о них

осень всё-таки наступает, расцветает, дышит и живёт. значит, мы тоже.

*

из его свитера на конце рукавов нитки торчат иглами кактуса. по цвету же неумело пародируют амарант. том сидит на полу, прижавшись спиной к боку разваливающегося дивана, и смотрит на узор оголённых половиц. как же там пыльно и холодно. за последние пятнадцать минут (двенадцать, две-над-цать — я считала) он ни разу не пошевелился. и вот сейчас он говорит. или это только моя фантазия, я не верю уже ничему, но внимательно оборачиваюсь к нему, покрутившись на табуретке. — если бы мне позволили объездить весь мир, исследовать каждый сантиметр нашей несчастной планеты, я бы закрылся в квартире на все замки и испугался возникшей возможности. его пальцы паузами морзе барабанят по вспухшему от старости ламинату. я крепче прижимаю колени к груди. — это проблема? — спрашиваю тихо. том довольно приподнимает бровь и качает острыми плечами. притронешься хоть раз к ним — останется порез. — отнюдь, — уголок губ сдерживаемо дёргается. — просто, как всегда, интересный и совершенно не нужный факт обо мне в час ночи. обожествляющие его часы, как пред господом, охотно и звонко тащат стрелки, подтверждая его слова и в значение их не вдумываясь. у меня болят кости (причина: неудобная поза; подкрадывающаяся простуда; завидующее моей юности время; выдумка). — я бы поступила таким же образом. — да что ты? — ты ведь и сам это прекрасно знаешь. в его рыжих кудрях прячется отблеск одинокой грушевидной лампы на петле проводов в центре потолка, и это жутко успокаивает. наконец пряничные глаза встречаются с моими, сонливо блестят. — ну, знаешь, сидеть вдвоём и под замком — довольно трагично. добавить парочку элементов драмы, тогда сможем сыграть аида и персефону в подземном царстве. у нас, кажется, на кухне где-то завалялся гранат. — тогда он уже сгнил. — вот беда, — том траурно вздыхает и безразлично вырисовывает круги на бедре, ткань шёлковых пижамных штанов волнами прогибается под дрожащим пальцем. — нам определённо нужен другой план. — план чего? — октябрьский ветер из приоткрытого окна за спиной неприятно высчитывает позвонки под футболкой. закрывать его не буду — нет сил. — нашего побега, — слова фальсифицированы восторгом и новогодней петардой взрываются. — окружающий мир слишком пресытил, чтобы сталкиваться с ним ещё раз. проще ограничиться этой квартиркой. — она даже не наша. твои родители одолжили её тебе до конца учёбы, а ты радушно принял меня к себе как уличного котёнка лишь для того, чтобы я не тратила деньги на ежедневную дорогу от дома до университета, — замираю, устало подумав. с новым вздохом приходит новая измотанность тела. — это если говорить по факту, что вполне логично. мою последующую тираду прерывают изящным закатыванием глаз и беспрекословным: — моя доброта в твоих устах звучит как медвежья услуга или объявление об открытии приюта. жанна, боже, правильнее будет сказать, что я впустил тебя в свою скромную обитель, а в итоге, месяц спустя, ты стала в ней хозяйкой. качаю головой, невольно усмехаясь. браслетами ладоней стискиваю лодыжки в застиранных гетрах. — умение пользоваться стиральной машинкой не делает меня автоматически твоей патронессой. в кои-то веке: сухой, не привыкший к самому себе смех раздаётся с пола. том слегка откидывает голову назад, обнажая часть шеи под вязаным воротником, и по-человечески реагирует. возникает желание стать клыками в волчьей пасти, грызущей глотку жертвенного агнца. со временем желание не пропадает, но покорно подавляется. смех горит в памяти церковной свечой до припозднившегося рассвета. утром том уходит первым, несмотря на то, что занятия у нас начинаются одновременно, и забирает с собой прокуренное чёрное пальто, гелиевую красную ручку, заговорческий шёпот и улыбку, а оставляет кофейный месяц на раскрытой странице моей тетради и случайный поцелуй в лоб. месть? снисхождение?

*

осенью у моей матери уставшие глаза: из-за бесстыдного пропуска её звонков или нахального поведения моей младшей сестры; у отца — мозоли на руках: бутылки становится всё тяжелее открывать или, господи, раны действительно могут появиться от тяжёлой и честной работы. впрочем, каждый год происходит одно и то же. на обеденном перерыве сталкиваюсь с томом под кровоточащим клёном за главным корпусом в компании розовощёкой первокурсницы. завидев меня, он галантно берёт её под руку и ведёт в мою сторону. — представь, что за прелесть, старлетка из группы напротив твоего бывшего лекционного зала, — радушный изгиб его губ и слишком пустая хватка пальцев на чужом пиджаке под трель хрипотцы. — познакомить? мишель, имя как... спокойно качаю головой и ухожу прочь, сославшись на встречу у буфета с одной из малочисленных знакомых. знаю, что хотел сказать о сиамской кошке моего дедушки, которую звали также. она умерла полгода назад, если не ошибаюсь. пустой желудок раздражается от простого раствора кипятка и чайного пакетика со вкусом бергамота из эрл грея. целый день болит голова, сжимаемая метафорическим терновым венцом резких перепадов давления. в этот же вечер по приходе домой застаю растрёпанного грустного тома и едкий запах цитрусовых женских духов. у современных актрис ужасный вкус в выборе парфюма.

*

в субботу он, напевая нелепую греческую песенку под нос, вваливается на кухню в одном халате тёмно-вишнёвого цвета, любезно подаренном его тётей в прошлом году по случаю внезапного майского снега, и, останавливаясь в дверном проёме в позе убитой горем вдовы, декламирует: — мишель — монстр из ада, безжалостно разбила мне сердце и не оставила даже любовную записку, — я делаю неспешный глоток растворимого кофе, слушая его вполуха, и продолжаю сломанным карандашом решать судоку из последней страницы газеты. — поклялась мне в вечности, а после сказала, что хочет детей от прелестного паренька из того ресторана на площади. — она оставила после себя кошмарный лимонный аромат. напомнило леденцы в кабинете врача, — вписываю нужную цифру в мелкий квадрат, затем, поджав на миг губы, горьковато вспоминаю. — однажды у одного моего лёгкого интереса уже были дети. вот это ещё хуже. том хмурится, покачивая на пятке правой ноги белый гостиничный тапок — одна из неуклюжих нервных привычек. — и что было дальше? — то есть? — насколько этот интерес был лёгким? зачёркиваю неверно решённую головоломку. грифель ворчливо скрипит вдоль желтоватой бумаги. досадно. — я помню имя его сына. переворачиваю газету и принимаюсь читать статью о вреде собирания грибов в городском бору на главной странице. фотография пожилой женщины с белозубой искусственной улыбкой плохо пропечатана. кажется, я однажды ездила с ней в одном трамвае. песенка на греческом возобновляется в более тихом и осторожном виде, покуда том подходит к чайнику и нежно гладит его костяшками пальцев, проверяя на наличие горячей воды. затем дежурно вытаскивает из раковины так и не вымытую кружку с лёгким сколом у дна и заваривает цикорий. плечи под мягкой тканью халата заметно напрягаются. — ты знал, что поганка — это мухомор? — спрашиваю у него, подгибая страничный уголок. он деловито бурчит: — если ты сейчас скажешь мне, что не слышала о таком очевидном факте, жанна, то я как минимум вскрикну от отчаяния. — это не такой уж и очевидный факт. серебряная ложка ритмично постукивает по стенкам посуды. том оборачивается ко мне, прижавшись бедром к кухонному шкафчику у газовой плиты, и демонстративно отхлёбывает мутную жидкость, чопорно причмокивая. — ты когда-нибудь в лес ходила? — на его макушке покоится фантом бессонной ночи в виде спутанных прядей. — по грибы или просто так? неуверенно киваю. — и как успехи? — он с сомнением щурится. — я была маленькой и меня сопровождали взрослые. так что, если ты про отравление, то оно любезно обошло нас стороной. свободную от кружки руку он прячет в кармане халата. под вырезом проглядывает бледная кожа его деликатных ключиц. случиться бы на них незаметным чернильным пятном, платоническим поцелуем, голодным укусом. — и да, к слову, — кадык мелькает при быстром глотке цикория, — обычно у врачей мятные леденцы.

*