Родное лицо

Утро было удивительно ясным — слишком ясным, чтобы предвещать беду. Воздух, прохладный и прозрачный, пах травами, дождём, и чем-то ещё — тем особым покоем, что предшествует буре. В поместье стояла редкая, почти священная тишина: ни шума, ни голосов, даже птицы, казалось, не спешили петь. Сигэкадзу проснулся раньше обычного и сразу почувствовал — день будет иным. Он спустился в кухню и увидел Канаэ. Она сидела за низким столом, завязывая ремень на форме. Её движения были мягкими, точными, будто она не спешила, хотя в её спокойствии угадывалась внутренняя готовность. Волосы убраны аккуратно, меч лежал рядом. — Вы уходите? — тихо спросил Сигэкадзу, хотя ответ уже знал. Канаэ подняла на него глаза и улыбнулась — той самой улыбкой, в которой всегда было что-то от тепла весеннего солнца. — Да, ненадолго. Всего одна миссия. — Позавтракайте перед дорогой, — сказал он. — Я приготовлю. — Не нужно, — мягко ответила Канаэ, поднимаясь. — Я уже поела. Шинобу, кстати, всё ещё злится на меня. — Из-за того, что вы идёте одна? Канаэ слегка усмехнулась, не отрицая. — Она всегда злится, когда волнуется. Но я справлюсь. Ты же знаешь, я всегда возвращаюсь. Сигэкадзу кивнул, но от этого стало только тяжелее. Он стоял в дверях, пока она надевала хаори, поправляла рукоять меча, пока её шаги не стихли за порогом. Когда дверь закрылась, дом словно замер. Он провёл остаток утра в делах. Перемыл посуду, подмёл двор, помог Аой на кухне. Но внутри не проходило ощущение — будто что-то не так. Иногда он ловил себя на том, что вслушивается в звуки за окном: вдруг услышит шаги, знакомый голос. Шинобу весь день была раздражённо-молчалива. Ни разу не посмотрела в его сторону, хотя обычно хоть коротко кивала. Канао сидела на веранде, глядя на небо, подбрасывала монетку — раз, другой, третий. На лице ни страха, ни беспокойства, только странная, застывшая отрешённость. Когда солнце клонилось к закату, дом всё ещё ждал. Тени в коридорах становились длиннее, чай давно остыл, но Сигэкадзу всё равно подливал его в чашки — просто чтобы не сидеть без дела. Каждый звук за пределами стен казался шагом, каждый порыв ветра — голосом. А потом они вернулись. Сначала он услышал шаги — тяжёлые, неуверенные, как у человека, который еле держится на ногах. Он выбежал в коридор, сердце ударило в горло. На пороге стояла Шинобу. Лицо её было белее рисовой бумаги. В руках — тело. Сигэкадзу остановился, будто натолкнулся на невидимую стену. Воздух мгновенно стал вязким, тягучим. Он смотрел, как Шинобу опускается на колени, прижимая сестру к себе, и как кровь — густая, почти чёрная — пропитывает ткань хаори. — Она… — Шинобу не договорила. Голос сломался. — Я не успела. Сигэкадзу шагнул вперёд, потом назад. Хотел что-то сказать, но слова не шли. Всё, что он слышал — это собственный пульс, глухой и рваный. Шинобу закрыла сестре глаза. По её щекам полились новые слезы, которые они была не в силах сдержать. В ту ночь дом не спал. Никто не говорил. Сигэкадзу сидел на веранде, глядя в темноту, пока ноги не затекли, а глаза не стали сухими. Мир, который держался на доброте одной женщины, вдруг осел, как пепел. Он не знал, что теперь делать — кому готовить завтрак, кому улыбаться утром. Шинобу замкнулась, стала другой — холодной, колючей, будто пряталась за острыми словами. Канао перестала бросать монетку. Просто смотрела в одну точку, и Сигэкадзу иногда ловил себя на мысли, что узнаёт этот взгляд — пустой, детский, когда боль уже не помещается внутри. Он пытался говорить, пытался готовить, убирать, делать всё, как раньше, но теперь каждое движение отзывалось в груди болью. Он продолжал делать то, что умел, потому что знал: если остановится он, остановится и дом. А Канаэ… она бы этого не хотела.

꧁ ༺ ༻ ꧂

Ночь стояла глухая, безлунная. Сигэкадзу шел босиком по коридору, стараясь не издать ни звука. Деревянный пол под его ногами был холодным, и каждый шаг отзывался пустым эхом внутри груди. Он остановился у знакомой двери. Когда-то из-за неё доносился тихий смех, шелест страниц, лёгкое пение. Теперь — лишь пустота. Он толкнул створку и вошёл. Комната встретила его запахом трав, ладана и чего-то тёплого, родного, как воспоминание о лете. На подставке у стены лежал меч Канаэ. В лунном свете лезвие поблёскивало, будто дышало. Сигэкадзу подошёл ближе, опустился на колени. Он стянул белую ленту — ту самую, которую она когда-то завязала ему в волосах, смеясь, называя это «оберегом от дурных мыслей» — позволяя длинным черным локонам опасть на его плечи. Он коснулся ткани пальцами — она была мягкая, чистая, но чужая. Он долго сидел молча, просто глядя на ленту, а потом медленно поднял её, завязал узел на рукояти меча, крепко, аккуратно, так, как она учила его завязывать бинты. Белая ткань на фоне тёмного дерева выглядела, как след света в мраке. — Канаэ-сама… — голос сорвался. Он сделал глубокий вдох. — Простите, что не смог… что не был рядом. Слова не имели смысла, но ему нужно было их сказать — хотя бы в пустоту. Он сложил руки в молитве, закрыл глаза. — Пусть путь ваш будет лёгким. Пусть на небесах будет сад, где нет боли, и пусть там вы снова улыбаетесь. Он помолчал, потом шепнул: — Я постараюсь… сохранить всё. Ваш дом. Их. Ваш свет. Когда он поднялся, лента тихо колыхнулась от слабого ветра, будто кто-то невидимый провёл рукой. Сигэкадзу вышел, прикрыл дверь. И только тогда позволил себе коротко выдохнуть, глухо, больно — как человек, который наконец понял, что остался один.

꧁ ༺ ༻ ꧂

Прошло четыре года. Время в поместье текло иначе — словно тихая река, в которой всплывают обломки прошлого. Сигэкадзу теперь было двадцать. Он вырос — не телом, а взглядом, в котором поселилась глубина, как у человека, повидавшего многое в жизни. Его руки, раньше неловкие и хрупкие, привыкли к бесконечной работе: мытью полов, готовке, перевязкам, уборке ран. Он стал тем, кто всегда рядом, но будто бы не на виду — присутствием, которое не требует слов. Шинобу к тому времени уже стало восемнадцать. Она выросла в женщину с мягкой, почти безупречной улыбкой — и именно эта улыбка пугала Сигэкадзу сильнее всего. Она стала напоминать Канаэ не только лицом, но и взглядом: спокойным, доброжелательным, с той самой печальной теплотой, что возникает лишь тогда, когда человек давно перестал позволять себе настоящие чувства. С тех пор как Шинобу заняла место Канаэ и стала Столпом Насекомого, её хаори с узором бабочек стало для всех символом — как будто сама старшая Кочо не ушла, а лишь сменила дыхание. Но Сигэкадзу знал: это была не та улыбка, не тот свет. Это — маска. Хрупкая, безупречная, страшная в своей правде. Поместье снова стало оживлённым. В нём появились три новые девочки — Нахо, Суми и Киё. Они были совсем юными, смешливыми, неуклюжими, и Сигэкадзу видел в них отражение той жизни, которую когда-то хотела сохранить Канаэ. Девочки тянулись к нему с доверчивостью детей, а он отвечал им добротой, стараясь, чтобы им никогда не пришлось узнать, что такое голод, страх и одиночество. Канао теперь было шестнадцать, и она почти не напоминала ту испуганную девочку, которую Канаэ привела однажды домой. Она говорила редко, но говорила. Иногда даже улыбалась. Монетка всё ещё была при ней — отполированная до блеска частыми прикосновениями. Аой, такая же упрямая и заботливая, словно взяла на себя роль младшей хозяйки дома — и частенько ворчала на Сигэкадзу, когда тот слишком долго возился с делами вместо отдыха. За эти годы многое изменилось и за пределами их стен. После смерти многих старых охотников появились новые Столпы: отважные, смертельно уставшие и обречённые. И вот недавно в поместье вновь стало неспокойно. По округе начали ходить слухи о мальчике-охотнике и его сестре-демоне. Говорили, что брат защищает её, что они путешествуют вместе, что их пощадил сам Убуяшики. Слухи, как всегда, множились — кто-то видел, кто-то слышал, кто-то придумывал. Но ясно было одно: их обоих забрали на собрание Столпов после их миссии на горе Натагумо. А в палату перевели двух новых пациентов. Сигэкадзу впервые увидел их, когда их заносили помощники. Один — светловолосый парень, которого чуть не обратили в демона-паука. Второй — с маской кабана на голове и почти раскрошившимся черепом. Зеницу пришёл в себя первым, проснувшись под звуки лёгкого ветра, шелестевшего где-то за бумажной перегородкой. Голова ныла, мышцы будто превратились в расплавленный воск, а тело — в чужую оболочку, не желавшую слушаться. Сначала он не понял, где находится. Под ним — мягкое футонное одеяло, запах лекарственных трав, чуть горьковатый, но странно успокаивающий. Где-то неподалёку щёлкала посуда, и в воздухе витал запах риса и имбиря. Он моргнул — раз, другой. Глаза сфокусировались на фигуре, склонившейся над ним. Тонкая, светлая, с длинными тёмными волосами, собранными в высокий хвост. Мягкие, нежно-розовые глаза с длинными ресницами и тонкие, но красивые губы. Белая рубашка с широкими рукавами, чёрные хакама, мягкие движения — всё в этом человеке казалось лёгким, почти неземным. Зеницу моргнул ещё раз, приподнялся и сдавленно выдохнул: — О, Ками… вы... вы ангел?.. Сигэкадзу вздрогнул, едва не выронив тряпку с прохладной водой. — Простите?.. — неуверенно спросил Сигэкадзу мягким тоном. — Нет, правда! — Зеницу уже рыдал от восторга, хватаясь за грудь, будто видел само спасение. — Меня нашли, меня спасли! Я умер и попал на небеса! Ах, какое счастье, что даже там вы такая красивая! Сигэкадзу замер, сжимая в руках миску. От растерянности он даже не сразу нашёл слова, а щеки порозовели. — …я парень. — Что?.. — Зеницу завис, взгляд его метнулся вверх-вниз, и на лице медленно проступило осознание. Щёки вспыхнули алым. — Н-не девушка?.. — Нет. — спокойно ответил Сигэкадзу, но уголки губ дрогнули в легкой улыбке — слишком уж нелепо это выглядело. — Вам лучше не вставать. У вас ожоги и истощение. Зеницу замер, потом судорожно залез под одеяло до самых ушей. — Прости! Простите! Я... я не хотел!.. Я думал... Я всегда всё путаю!.. Шинобу, стоявшая в дверях всё это время с подносом лекарств, не выдержала и мягко рассмеялась. — Кажется, этот пациент точно выздоровеет быстрее всех. Голос у него уже работает. — Я… я правда умер, да? — пробормотал Зеницу из-под одеяла. — Потому что это ад. Настоящий ад позора… Сигэкадзу покачал головой, поставил миску на пол и ответил мягко, с привычной заботой: — Нет, вы живы. Он снова выжал тряпку, положил её на лоб Зеницу и тихо добавил: — Отдыхайте. Потом поговорим. Зеницу лишь простонал в ответ что-то невнятное, но по выражению лица было ясно — теперь он стеснялся даже в глаза ему смотреть. Шинобу, уходя, бросила на Сигэкадзу короткий взгляд и едва заметно улыбнулась — с тем лёгким, почти сестринским теплом, которое редко теперь показывала. А Сигэкадзу, убирая со стола и вытирая остатки воды, подумал, что, пожалуй, давно не видел в этих стенах ничего настолько живого.