Родное лицо

Двор был залит полуденным светом — мягким, влажным после дождя. Травы блестели, словно кто-то рассыпал на них крошечные капли стекла, а из садовой беседки тянуло ароматом сушёных листьев чая. Сигэкадзу нес в руках поднос — ровный, хорошо сбалансированный, с тремя чашами лекарственной смеси и несколькими чистыми бинтами. Ему уже давно не нужно было смотреть под ноги, чтобы идти уверенно. За четыре года он выучил каждый камушек в этих коридорах, каждый скрип половиц, каждый поворот. Шинобу занималась отчетами в кабинете, и Сигэкадзу решил сам отнести лекарства, пока все отвлечены. Он шел быстро, но осторожно, чтобы не расплескать отвар. Дверь в комнату пострадавших была приоткрыта — значит, кто-то уже внутри. Он толкнул створку локтем и шагнул внутрь. За низким столиком, рядом с бесконечно жалующимся Зеницу, сидел незнакомец. Молодой парень, лет шестнадцати-семнадцати, с аккуратными чертами лица и густыми, неуправляемыми красными волосами. Он держал чашу с лекарством в руках и, судя по выражению лица, пытался объяснить Зеницу, почему нужно выпить это мерзкое снадобье. — Если не выпьешь, — спокойно говорил он, мягким, но уверенным голосом, — ты не поправишься. И тогда ты не сможешь встать на ноги. А если не встанешь — кто будет защищать тех, кто не может защитить себя? Зеницу всхлипнул, сжал подушку и, похоже, внутренне принял факт своей трагической судьбы. — Но почему именно я?.. — Голос его дрожал. — Я просто… просто хочу жить долгую, мирную жизнь! — Я понимаю, — парень кивнул, и в его словах не было ни насмешки, ни раздражения. — Но иногда жизнь требует, чтобы мы были сильными. И только тогда он заметил Сигэкадзу. Тепло. Спокойствие. В глазах — мягкая, неподдельная доброта, не похожая ни на снисходительность врачей, ни на иронию охотников. Сигэкадзу замер на секунду, почти забыв, что держит поднос. — О, прошу прощения, — незнакомец поднялся и поклонился. — Я должен был заметить вас раньше. Меня зовут Камадо Танджиро. Его голос был таким же тёплым, как его взгляд — искренний, будто он не сомневался в ценности любого человека, которого встречал. Сигэкадзу наклонил голову и сделал ровный, вежливый поклон. — Сигэкадзу Янагидзава. Я принес вам лекарства. Когда он начал раскладывать чаши по столу, Зеницу, увидев его, тут же начал закрываться руками. — Нееееет! Только не это… совершенство в человеческом обличье…! — Он уткнулся в одеяло, краснея до кончиков ушей. — Я слишком молод, чтобы страдать от такой красоты! — Он просто делает свою работу, — невозмутимо сказал Танджиро. — И ты выпьешь лекарство. — Ты жесток! — Зеницу почти рыдал. — Как ты можешь говорить такое столь суровым голосом?! — Я не суровый. — Ты суровый! — Я не… Сигэкадзу убрал пустую чашку с края столика и тихо сказал: — Я могу принести сладкого чаю после. Зеницу наконец замолчал и медленно поднял голову, полными отчаяния глазами смотря на него. — Вы… вы ангел… — прошептал он. Иноске, лежавший на соседней кровати, лишь фыркнул, всё ещё в маске кабана. — Слабаки. — пробурчал он, — дайте мне мечи, и я… ха-ха-ха… покажу всем… кто тут… главный… И рухнул обратно, мгновенно засыпая. Танджиро повернулся к Сигэкадзу, наклонив голову. — Спасибо вам, — сказал он тихо. — Вы делаете больше, чем многие охотники. Благодаря вам эти ребята смогут продолжать сражаться. Сигэкадзу замер — не от комплимента, нет — а от того, как это было сказано. Не как формальная благодарность. Не как привычная вежливость. В голосе Танджиро слышалась уверенность: он говорил это так, будто видел ценность людей не по их силе, а по доброте. Сигэкадзу вдруг почувствовал тепло в груди — давнее, почти забытое. Как тогда, когда Канаэ впервые сказала ему: «Ты можешь не сражаться, чтобы быть важным». — Я просто делаю то, что могу, — ответил он спокойно, хотя в голос дрогнул. — Здесь мне дали дом. Остальное — моя им благодарность. Между ними не было громких клятв. Не было долгих обещаний. Но в этот момент, в простом обмене взглядом, родилось нечто важное и тихое — уважение. И, может быть, начало дружбы.

꧁ ༺ ༻ ꧂

Ночное небо стояло ровное, прозрачное, почти бесстыдно спокойное, словно мир на мгновение забыл о существовании крови, демонов и утрат. Воздух пах лекарственными травами, тёплой древесиной и паром от тушёного корня лопуха, который он оставил томиться на кухне, прежде чем отправиться к больничному крылу особняка. Поднос в его руках дрожал не от тяжести, а от усталости. Маленькие глиняные чашечки с горьким отваром для Зеницу, компресс для головы Иноске, миска с питательным бульоном — привычная рутина, давно ставшая молитвой движений, где каждый шаг был автоматическим, но оттого не менее заботливым. Он толкнул сёдзи плечом, ожидая увидеть двоих шумных бедствий и лекарственный хаос… Но обнаружил тихий, мягкий мир. Зеницу и Иноске спали, а Танджиро сидел спиной к двери на кровати, ровный и собранный, словно прямой молодой ствол бамбука в безветрие. Его плечи несли не усталость, а спокойную решимость. А рядом, словно пристроившийся к человеческому теплу мотылёк, тихо дремала Незуко. Ящик, в котором она обычно пряталась от солнца, стоял приоткрытый, но она сама была снаружи, укутавшись в мягкий плед, — макушка покоилась у брата на плече, длинные ресницы отбрасывали тонкие тени на щёки. Что-то в этой картине было чудовищно простым — и оттого чудесным. Никакой битвы. Никакой скорби. Лишь брат и сестра, делящие одно дыхание на двоих. – Добрый день, – негромко произнёс Танджиро, оборачиваясь, и в этом повороте не было ни настороженности, ни скрытой стали охотника. Лишь мягкая внимательность. – Я принёс лекарства, – глухо отозвался Сигэкадзу, подходя ближе. – Для ваших товарищей. Но они, похоже, спят. – Спасибо вам, – Танджиро слегка склонил голову. Вежливо. Искренне. Без той ломкой сдержанности, которую люди вырабатывают, чтобы не треснуть от боли. – Они тяжело восстанавливаются. Ваш труд им очень помогает. Сигэкадзу сел напротив, аккуратно опуская поднос на столик между ними. На секунду глаза зацепились за шрам на лбу Танджиро — отметина, похожая на ожог. По виду довольно старый. – Говорят, ты… посещал собрание Столпов, – произнёс он, выбирая слова осторожно, словно камни для переправы через реку. – Да, – Танджиро не отвёл взгляда. И в нём не было гордости, лишь упрямое стремление к тому, что должно быть сделано. – Я рад, что Незуко оставили в живых, хоть и немногие были этому рады. Но я хочу идти дальше. Чтобы защищать. Чтобы Незуко жила. Чтобы никто больше не чувствовал того, что довелось почувствовать нам. Сигэкадзу вдруг ощутил странное, давно забытое чувство: будто дом, который когда-то сгорел, на секунду вновь распахнул двери. В этих словах не было притворства. Не было расчёта. Лишь честность человека, чья боль не сломала, а перековала сердце. И в этот момент, до того неподвижная Незуко шевельнулась. Медленно подняла голову, моргнула сонными розовыми глазами — и остановила взгляд на Сигэкадзу. Он не успел ничего сказать. Она поднялась, сделала два осторожных шага, словно пробуя воздух на вкус, и села рядом с ним. Так близко, что он услышал её тёплое, почти человеческое дыхание. Сигэкадзу застыл. А потом, не думая, осторожно протянул руку, позволяя ей самой решить, принять её или нет. И Незуко, без тени страха, лёгким движением наклонилась и коснулась лбом его ладони, разрешая ему погладить себя по голове. – Она… – голос дрогнул, а на губах появилась нежная улыбка. – Очаровашка. – Спасибо, – мягко улыбнулся Танджиро, с братской любовью наблюдая за Незуко. Демоном, который выбрал быть человеком рядом с тем, кто всю жизнь считал, что люди его не выберут сами.