о них

россыпь веснушек на округлых оголённых женских плечах вспыхивала нежно-шоколадным благодаря апрельскому солнцу. её дыхание тихо шипело подчинившимся котом. чёрные прямые пряди раскидались по белым подушкам и простыням. пустое лицо было отвёрнуто к не менее непритязательной стене. я стряхнул пепел в её кружку. где-то около самого дна останки табака смешались с остывшим со вчерашнего вечера растворимым кофе. футболки на мне не было, и было почти холодно, несмотря на обещанную весеннюю теплоту. наполовину раскрытое окно, которое таким являлось на протяжении целой ночи, вселяло в меня дрожь сквозь лёгкое трепетание терракотовых занавесок. блокнот лежал на коленях, пока я сидел на табуретке около своего стола, сонно глядя на Полину. она была красива. прекрасна. человечна. такое ценилось всегда. мягкое одеяло еле прикрывало её очерченную многочисленными мелкими родинками спину. семнадцать. семнадцать их (не ей, слава богу, она моя одногруппница). сигарета потушилась через несколько минут, нелицеприятным огнём уткнувшись в дно кружки и издав последний вопль смятения, и я достал ручку из-под кучи лежащих на столе книг, зарисовок, черновиков и писем. повсюду пахло чернилами, телами, словами, любовью, историями. здесь жило вдохновение. я дополнил строки, написанные три дня назад, измотанными пальцами и нарочито прямым, чуть изогнутым почерком выводя: «если солнца не будет, значит, его украла она. стоит поискать великое светило в уголках её лукавой улыбки. оно обязательно скрывается там». край языка был прикушен мной до крови. вишнёвый горчащий вкус подкупил следующее: «на кончиках пальцев её таится главная тайна человечества: ты сам себе не принадлежишь, коли утопаешь в глазах чужих и радуешься, скалишься счастливо от нехватки воздуха и боли в груди из-за сердца слишком быстро трепещущего». «я хочу быть ей поглощённым и разрушенным». «я хочу удушения, страсти, раны, отчаяния, бесконтрольного существования». «я хочу любви— ». шорох с кровати меня остановил. я поднял с блокнота одурманенный взгляд. Полина проснулась. наконец наступил новый день. лёгкий мягкий переворот на другой бок — и вот она уже смотрела на меня зелёными пьянящими глазами. ресницы паучьими лапками ласкали её веки, зефирные губы растягивались в приветствии. голос — о боже, голос, творение ангелов — ласково тянул: — и как давно ты не спишь? сердце затрепетало запрещёнными праздничными фейерверками. я положил блокнот на стол и подтянул одну ногу к груди. подбородок упал на острое колено, что даже ткань брюк не заглушила боль. я улыбнулся ей в ответ, шёпотом выскреб из себя: — несколько минут, сам только встал. и снова ей солгал. снова предал. пальцы другой ноги аккуратно коснулись скрипучих ледяных половиц, приводя в чувства, как будто ходили по тонкому льду. одеяло окончательно сползло к концу кровати, обнажая прелестную Полину полностью. ей плевать было на то. изящные линии тела ни разу не содрогнулись в стыде, поэтому я взаимно и беззастенчиво её оглядывал, запоминая в сотый раз, точно в последний. точно то, что являлось моим, в любой момент могло перестать им быть. — который час? — она лениво перевернулась на живот, простыни завороженно ахнули. я опустил глаза на наручные часы на правой. ненавистный подарок матери. поскорее бы время остановилось. — без пятнадцати восемь. мы успеем. — конечно. если бы было не так, меня бы здесь не было. она чуть наклонила голову вбок, хитро на меня взирая своими бесценными изумрудами. иногда те сменялись малахитами, и я понимал тех горняков, которые на хозяйку медной горы смотрели как на единственное и наиболее верное божество. это не просто завораживало, это преклоняло пред собою. взмах одежды, смех, глоток ледяного и горького кофе, случайная тёмно-фиолетовая виноградинка взамен завтрака, ухмылка, поддержка другу друга под локти, тревожный звон ключей, брошенных в рюкзак, свежий воздух улицы. до университета мы дошли за двадцать минут. это были двадцать минут бесцельного обмена словами, искусно загримированными под философский диалог. Полина кроваво-красными губами отпускала колкости с тем же движением, с которым она оставляла на людских телах помадные отпечатки, а я её слушал, не понимал, боготворил, не любил и держал рядом с собой, покуда было скучно. скучно было часто, но не всегда. не навечно. и Полина тоже была не навечно, ибо скоро всё прекратилось.