым большим предателем на земле и самым маленьким и жалким человечишкой также. - Подумай сам, Освальд, - всё, что он получил ответ. Освальд задумался, постарался выровнять дыхание, сжал руки в кулаки, но в голове было так пусто, так много он хотел сказать, но просто не мог, потому что все слова, которые приходили, оседали пылью по сравнению с тем, что он сделал. Как он мог исправить хоть что-то словами, что он мог сделать, когда убийство уже случилось. Он не имел ответа. Почти плача, он старательно, как отличник за партой на экзамене, искал в себе ответ, но получал тройку с натяжкой, и сам не мог оценить свои старания выше. Оставалась ещё одна попытка, он всегда пытался до последнего. - Что я должен сделать? - вновь поднял голову он, с надеждой глядя на Эда. - Всё, что захочешь, - снова ничего, ни единой подсказки, только холод и безразличие. Освальд сдержал за зубами скулёж, безнадёжно ожидая помощи от Эдварда, но тот молчал. Глотая горькую слюну, Освальд осматривал кабинет, впивался ногтями в ладони, сопел, но не мог ничего придумать, разрываемый противоположными чувствами. Резкий звук заставил его повернуть голову. Жёлтая грешная папочка упала на стол перед застывшим Освальдом из прошлого. Освальд из настоящего заторможенно приблизился к столу, взял её в руки впервые за всё его путешествие по глубинам плаща Константина, и заглянул внутрь. Пальцы дрожали, мяли бумагу, но это не имело значения. Там не осталось больше бесконечного множества страниц. Осталась всего одна. Большие буквы, без подробного описания, но оно и не требовалось: предательство того, кто был опорой, предательство собственного спасителя. - Самое страшное из предательств, что может совершить смертный, - Освальд и не сразу понял, что это говорит ему Эдвард. - Ответить на добро потерей. Грех, который невозможно искупить, - слова отравили ядом горечи и безнадёжности. Освальд моргнул. Он не поверил глазам и ушам. Весь путь оказался пройден зря, так получается? Если все грехи он искупить смог, а этот не сможет, будет логичным, что он останется здесь навсегда, возможно, будет бродить по кругам этого чистилища, подвергаясь вечным пыткам. Новая порция слёз защипала нос и склеила ресницы, взгляд поплыл. Он никогда больше не увидит жизнь. Не увидит землю. Настоящую ночь, пропитанную дрожащим прохладой воздухом. Свой дом и даже своих врагов. Страшные тёмные мысли заволокли его разум, а потом он вспомнил.. По лицу, исполосованному солью, растеклась горькая, дрожащая улыбка. Он как-то по-детски всхлипнул и совсем тихо сказал. - Ну и пусть, - немного гнусаво, а дальше уверенней и громче. - Пускай. Всё равно тебя там давно уже нет, мне незачем возвращаться, - он повернулся к Эдварду, глядя на него тем же горящим взглядом, которым смотрел на него недавно Освальд из прошлого. - Я получил там всё, - развёл руками и папка плюхнулась на пол. - Ведь, наверное, если я уйду отсюда, ты исчезнешь, или как там работает бюрократия душ? - он нелепо хихикнул собственной шутке. - Всё равно я не придумал, как тебя отсюда вытащить. Так что, получается, мой единственный вариант - остаться с тобой, - он посмотрел на Эда и свободно рассмеялся. Ему стало легко, непринятое решение было принято, и это освободило душу от тревожного тремора. - Есть способ вернуться, - сообщил ему Нигма, словно и не слышал тирады до этого. По его лицу было видно: он уверен - Освальд придуривается, он хочет обратно и сейчас просто ищет утешение, чтобы совсем не сойти с ума от безысходности. - Ты можешь пожертвовать мной, - лицо не дрогнуло мускулом, но Освальд выпучил глаза и раскрыл рот, переваривая информацию. - Странное искупление на последнем кругу Ада, - прокомментировал он, оценив предложение. - Нет, - просто кивнул головой из стороны в сторону. - Спасибо, я не хочу, Эд. - Принеси жертву низшему из богов, пожертвуй мной и сможешь вернуться, - давил Эдвард. - Окажешься дома. Грех останется на тебе до твоей естественной смерти, но у тебя будет время ещё пожить.. Я согласен на это, - лицо с острыми скулами сильно осунулось, а кулаки нервно сжались. Эд избегал пересечения взглядов. Освальда это почти насмешило. Вот в какую ситуацию они угодили, поменялись ролями. Как и в жизни, постоянно по очереди держали друг друга на мушке, даже "за жизнью" ничего не меняется. Ничего и не менялось, поэтому Освальд задрал подбородок и не задумываясь сказал. - Нет уж, - голос перестал дрожать, стал твёрдым. - Это полный бред. Я тобой не пожертвую, Эдвард Нигма. - Я не Эдвард Нигма, которого ты знал. Это нелогичная жертва. Я даже никогда не переживал того, что пережил Эдвард Нигма, я никогда не любил и не ненавидел тебя, я просто кусок памяти, - запротестовал не-Эдвард-Нигма, напоминая об истинном положении дел. - Ты можешь спокойно пожертвовать мной. - Даже если бы я мог искупить свой грех таким образом, то не стал бы, - ответил Освальд, стараясь не показывать как ему стало больно от "никогда не любил". - Я не хочу, чтобы ты снова исчез. Если быть рядом с тобой и бесконечно пытаться искупить вину, которую я не могу искупить - это находиться в Аду, что ж, я согласен. Я остаюсь, - он сам не ожидал от себя такой прыти, но его уже было не остановить, сердце горело, а щёки полыхали. - Но я никогда не подниму на тебя руку, даже если ты не тот Эд, которого я знал, - закончил он и понял, что совсем запыхался. Ему требовалось время, чтобы привести себя в порядок. Эдвард молчал, задумчиво склонив голову вбок и пропиливая его внимательным взглядом. Он вдруг преобразился, если можно так выразиться, перестал быть юным, как в день их знакомства, злым, как в день, когда отверг его, лицо изменилось, стало чуть более худым, а взгляд острее и темнее. Освальд не сразу понял, но он стал таким, как в последнюю их встречу. В день его смерти, до отравления газом Крейна. Именно таким Эд был сейчас. Лёгкая седина на висках, морщинки в уголках век и на лбу, ямочка на подбородке и растрёпанные, чуть отросшие волосы. Освальд застыл глядя на этого Эда, и вдруг понял, что именно такой Эд неизмеримо, ослепительно красив и оживляет в его сердце давно высушенных бабочек, сдувая с их крыльев пыль, начинающих трепетать под рёбрами. Он любил их историю, их близость и даже их токсичность, он принимал всё, что было. Иначе быть не могло. Щемящая нежность спряталась в уголках дрогнувших губ. Освальд ни секунды не жалел о своём решении, его глаза вспыхнули ещё сильнее, засветились, и он вдруг почувствовал себя таким лёгким, какой лёгкой может быть только душа, лишённая груза жизни. Не думая о том, что делает, он сделал два шага навстречу, и Эд молча протянул ему руку. Их пальцы легко переплелись, словно они делали это постоянно. Несколько секунд молчания превратились в самую сладкую вечность. - Помнишь, я говорил тебе, что любовь это жертва? - еле слышно спросил Эд. Освальд кивнул, покрываясь румянцем до самой макушки, как подросток, и выращивая на своих губах неуёмную улыбку, когда Эдвард к нему наклонился, чтобы договорить в самое ухо. - Искренняя жертва способна искупить любой грех. Не успели слова долететь до осознания Освальда, как их обоих, кабинет и мир вокруг поглотила яркая белая вспышка. Она ослепила и медленно рассеялась, упала архивной пылью под ноги, и Освальд увидел, что они оказались там, где встретились впервые - в архиве полицейского участка. Он оглядывался, не замечая, что их руки всё ещё переплетены, лишь одно не давало покоя, мысль, пришедшая за последними словами Эдварда. Освальд не мог не уколоть, поэтому он дерзко вздёрнул нос и отчётливо спросил, надеясь уличить Эда в пустословии. - Почему, когда я закрыл тебя от гранаты, жертва не засчиталась? - он ожидал смущения, но Эдвард не потерялся, а посмотрел на него проникновенно и с умилением, как смотрят на неразумного младенца, когда тот спрашивает "почему тучка плачет?". - Чтобы искупить грех, его нужно признать, - сказал он, отстраняясь и мягко выпутывая свои пальцы из рукопожатия. Освальд тихонько вздрогнул, когда руке стало пусто. - Тогда ты был не готов. - Что теперь? - вопрос оставался открытым, и любопытство вперемешку со страхом затмевало глаза. - Теперь ты свободен, - сказал Эд, опуская лицо. - В выборе, - он наклонился к большому комоду, отодвинул сразу несколько ящиков и начал пачками вытаскивать множество папок, кипами складывая их на рабочем столе архивариуса. - Выбирай любую, попадёшь куда захочешь. Твоя душа теперь свободна оказаться в любой из множества мультивселенных. Ты можешь прожить жизнь заново или с середины, или откуда тебе угодно. - Никогда не думал, что множество мультивселенных это не байки, - нахмурился Освальд, глядя как на столе вырастают всё новые и новые столбики миров. - Неужто? - искренне удивился Эдвард. Они всю жизнь жили в мире, где было возможно так много всего, что слова Освальда, почти детские и наивные, попали в его несуществующее сердце. Всё проходило мимо Пингвина, он был занят более земными делами, и даже дела героев доходили до него не полностью, если это касалось чего-то вне пределов планеты. - Да, как-то так вышло, - остро пожал плечами Освальд, а потом уточнил. - Любой-любой путь? - Любой. - И тогда ты исчезнешь? - он нахмурился, на лбу появились морщинки напряжённого мыслительного процесса. - Тогда я не хочу выбирать. Я хочу остаться с тобой, - вдруг занервничал Освальд. Теперь, когда он всё признал, осознал и даже смог искупить, он не собирался отказываться от Эдварда. Он даже выставил ладони вперёд и попытался резким движением сгрести охапки папок на пол, растоптать их ногами и, если найдёт в этом месте спички, сжечь ко всем чертям. Остаться в пропыленном архиве навсегда, лишь бы с Эдвардом. Пускай, что они больше не увидят мира снаружи, даже Ада не увидят, зато они будут вместе, будут разговаривать, вспоминать прошлое, снова возьмутся за руки. Он не собирался отказываться от всего этого в угоду какой-то новой жизни в какой-то другой вселенной.. Его так захватили эмоции, что он не успел поймать момент, когда Эд преодолел два шага между ними, схватил ладонями за лицо и поцеловал в губы. Первое прикосновение встретило слабое сопротивление, но сразу же после губы мягко раскрылись и вытянули из Освальда весь гнев. Нежный, медленный поцелуй оказался слегка мятным, с отголоском зубной пасты, свежих газет и чёрного кофе. Когда Освальд позволял себе мечтать, он именно таким его себе и представлял. Губы Эдварда были отчаянны в стремлении убедить Освальда в своей правоте. Мысли вылетели из головы, кроме единственной - этот Эдвард не иллюзия, не может ею быть, это его Эдвард, настоящий. Подстёгнутый этой мыслью он привстал на цыпочки и подался вперёд, обхватывая руками острые плечи. Но счастье не длилось долго, Эд отстранился. Грустная улыбка захватила его лицо. - Мы не можем находиться тут вечно, - словно прочитав его мысли, сказал он. Освальда окатило волнами жара и холода. Он судорожно принялся соображать, как может повлиять на ситуацию, может ещё раз как-то согрешить, чтобы остаться на подольше. Пускай что угодно, ещё один путь через боль, но он не может.. - Почему? - спросил он, чувствуя страшный стыд за свою слабость. - Я не хочу, чтобы ты исчезал. - Время, отведённое на путь души не бесконечно. Принятие решения и его последствий - последняя часть твоего искупления, - ответил Эд, взгляд его покрылся пеленой. - Совсем скоро всё исчезнет, - Освальд вскинулся в животном ужасе, а потом вдруг нашёл решение, засветился, как лампочка. - Тогда я согласен исчезнуть вместе с тобой, - сказал он. - Хватит жертв, Освальд, - попросил его Эдвард, и в правом глазу у него родился мокрый блеск, но он быстро его сморгнул. - Я не хочу, чтобы все мои усилия вывести тебя отсюда пошли прахом. - Но, Эд.. - Ты хочешь вернуться на круг с гордыней? - уточнил тот, играя самую не убедительную строгость в своей жизни, чтобы скрыть тоску. - Нет, нет, - Освальд задумался. - Просто. Я не знаю, что выбрать, - снова засуетился он, чувствуя себя маленьким и потерянным. Чтобы не оставаться без дела, занять чем-то руки, он принялся просматривать папки с событиями. Были варианты, где они никогда не встретились. Варианты, где его родители остались живы и были вместе. Там, где его постигла ранняя смерть. Там, где он никогда не связался с криминалом. Множество других. Были даже те варианты, где они с Эдом вместе. Но всё было не то. Это были не они, а их копии, другие они, которые не связаны с тем, что было дорого Освальду - пустые картинки, киноплёнка, не про него, не про них. Из горла вырвался панический писк. - Выбери сердцем, - шепнул Эд. Освальд понял: всё становится прозрачным. Архив, полки, стены, фигура Эдварда, его глаза, руки и волосы. Исчезало, превращалось в воздух, становилось белёсой дымкой. Он снова взмыл на волне паники, но вдруг остановился. В руке лежала самая потрёпанная папочка из всех, что он здесь видел. Он открыл её, уже чувствуя, что увидит там, и подтвердив намерения, улыбнулся. - Прощай, - голос Эда прозвучал как сквозь пелену воды, призрачным, прозрачным, тусклым. Освальд ответил ему яркой, широкой улыбкой. Он чувствовал, как из него рвётся тепло лучами солнца и сталкивается с космическим холодом Эдварда, делая их взаимодополняемым целым. - До встречи, - сказал он, и из его глаз потекли слёзы, оплакивая Эдварда Нигму, который окончательно растворился в воздухе. Мир задрожал и исчез. Пришла темнота. Освальд понял, что ему больше не страшно и закрыл глаза.