Божественная трагедия

*** Бархатное покрывало обвалилось на плечи и голову, прибило к земле духотой знойной ночи. Шестое ущелье, только впустив путников, закрылось, и всё исчезло из поля зрения. Не успел Освальд издать и звука, как его влепило лицом в песок, тот заскрипел между зубов, забился под язык. Дыхание спёрло в хрустящих под тяжестью рёбрах. Освальд забился, как пойманная рыба, но смог лишь немного приподнять голову, до предела напрягая мышцы шеи. Эдвард протянул руку и дотронулся до него безмолвным посланием: я с тобой. Освальд пополз, впиваясь пальцами в землю и кряхтя от натуги. Тяжело сцепив зубы, он напряжённо размышлял, что ожидает его здесь, на этом уровне Ада, какой грех должна искупить его душа в этот раз. Приглушённое дыхание и шелест песка оповещали о том, что Эд ползёт рядом. Он иногда задевал его, и тёплая кожа, влажная от усилий, была живым доказательством, почти интимным касанием, которое подстёгивало продвигаться дальше. Вдруг что-то обрушилось на его голову сверху, с силой вдавило в землю. На спине осталась отметина тяжести. Рядом тихо и тонко застонал Эд. Прижимистые, хромые удары вдавливали неравномерно, точечно, и Освальд понял. Сверху, по ткани, покрывшей их, кто-то ходит. - Ты ничего мне не должен, Джим, друзья всегда помогают друг другу, - услышал он обрывок, выброшенный хрипловатым голосом с той особой дружелюбной угрозой, которую он точно знал, и замер. Несколько ударов сверху заставили его остановиться, но Эд дотянулся и ткнул его рукой вслепую - попал в предплечье. - Я не могу дать им то, чего у меня нет, - насмешливая интонация отозвалась вспышкой памяти в сердцевине мозга. - Не забывай мою доброту, - шаги стали сильнее, тяжелее. - Будет знать, что значит воровать у Пингвина. - Я твой хозяин, ты мой раб, да, Бутч? Ты ведь не можешь меня ослушаться? - Всё это время я работал на Фальконе и обвёл тебя вокруг пальца, Фиш! - Я Король Готэма! Голос кричал на разные лады и бесновался, а сверху бегали хромоногие люди, не давали дышать, грозили раскрошить рёбра, позвоночник, отдавливали пальцы на руках и совершенно не думали о том, что под ними. Освальда почти втоптало, погрузило под землю. Эд неразборчиво булькнул рядом. Освальд чуть повернул голову на звук. - Дела лицемера творятся под эгидой творящего милостыню, обличающего сучки и задоринки мира, ревнителя закона и причиняющего добродетели, - слова Эд выговаривал жёвано, но Освальд всё слышал. - Речь, внешний вид и даже походка облачены в форму святости. Лицемера иные почитают как добродетеля, и только некоторые видят дальше показного добра. - Я.., - Освальда вновь придавило, но он подтянулся и полз дальше. - Пожалуй, я согласен, - тут даже смысла припираться не было. Он был отъявленным лжецом, филигранным и талантливым обманщиком, и в этом деле лицемерие - один из столпов успеха. Стоило сказать что-то, что изобличит его, покажет раскаянье, но он не мог найти слов. - Ты ползёшь сейчас под грузом собственного лицемерия, сам закапываешь себя в землю, - Эд тяжело дышал, трудно говорил и больше не касался своим теплом. Время текло незаметно и неизмеримо, в полной душной темноте, в болезненных тычках ног и трости, в хрусте сминаемых суставов, в полном ощущении безнадёжности. Освальд кусал язык, не находя слов, а Эдвард продолжал поучать. - Не только тщеславие правит намерением лицемера, когда бы он только себя в это окунал. Лицемеры пожирают дома вдов, забирают на себя внимание, иные люди доверяют им свои сердца, искренне веря, что всё творится во благо. Но материальное и господство - вот истинный мотив лицемера, ты согласен, Освальд? Ты этого хотел? Приминаемый собственным весом, слушая фразы, доносящиеся сверху, Освальд не смог ответить, но внутренне согласился. Сердце билось всё реже, теряя возможность противостоять весу, сдавливающему грудную клетку и вытягивающему из тела жизнь. Он раскаивался, искренне раскаивался, чувствуя себя пойманной мухой в сети паука, трепыхающийся и ползущий вперёд, подобно твари дрожащей. Он и дрожал, срывая ногти в кровь, стачивая подушечки пальцев и глубоко царапая ладони. Сколько минут, часов или дней - Освальд потерял счёт времени, была только густая смола на нём и в нём. Слёзы вдруг вскипели на глазах, потекли, смачивая землю, и он закричал сдавленно, ненавидя всех, кто был сверху, и крик этот остановил тех, кто ходил. Они замерли, прислушались, а потом ощущение шагов стало иным - Освальды наверху разошлись в разные стороны, и дышать стало легче, ползти стало легче. Голоса недоумённо бормотали сверху, да нетерпеливо постукивали тростями. Вдох расправившимися лёгкими показался свежим бризом, и словно впереди забрезжил свет, Эдвард сказал последнюю фразу. - Путь кажется нескончаемым, но у всего есть финал, - и откинул рукой чёрный полог, впуская неверный свет. Следом выполз и Освальд, абсолютно опустошённый, недоумённый скоростью этого этапа. Он вопросительно смотрел на Эда, как бы спрашивая: это конец? Почему всё так быстро закончилось? Эдвард смиренно сложил руки на груди и наклонил лицо. - Иногда для искупления достаточно почувствовать тяжесть греха на себе. Ты достаточно прошёл раньше, и здесь был сравнительно свободный путь. Достаточно было покаяться. Освальд промолчал, он ощущал, как стирается его душа с каждым новым переходом. Словно части его личности одна за другой отпадают, их выворачивают наизнанку, моют с мылом и щёткой, а потом кладут на место, уже иными. Горькое осознание затуманило взгляд, когда он понял. - К концу я буду стёрт подчистую, - горестно трактовал он свои ощущения. - К концу ты останешься собой. Но дальше решение за тобой - совершать грехи вновь и однажды снова подвергнуть себя мукам, или вести праведную жизнь, - объяснил ему Эд. Освальд снова промолчал, эти слова заставили его задуматься, он всё чаще ловил себя на мысли: кем он останется, кто он вообще такой. И что будет в конце, почему Эд говорит, что у него будет возможность решать. Множество загадок варились в сознании, превращаясь в густую, липкую кашу, и он думал лишь о том, что будет, когда взойдёт солнце, кем он окажется на рассвете нового дня? *** Господь сотворил мир за семь дней, а на седьмой он сотворил человека. Воровство же родилось чуть позже, но именно оно стало основой первородного греха. Змей-искуситель сподвиг Еву на смертный грех, вынудил шагнуть против запрета Отца. Бог был хитёр, конечно, предложив один-единственный искус, на который человек по своей сути человеческой не смог не пойти. Созданный по образу и подобию - человек оказался жестоко наказан, но сам Создатель бревна в своём глазу не заметил. Так что же, если я создан по образу и подобию, то не могу совершать ошибок? Мысли мухами роились в голове Освальда, пока он, весь дрожа от ужаса, шаг за шагом преодолевал путь по небольшой тропе над пропастью. Бесконечная глубина мутила сознание, заставляла коленки дрожать, а голову кружиться. - Ты слишком громко богохульствуешь, - заметил Эдвард, который шёл позади также осторожно ступая по узкой тропке. – Не стоит играть с огнём. - Ты всё-таки читаешь мои мысли, да? - кривовато покосившись, кинул Освальд. Эд многозначительно промолчал. - Хуже же уже не будет, - продолжил размышлять Освальд уже вслух. - Богохульство не смертный грех. Разве не страшнее верить в Господа и грешить, чем не молиться ему и жить праведно? - Невозможно жить праведно, если не уверовал, - глухо парировал Эд. - Кто бы говорил, - Освальда разозлил назидательный тон, захотелось ткнуть носом зарвавшегося попутчика. - Ты при жизни был далёк от всего мистического и не научного, - пальцы показали галочку, а от раздражения Освальд даже забыл, где он находится. Шорох скатывающихся в пропасть камней отозвался на его слова тихим всплеском. Камни падали вниз, но не достигали дна, неслышно исчезали в разверзнутом зеве пропасти. В темноте неизведанной, манящей своей неизведанностью. - С чего же произошла такая перемена мнений? - если бы язвительность была грехом, Освальд бы тут же попал на новый круг Ада, так сильно насытила она последний вопрос. Эд громко прокашлялся и заговорил голосом человека, которому надоело объяснять очевидные вещи неразумным детям. Напоминая себя из жизни так явно, что у Освальда потянуло под ложечкой. - Я не он, - шипение раздавалось отовсюду, но Освальд старался не смотреть по сторонам, видеть то, что издавало эти звуки он не хотел. - И никогда им не был, никогда не стану, - прозвучало горше, чем предполагалось, и Освальду стало жаль своего попутчика. Захотелось обернуться, сжать за плечи, посмотреть в глаза и сказать, что он очень ценит его, что он настоящий, но это было бы неправдой, да и места для манёвра оставалось не так много. Оба рисковали улететь в пропасть, чего сильно не хотелось, пускай тёплая темнота и намекала на окончание вечных мук. - Нужно вернуться к тому, почему ты здесь, Освальд, - Эд, с видимым усилием, взял себя в руки. - Ты вор. Это очевидно? - Очевидно, - с неудовольствием ответил тот, понимая, что представление вот-вот начнётся, снова будет страшно, будет невыносимо больно и в конце он выйдет отсюда ещё более опустошённым, с оторванным куском души, выстиранной личностью, в которой с каждым разом становится всё меньше Пингвина. Если он вообще отсюда выйдет. - Ты крал время и жизни других людей, крал материальное и нематериальное, крал всё, что не прикручено, - отчеканил Эд, озвучивая приговор. - А что прикручено, откручивал и тоже крал, - недобро пошутил Освальд. - Что не прикручено, - повторил Эд и приблизился со спины, протягивая руку вперёд и вверх, указывая на дальний уступ. - Присмотрись, видишь? - голос прошелестел, опалив ушную раковину, не обещая ничего хорошего. Освальд пригляделся, прищурив веки. Сквозь тень ресниц он разглядел смутную фигуру, закутанную в широкие одежды, человеческого образа и подобия. Фигура зашевелилась, раскрыла тряпки на груди и достала длинный продолговатый предмет, приложила к тому месту, где, будь чуть светлее, находилось бы лицо. Лёгкая свистящая музыка расплескалась по ущелью, дурманя разум и подкашивая ноги. То, на что так сильно не хотел смотреть всю дорогу Освальд, то, от чего прятал взгляд, зашевелилось. Больше мелких камней скатилось по откосам, и змеи, а это были именно они, зашипели в унисон с мелодией. - Экклезиаст, - тихо познакомил с новым противником Эд. – Кто-то считает, что это название книги, но люди наивны, он сам эту книгу писал, и он - главный вор. - Что же он ворует? - Освальд игриво нахмурился и покрутил головой. - Здесь нет ничего, кроме камней и гадов. - Жизни, - слово упало в поджелудочную и выбросилось обратно приступом нервной икоты, желчный сок обжёг горло, а Освальд распахнул глаза. Эдвард стоял и даже руки не подал, ни слова больше не сказал, задрав голову туда, где заклинатель наигрывал свою мелодию, а его духовой инструмент источал вибрирующие флюиды, подчиняя себе слушателей. Даже змеи послушно замерли, лишь слабо покачивали мордами. Ноги подкосились, звуки музыки вернули тело в привычную, удушающую усталость, а змеи направили холодные взгляды на Освальда. Вытянутые, вертикально острые зрачки стали уже, и одна за другой, твари поползли вперёд. - Быстрей, быстрей, - замельтешил Освальд, вмиг объятый смертельным ужасом. Мало того, что место не способствовало спокойствию, более того - он до ужаса боялся змей. Зелёных, с ячеистой кожей, с ужасными тонкими языками и мудрыми, ледяными глазами. Они казались ему мерзостью и таили в себе опасность. От одной мысли, что хотя бы один из гадов прикоснётся к нему, сердце начинало биться как сумасшедшее. Не глядя под ноги, он пустился в порывистую трусцу, но впереди был длинный путь, а воинственное шипение становилось всё ближе. Он не видел и не слышал ничего, даже Эда, который припустил за ним. Адреналин гнал вперёд, пока вдруг нога не зацепилась за что-то длинное, упругое. Освальд закричал и оступился. Острые как иглы зубы, вцепились в его щиколотку. Освальд закричал громче, взмахнул руками, ноги потеряли опору, а тело понеслось со стремительной скоростью вниз, в бесконечную глубину обрыва. Освальд ждал финального толчка, размолотых костей и невероятной боли перед тьмой. Но полёт не заканчивался, пока уши не обожгло ветром, трение с воздухом уже стало невыносимым, а тело всё ускорялось. Он попытался открыть рот, но ему не удалось двинуть ни мускулом. Горячий воздух резал его как мягкое масло. Вдруг он вспыхнул, чувствуя огонь в себе и на себе, подобно падающей звезде, комете, что попала в атмосферу и умерла, не долетев до поверхности. Если бы он мог вдохнуть - почувствовал бы запах горящей, стирающейся о воздух плоти, но он не мог. Плоть распадалась в прах, кожа, подкожный жир, кровь, пока не остались оголённые кости, которые тоже рассыпались, не вынеся бесконечного полёта на дно. - А.., - вырвалось из его горла, как только у него снова появился рот, и он смог разомкнуть губы. Захлёбывающийся вопль разнёсся по ущелью, заглушая шипение гадов. Освальд, опалённый ужасом произошедшего, мучительным полётом, ожиданием и расщеплением на атомы, кричал во всю глотку, как кричал бы, если бы мог, пока падал вниз. Эд притянул его к груди, притиснулся ладонью к спине, слегка поглаживая. Освальд рыдал, солёные слёзы стекали из глаз, впитывались в рубашку Эда, а он всё не мог перестать кричать, пока голос совсем не осип, пока слёзы не иссякли. - Я не мог упасть за тебя, мне жаль, - голос воздухом согрел волосы на макушке, размягчил сердце и заставил задрать заплаканное лицо. Сам Ад и заклинатель змей замерли, словно давая ему время. Лицо распухло от слёз, но между век горел голубой огонь. Освальд облизнул солёные губы и неуверенно растянул уголки в стороны. - Знаю, это мой путь, - выдавил он хриплым от сорванных связок голосом и отстранился, выпрямив спину, повернулся к выходу и сделал шаг. Вторя движению снова заиграла флейта, а змеи потянулись к нему. Освальд уже знал, что будет дальше, но только хмурил брови и шёл вперёд. Он должен был выбраться, чего бы ему это ни стоило. Множество раз он падал вниз, пока Эдвард за его спиной вместе с внезапно снова появившейся папочкой зачитывал ему каждый случай, когда Освальд крал, воровал, брал ему не принадлежащее. От самого детства до последнего дня. И если падения приелись, а змеи перестали пугать так сильно, ему всё ещё было больно, но Освальд смирился и упрямо шёл вперёд, то тыканье его носом в собственные деяния раздражали. Он дёргал плечом, кончики его ушей краснели, когда дело доходило до особо глупых и мелких краж, которые он совершал, потому что мог, а не потому что была такая надобность, и уже в самом конце пути, когда на небе забрезжили яркие звёзды, он обернулся и скривил лицо в гримасе недовольства. - Может хватит? - попросил он, отчётливо слыша, как по-детски это звучит. - Это моя работа, - пожал плечами Эд, закрывая папку. Оказалось, то была последняя страница. Истории не шли в хронологическом порядке, видимо, чтобы помучить Освальда больше, чтобы он не знал, когда конец. - Выходи, - сказал Эд, указывая рукой на последние сантиметры до выхода. Змеи издавали гудящие звуки за спиной, больше не пытаясь жалить и бросаться под ноги. - Кому ещё могли доверить такую работу, - по-настоящему искренне возмутился Освальд, всё-таки преодолев последний шаг, повернувшись к проводнику недовольной спиной. - Если не человеку, который всю жизнь до последнего вздоха меня попрекал, - закончил он уже угрюмо и тускло. - Ирония или совпадение, - устало улыбнулся ему Эд и потрепал по плечу. Все остальные чувства уступили место смертельной усталости, что тянула тело к земле, а разум к забвению. Освальд еле перебирал ногами, удручённый, подавленный, не пытаясь ни ускорить переход к следующему ущелью, ни оттянуть его. Ему стало безразлично, что его ждут новые страдания, даже плевать на то, что каждый уровень стирал его личность, и только извечная последняя сила, что была в нём всегда - тяга к жизни, к движению, не позволяла сесть на землю и остаться в этой страшной пустыне навсегда. *** - Снова огонь! – воскликнул Освальд. Брови лизнуло языком пламени, волосинки зашипели и свернулись, издавая запах подгоревшей карамели. Крылатое существо пролетело перед самым лицом, взмахнув огненным хвостом. Кожа моментально покраснела, надулась зудящими пузырями. - Ты в аналогии Ада, так что неудивительно, - беспристрастно ответил Эдвард, а потом добавил. - Лукавство сжигает не меньше огня. А ты был тем ещё плутом. Освальд ничего не ответил, он растерял силы к сопротивлению. Перед ним снова была пропасть, да узкая дорожка посередине. Только внизу простиралась не бесконечная пустота, а полыхал пожар, кипела тёмно-красная лава. От уныния ноги заплетались, цеплялись одна за другую. Не пройдя и десяти метров, Освальд снова споткнулся. Он даже не взмахнул руками, не попытался зацепиться, а просто рухнул вниз. Только гримаса боли исказила его черты, когда тело погрузилось в огненные воды. Мышцы спазмировались, подтягивая конечности к груди. Несколько мгновений он не существовал, а потом вновь появился на тропинке. Фениксы парили над головой, взмахивали крыльями, рассыпая яркие искры. Зрелище можно было бы назвать красивым, завораживающим, но сил восторгаться или бояться не было. Он просто шёл вперёд, а существа мелькали без отдыха, без спокойствия, поражающие нервной плавностью движений и неумолимыми попытками столкнуть в пропасть. Освальд не сопротивлялся. Тьма проникла в душу, цепко поселилась в ней, грозя опрокинуть в грех уныния, как раз за разом сам падал он в геенну. - Освальд, - услышал он и понял, что остановился. Не просто остановился - сел, скрестив ноги, посреди тропинки, тупо уставив взгляд в землю. Крики огненных птиц звучали замогильно, тревожно, будто они и сами подмывали его подняться, но он не мог, просто не хотел. - Освальд, - он даже не поднял глаз на повторный зов, и Эд, скрепив челюсти так, что желваки заиграли на его худом лице, присел напротив. - Ты не можешь сейчас остановиться, - он попытался поднять поймать его взгляд, но тот потух. - Почему, - утвердительно вяло ответил Освальд. - Не могу, - пожевал он губами и уронил голову. - Могу, - горечь затопила всё существо. - Ты должен, - Эд задумался, какой бы довод ему привести, но Освальд всё-таки поднял взгляд и перебил. - Я сдаюсь, - решительно сказал он. - Останусь здесь. Какая к чёрту разница? Мы даже не знаем, что будет в конце, - отчаяние прозвучало звонко, как фарфоровая стенка бокала. Мысли о том, что он должен вытащить Эдварда уже давно потеряли силу над мыслями о том, что он и сам то отсюда не выберется. - Очищение души, - неубедительно парировал Эд. Освальд только мрачно хмыкнул, сжимая обгоревшие пальцы и чувствуя, как кожа натягивается на них, садня и взрываясь перегретыми кровяными тельцами. - Мне это не нужно, - тихо сказал он. Эд схватил его за кисти и резко притянул к себе, замерев прямо перед бледным лицом, на расстоянии вдоха. Дыхание слов обдало щёки и губы Освальда, заставляя немного пробудиться от тоскливого транса. - Нужно! И мне нужно! Моя задача - помочь тебе, - выкрикнул Эд, теряя терпение, которым славился на протяжении пути. - Ты не посмеешь всё испортить. Освальд взглянул на него, на яростный огонь в карих глазах, на обожжённые губы, на ямочку мелко дрожащего подбородка, и не сдержал улыбки. Этот Эд так сильно напоминал того злого и жестокого, единственного его друга, и первую, единственную любовь, которую он испытал. Он вызывал те же противоположные чувства, делал больно, толкал в холод, ласкал теплом, пользовался манипуляциями, и Освальд привычно им поддавался, не в силах отказать Эду ни в чём. Он подумал, что попроси его Эд самовольно броситься в огонь, он бы сделал это. Принять яд или вечные мучения - пожалуйста. Всё. Жертвенность по отношению к этому человеку, которая мучила его при жизни, после смерти Эдварда спряталась глубоко и, казалось, совсем растворилась, но теперь вдруг стала ещё сильнее, безгранично, нездорово интенсивной, и он сделал глубокий вдох. Манипуляция на манипуляцию. Эд ненавидел истерики Освальда, поэтому он всё-таки дал себе фору, глядя затравленным волком. - Я хочу сдаться, я устал, - сказал он, уже не веря в свои слова и понимая, что пойдёт дальше с Эдвардом в Ад. Тот уловил игру, и в глаза его вернулся ласковый блеск, он не увеличил дистанцию, но оставался, разглядывая лицо Освальда, прожигая его зрачки своими, нечитаемыми и непонятными, скрывающими под собой весь мир, мир живых и мёртвых, и все миры, которые только существуют. - Немного осталось, - проникновенно пообещал он, теперь уже нежно сжимая опалённые пальцы Освальда. - Я ценю твою жертвенность, она лечит душу. Освальд хотел было что-то возразить, возмущённый явным изобличением его слабости, но решил, что это не имеет смысла. Зачем отпираться, искать оправдания. Он правда стал другим. Долгий путь не мог не изменить его, поэтому он просто поднялся на ноги. До самого конца он больше ни разу не упал. Фениксы, будто услышав его мысли, его сомнения и страхи, его признание, пролетали над головами, но не так низко, а только дразнясь, напоминая о себе. Уже у самого выхода Освальд опустил глаза. Огненная река покрылась коричневой коростой, надломанной, как кусочки пазлов, и еле чадил над поверхностью искажённый температурой воздух, да маленькие клубки дыма слабо курились из-под земли. Короткий, но очень долгий переход быстро сменился следующим. *** Сотни трупов встретили их в следующем ущелье. Дух захватило - во всех смыслах ощутил на себе этот оборот Освальд. Мёртвые тела лежали вразвалку, друг на друге, переплетались конечностями и дразнили высунутыми, распухшими языками, синими и отвратительно сухими. Так что аж в горле пересохло. Трупы свешивались с отвесных камней, валялись под ногами в жиже полуразложившейся плоти, их пустые холодные глаза мутными шарами устремлялись в небо. А ещё они воняли. Смрад вплетался в ноздри, залезал под кожу и выворачивал органы. Зацепившись ногой за чью-то кисть, Освальд запнулся и поморщился. Мерзко было даже рот открывать, боясь, что миазмы попадут на язык и он распробует вкус гниющей смерти. - Кто эти люди? - несмело прошептал он, замирая от страха. - Это плоды твоих распрей. Ты засеял поле своими руками, - ответил Эд, снова спокойный, как метроном. - Как и предыдущие, - стараясь даже дышать незаметно, отметил Освальд. Он всё ждал, когда очередной удар опрокинет его с ног, когда его снова будут рвать и грызть. Он уже почти чувствовал холодные склизкие пальцы на своей шее, но ничего не происходило, пока.. - О, нет, - глаза растерянно забегали по пространству, выискивая опровержение, он думал ему показалось, но показаться не могло. Мертвецы лениво шевелили своими конечностями, будто разминаясь перед атакой. Облезлые пальцы перебирали по воздуху, ноги со скрипом, хрустом замороженных суставов сгибались, ища под собой опору, а Освальд обмер от животного ужаса, прикрыв рот ладонью. Когда мертвецы зашевелились и распахнули безмолвные рты, зловоние почти сбило его с ног, теперь будучи не просто мерзким, но удушающим. С гортанным звуком Освальд согнулся пополам, но из него ничего не вышло. А трупы уже поднимались на ноги, с тупым недоумением пялясь прямо на него. - Двигайся дальше, - коротко проинструктировал Эд, помогая Освальду вернуться в вертикальное положение. - Я.., - он хотел сказать, что не может, но вспомнил последний разговор, и решительно выпрямил спину. Руки от лица так и не отняв, пытаясь хоть немного сбавить вонь, он закончил не слишком разборчиво, но уверенно. - Ты прав, надо идти, - и сам зашагал вперёд, сгибаясь под грузом тревожного ожидания и терзающего лёгкие запаха. Гниль остро оседала в лёгких и мешала вдыхать, голова кружилась, а спазмы горла было сложно сдержать, но он шёл. А трупы смотрели. Армия мертвецов не двигалась, застыла подобно безмолвному полку, молчаливому укору, который читался в мутных глазах, истекающих дорожками гноя по щекам. - Почему они не нападают, - не выдержал бездействия мира вокруг Освальд, машинально прибавляя шагу. Ей-богу, ему казалось, что было бы легче - получи он своё наказание, свою боль прямо сейчас, но ничего не происходило, лишь тысячи слепых глаз неотрывно следили за ним, даже рук не тянули, застыли зловонным лесом шатких фигур. - Они не станут, - Эдвард завёл глаза за горизонт, как бы ища ответ в сереющим воздухе. Освальд заметил, что окаёмка неба стала чуточку светлее. А потом долгий взгляд вернулся, лицо его было недвижимо, будто он и не чуял ужасной вони ущелья. - Как сказано, не ссорься с человеком без причины, если он не причинил тебе зла. Понимаешь, Освальд? Освальд глубоко задумался. В памяти всплывали все моменты, когда он от плохого настроения или просто из вредности нападал на людей со злыми словами. Не обошёл его дурной характер стороной никого, даже дражайшей матушке он, нет-нет, да грубил, пусть и чуть больше выбирая слова, чем с остальными. Эдварда он постоянно попрекал и смеялся над ним, с подчинёнными и партнёрами вообще не считал нужным держать границ. Он мог завестись с полуоборота, сделать жертвой любого, кто попадётся под горячую руку. - Понимаю, - спустя время сказал он, чёлка упала на лицо и он пригладил её ладонью со лба обратно. - Я чувствую что-то, - он всё не мог понять, что происходит. Нечто горячее и некомфортное распирало изнутри, наливалось в щеках горячей кровью, свербило в середине груди. Хотелось спрятаться, провалиться под землю, исчезнуть, но то был не страх. - Знаешь, как будто я стою посреди толпы людей, облитый смолой и обклеенный перьями, - вскинул лицо он. Эдвард с пониманием улыбнулся. - Люди смотрят на меня так, словно это я нарушил все законы мира, я виноват в своём непотребном виде и смущаю их своим существованием. - Это стыд, - короткое предположение, и Освальд вспыхнул. Да, это был стыд. Он на вкус был солёным с горчинкой, и почти перебивал тошноту. Тело его было давно отравлено, но головокружение смешалось с этим горячим чувством, которое заставляло метаться его сердце и изнывать душу. - Простите! - не выдержал этих метаний он. Слова рвались из самого его центра, он хотел, жаждал освобождения от этого чувства. - Вы все! Простите меня! - закричал он ещё громче, раскидывая руки в стороны и оборачиваясь, безумным взглядом вглядываясь в каждое мёртвое лицо, пытаясь увидеть там хоть проблеск понимания. - Мне. Очень. Жаль, - произнёс он громко и отрывисто, ноги подкосились, почти роняя его на землю, а слёзы вспахали дорожки на щеках. - Я знал, что творю, - несдержанный всхлип разорвал фразу пополам. - Вы не были виноваты. Простите, - он опустил голову, ноздри заложило, а руки плетьми упали по двум сторонам от бёдер. Он зажмурил глаза и не смог поднять взгляда, боясь встретиться с осуждением на мёртвых лицах. - Ты прощён, - тихий голос раздался совсем рядом, и Освальд открыл глаза. Он был в переходе между ущельями, сам не ведая, как умудрился дойти до конца. Веки его опухли, чувство стыда слабело, оставаясь не раздирающим на части шаром в груди, а небольшим осадком, напоминанием о себе. Эдвард смотрел на него горящими звёздами глаз, с глубоким чувством, в котором были привязанность и гордость. Освальд понял, что снова начинает тонуть в этом человеке. Хотя разве он хоть однажды выныривал? Он спрятал лицо, утираясь рукавом пиджака. Просто давно позабытое чувство стало сильнее, отчётливей. То, что когда-то делало его слабым, сейчас наделяло силой. Наказание не было болезненным, его даже сложно было назвать наказанием, но оно опустошило его снова. Медленные шаги шуршали песком в заканчивающейся ночи, осталось последнее ущелье, и он уже даже не пытался гадать, что ждёт его за следующим поворотом. Всё, что он знал, что узнал нового и принял - наказание или благость всегда приходят тогда, когда ты не ждёшь, когда не готов к моменту, но они могут настигать тогда, когда ты уверен, что безнаказан. Каждый шаг жизни Освальда от мелкого греха и незначительной склоки до каждой капли крови, что он пролил на своём пути, каждый шаг вёл его к моменту, когда он попал в Плащ Старьёвщика. Чувство несправедливости исчезло, и он был готов принять следующий кнут на свою покаянную спину. *** Кнут не настигал. Ущелье было одиноким и пустым, ни ветра, ни огня, ни жутких обитателей. Песок, да рыжие камни повсюду, и это насторожило Освальда. Пустота угнетала, она была не просто пустотой, а тишиной без подвоха. Воздух задувал слабо, свежий и предрассветный. Небо светлело, а Эдвард загадочно улыбался, пока не остановился вовсе. До выхода было рукой подать, звёзды гасли одна за одной, высвобождая место всходящему солнцу. Но прохладные сумерки пока ещё не отпустили воздух. Груда камней, у которой они остановились, создавала как бы укрытие от чужого взгляда. Освальд озадаченно почесал в затылке. Долгое молчание разорвал Эд. - Тут мы можем выдохнуть. Присядь, пожалуйста, - попросил он, указывая на большой плоский камень, а сам пошёл прочь. Освальд запаниковал, решив, что тот уходит насовсем, и в этом его наказание. - Что это значит? Эд? Ты бросаешь меня? – голос предательски сорвался. В узких губах и полуповороте головы залегла сочувственная усмешка. - Я хочу собрать хворост для костра, - от этих слов Освальд окончательно растерялся, пытаясь сложить в голове два плюс два. Возможно, его сейчас сожгут на костре, решил он, и сглотнул в сухое горло. Но почему именно Эдвард? Он неловко переминался на ягодицах, камень был твёрдым, пока Эд трижды сходил в темноту и сложил небольшое костровище, заложив вокруг средними булыжниками. Огниво, внезапно появившееся в его длинных, ловких пальцах, изрыгнуло пару искр, а несколько минут спустя, по стенам резво заплясали отблески пламени. Молчаливый Эдвард, с лицом, полным библейского умиротворения, присел рядом, подогнув к груди свои длинные ноги. Тепло огня и тепло тела рядом расслабили Освальда, и он немного выдохнул, но всё ещё не понимал, что к чему. Он прислушался к безмолвному небу, оно звучало как в жизни - необъятной тишиной, когда звук от хода звёзд не долетает до земли, когда гаснущие и умирающие планеты каждую минуту пропадают из поля видимости, когда синева на окаёмке меняет свой оттенок на более светлый, уютный, напоминающий о рождении нового дня. Тихо трещал костёр, разбрасывая маленькие искры, ухали толстые ветки, переламываясь под напором пламени. Становилось всё легче, спокойней. Эд тихо зашуршал сбоку, и Освальд по звуку понял, что он повернул к нему своё лицо, разгибая расслабленные ноги в коленях. - Тебе твёрдо, облокотись на меня, - еле слышно предложил он. Сколько бы удивительных событий не происходило с Освальдом, он не переставал удивляться, но это был Эд. Его Эд, и отказать он не мог, да и не хотел, поэтому несмело переместился к нему, устроился, прислонившись спиной к худой, но широкой груди. Почувствовал ласковые руки в своих волосах, перебирающие прядку за прядкой. Нега накатывала всё сильнее, истома наливала конечности слабостью, сонливость наступила на него, но Освальд не был уверен, что имеет право спать. - Какой грех символизирует это место? - спросил он, чуть задрав голову, пальцы в его волосах остановились. Эдвард думал не слишком долго, но время это показалось почти вечностью. Наконец, игриво размазывая гласные, он дал ответ. - Фальшивомонетчики, лжесвидетели, притворщики. За всю жизнь ты не подделал ни единой купюры, ни разу не притворился другим человеком, ты всегда был тем, кто ты есть, - смех Эдвард отправил во встрёпанные волосы на макушке Освальда. Того пробрало такой тёплой дрожью, что мурашки заплясали по всему телу, щекоча и соблазняя. Тревожное ожидание наконец отпустило, и жест этот развеял его до конца, не эротический, но интимный, и он впервые выдохнул наслаждаясь моментом. А после долго глядел на огонь, в зрачках его плясали рыжие мотыльки. - И как их здесь мучают? - лукаво уточнил он, пытаясь скрыть гордость за то, что хоть в этом не оказался самым большим грешником в мире. Хоть что-то был в нём хорошего за всю его жизнь. Эд протянул руки вперёд и прижал его к себе, ограничивая за плечи. Он почувствовал каждую косточку на его ключицах, каждую мышцу на руках и это нелепое, слегка дурацкое движение заставило его внутренне сжаться от нестерпимой радости. - Бессилие и болезнь. Тебе было бы очень тяжело, температура под сорок, головная боль, конечности отнимаются, знаешь? - в голосе Эда еле уловимая искра игривости проскользнула быстрее, чем Освальд успел поймать её за хвост. Пальцы вплелись обратно в волосы, заставляя глаза закатываться от удовольствия. - Кажется, я всю жизнь прожил в этом ущелье и даже не заметил, - широко улыбнулся Освальд, а затем не сдержал зевка. - Я могу немного поспать? - Добрых снов, - шепнул Эд, обнимая собой со всех сторон. - Хорошо хоть в чём-то оказаться неплохим человеком, - уже сквозь сон вдруг пробормотал Освальд, и сознание его померкло, отправляясь на отдых без сновидений. Окутанный заботой, он мгновенно потерял связь с реальностью, чувствуя себя почти что младенцем в руках матери. Эдвард задумчиво перебирал его чёрные перья-волосы, пропуская их между пальцев, устремляя взгляд на задающийся на горизонте рассвет.