Контрасты

      Костяшки пальцев будто горят, разбитые в кровавое месиво. Содранная кожа заживает долго, и Ким знает, что в ближайшую пару недель ему будет больно брать в руки гитару. На носу вступительные на музыкальный факультет, а он не дописал песню для приёмной комиссии.       «Вот дерьмо!»       — Не прохлаждайся, продолжай! — кричит тренер.       Запястьем руки утерев пот со лба, Ким вновь сжимает пальцы в кулаки и бьёт с размаха. Удар выходит слабее, чем он рассчитывал, но этого оказывается достаточно, чтобы на жёсткой коже боксёрской груши остались следы крови. Из рассеченных костяшек она стекает струйками по пальцам, и Ким невольно издаёт тихий стон, обхватывая свою ладонь.       — И это всё, на что ты способен?! Чего разнылся, как тряпка?! — от рычащего звука голоса тренера всё тело пробирает дрожью. — Даю тебе десять минут перерыва и продолжаем.       Ким отрицательно качает головой и распрямляется, откидывая мешающую чёлку с лица и становясь в стойку. Ему не нужны эти жалкие поблажки, даже если к концу тренировки он перестанет чувствовать свои негнущиеся пальцы. Наказание, каким бы несправедливым оно ни было, нужно принимать достойно.       На следующий день Киму приходится приложить много усилий для того, чтобы просто обхватить гриф гитары. Ушибленные суставы деревенеют и едва сгибаются, но после пары сыгранных аккордов становится легче. Он уже знает, что в эту песню он вложит всё, что не может облечь в слова: злость, усталость, обиду.       Вступительный экзамен Ким сдаёт на высший балл, несмотря на то, что костяшки его пальцев покрыты незаживающей кровавой коркой.

***

      — Снова стёр себе все пальцы об струны, — Чей забавно хмурится, как ребёнок, отчитывая его, и Ким не может сдержать улыбку на своём лице.       — Хочу поскорее закончить альбом, — отвечает он, склонив голову набок, касаясь макушкой плеча Порчея, и слегка приподняв брови.       Его ладонь покоится в руке Чея, пока тот бережно гладит загрубевшие шероховатые подушечки его пальцев с отпечатавшимися на них следами жёстких гитарных струн. Оставляет невесомо лёгкий поцелуй на каждой из них поочерёдно, заставляя Кима тихо млеть.       Большим пальцем Чей гладит костяшки пальцев Кима. Сейчас о давних ранах напоминают лишь шрамы, едва заметные на коже, и глядя на них, Ким не испытывает ровным счётом ничего. Никаких болезненных гнетущих воспоминаний, никакой злости, разъедающей его в ту пору изнутри. Но когда Порчей касается костяшек его пальцев губами, Ким вздрагивает и замирает от переполнивших сердце чувств, которым он не может дать названия.       — Сиди здесь, — подорвавшись с места, говорит Порчей самым распорядительным тоном, — я принесу мазь, чтобы привести в порядок твои пальцы.       Ким снисходительно улыбается, но послушно остаётся ждать на месте. Чей всегда говорил ему дать о себе позаботиться, а отказать ему очень трудно. Пусть даже в таких мелочах.       И всё же, Ким рад, что Чею не довелось видеть его костяшки разбитыми в кровь.

***

      В клубе тесно и душно. Киму кажется, что его лицо горит, и единственное, чего ему хочется сейчас — оказаться на улице и вдохнуть прохладного вечернего воздуха.       Порой в его жизни случаются дни, когда всё, чего ему хочется — задёрнуть плотные шторы в своей комнате и лежать на кровати в полумраке, слушая тишину. Потому что звуки кажутся ему слишком громкими, ударяя по ушам, яркий свет слепит глаза, а любое случайное прикосновение способно заставить его кожу покрыться липкими неприятными мурашками. Сегодня — один из таких дней.       Но Ким вышел на сцену и отыграл половину концерта перед полным залом людей. И он прекрасно сыграл всю программу, он улыбался, он говорил с фанатами в зале. Через пару часов он будет дома, в уединении и безопасности. Но прямо сейчас Ким нуждается в минутной передышке, чтобы найти силы для продолжения концерта.       Спрыгнув со сцены, он пытается протиснуться к выходу сквозь толпу. Часть фанатов расступается, позволяя пройти, но кто-то тычет камерой телефона едва ли не в лицо Кима, заставляя зажмуриться от вспышки, прикрыв глаза ладонью.       Кто-то хватается за его руку, едва ли не повиснув на ней всей тяжестью своего тела.       — Пи’Вик! Пи’Вик! Можно совместное фото?! — тараторит девчонка лет семнадцати.       На ней футболка из прошлого выпуска мерча, которая велика её худощавой фигуре как минимум на три размера. Рядом крутится её подруга с камерой в руках. Ким преодолевает желание сбросить руку фанатки со своего плеча и пройти мимо. Наверняка девчонка долго ждала этой возможности, и посмеет ли он разочаровать её?       — Да, разумеется, — Ким натягивает на лицо свою самую яркую улыбку, глядя в объектив.       Фанатка повисает на нём ещё сильнее, так, что приходится обхватить её рукой за талию, чтобы не свалиться на пол. Глаза начинают слезиться от вспышки, и освещённый неоном зал расплывается. Девчонка, рассыпавшись в благодарностях, скрывается в толпе, но он понимает это лишь по тому, что стоять становится легче и он, наконец, может выпрямиться.       — Пи’Вик, можно и мне? — какой-то парнишка обнимает его за плечи, словно они давние друзья, держа перед собой телефон с открытой фронтальной камерой.       Фанаты обступают их со всех сторон, дожидаясь своей очереди для фото. Ким перестаёт различать лица, превращающиеся в блёклые размытые пятна. Кто-то снова обнимает его, стискивая талию до дискомфорта. Ким улыбается, сжимая зубы так, что скулы сводит, и лишь надеется, что улыбка не выглядит фальшивой.       Ведь Вик искренне любит своих фанатов. Каждого из них. Любит настолько, что отдаёт им себя по кусочку, пока от него самого ничего не останется. Ведь Вик всегда рад проводить с ними время, в каждом интервью называя фанбазу своей семьёй.       Насколько же лицемерен он в самом деле, если сейчас ему хочется сбежать?

***

      Ким уже давно не даёт концертов в душных тесных клубах, собирая концертные площадки по всему Тайланду. Фанаты платят деньги, чтобы попасть на мит-н-грит с любимым исполнителем. Но он по-прежнему не может избавиться от волнения перед выходом на сцену, как в те годы, когда был малоизвестным музыкантом, записывающим треки в своей квартире.       У Кима по-прежнему случаются дни, когда он хочет закрыться в комнате и ни за что не покидать четырёх уютных стен, но он пересиливает себя и, нацепив на лицо непроницаемую маску уверенности, выходит к восторженной толпе. Разница лишь в одном: теперь ему всегда есть, к кому возвращаться в тёплое и безопасное укрытие.       Чею не приходилось ничего объяснять. Он с самого начала всё понял, и каким-то образом интуитивно знал, что нужно делать. Чей был рядом в те моменты, когда Киму сильнее всего нужно было восстановить себя по кусочкам. Иногда рассказывал о чём-то своём, не ожидая от него словесной реакции, но чаще молчал, обозначая своё присутствие лишь бережными прикосновениями.       Презентация нового альбома даётся Киму очень тяжело, и к концу вечера он едва стоит на ногах. Порчей дожидается его в гримёрке и позволяет просто упасть в объятия.       — Всё хорошо? — спрашивает Чей, волнуясь.       — Я в порядке, — отвечает Ким, совсем не желая добавлять ему беспокойства. — Но будет неплохо, если ты найдёшь мне масло для снятия макияжа.       Всё, чего ему хочется — это смыть с лица потёкшую подводку, которую он ощущает, словно прилипшую к коже грязь. От неё слезятся глаза, в которые будто насыпали песка, и из-за этого начинает болеть голова.       Дважды просить Чея не приходится. Усадив Кима на стул, он быстро отыскивает флакончик с нужной жидкостью и ватные диски. Но вместо того, чтобы просто отдать их ему, он сам принимается осторожно стирать чёрные подтёки с его нижнего века. Ким закрывает глаза и слегка жмурится — эти касания почти невесомые и немного щекочущие, и он просто не смеет сказать Чею, что было бы гораздо легче сделать это самому.       Тонкая синтетическая рубашка липнет ко влажной коже, и соприкосновение с тканью вызывает лёгкий, но вместе с тем едва выносимый зуд. Ким расстёгивает верхние пуговицы и скребёт ногтями по своей шее, расчёсывая кожу до красных полос, какие уже красуются на его запястьях. Стоило позаботиться об этом раньше и взять с собой сменную одежду.       — Возьми мою, — предлагает Порчей, скинув с себя рубашку, надетую поверх футболки.       Повернувшись к нему спиной, Ким поспешно расстёгивает пуговицы, избавляясь от этой красивой тряпки, годящейся лишь в качестве орудия пыток, и с облегчением ныряя руками в свободные рукава клетчатой рубашки. Её простая хлопковая ткань ощущается, словно долгожданные объятия.       — Спасибо, — выдыхает Ким с облегчением, закидывая на плечо чехол с гитарой.       Из зеркала на него глядит не рок-звезда с афиши, а потрёпанного вида парень с небрежно собранными волосами и тёмными кругами, залёгшими под глазами от усталости. Но Чей, будто не замечая разницы, по-прежнему смотрит на Кима тем же взглядом, что и в день их встречи в универе. Тот самый день, когда мальчишке из толпы абитуриентов удалось привлечь его внимание.       — Поехали ко мне, — предлагает Ким, мягко взяв Чея за руку и зная, что он не откажется. — Думаю, Биг уже заждался нас в машине.       И только на заднем сидении машины, положив голову на плечо Порчея и уткнувшись носом в его шею, Ким ощущает, как усталость и напряжение сменяются спокойствием. Чей прилипает взглядом к окну, завороженно глядя на проносящиеся мимо огни ночного Бангкока, а Ким на мгновение ловит взгляд Бига, наблюдающего за ними в зеркало заднего вида.

***

      — Я отправил тебя туда, чтобы ты заключил сделку, — отец не повышает голоса, но с каждым словом что-то внутри Кима холодеет. Взгляд Корна направлен куда-то за окно, словно он не желает удостаивать сына подобной чести. — И теперь я узнаю, что мой деловой партнёр мёртв.       Ким стискивает зубы до тихого скрежета и до боли впивается ногтями в свои ладони. Его задание пошло не по плану с самого начала, и теперь он должен объяснить это отцу так, чтобы тот поверил.       — Он и его люди позволили себе вести себя неподобающе, — ровным тоном отвечает Ким, прилагая усилия, чтобы его голос не дрожал. — Я всего лишь защитил свою честь.       — Ты хоть представляешь, во сколько твоя честь обошлась семье? — отец поворачивается к Киму лишь затем, чтобы смерить его тяжёлым взглядом. — Постарайся объясниться, Кимхан.       Полное имя заставляет Кима поёжиться, словно от резкого холода. Он не помнит, чтобы отец называл его как-то иначе, начиная с самых ранних лет и первых детских воспоминаний. Всего лишь шесть букв создают огромную дистанцию между родными по крови, но будто чужими друг другу людьми.       — Сделка не могла бы состояться в любом случае, — отвечает Ким, ощущая, как щёки его горят от невыносимого стыда. Слова, что крутятся на его языке, настолько отвратительные, настолько горькие, что хочется выплюнуть их под ноги, прямо на безупречный паркет в кабинете отца. — Он пытался меня… Они хотели… хотели, чтобы я ублажал их.       — Мне не нужны оправдания, Кимхан, — строго прерывает его Корн. — Мне нужны объяснения. Если ты ещё не осознал, то в нашем деле у всего есть своя цена. Когда я отправляю кого-то с заданием, я ожидаю, что оно будет выполнено. И цена меня не волнует.       Ким хотел бы не понимать смысла сказанного, но к сожалению, прекрасно осознаёт, что имеет в виду отец, говоря о цене. Он болезненно прикусывает внутреннюю сторону щеки, уже жалея о своей попытке рассказать о случившемся.       — Скажи, отец, если бы на моём месте оказался Кинн, ты бы говорил ему то же самое? — спрашивает Ким, поднимая взгляд исподлобья и упираясь им прямо в фигуру отца, стоящую у окна.       — Каждый выполняет свою работу, — отвечает Корн. — У каждого в семье свои функции и своё место. И лучше бы тебе не забывать своё.       Отец делает жест рукой, означающий, что Ким свободен и может идти. Однако, он упрямо остаётся стоять на месте. У него остаётся один вопрос.       — Ты знал, да? — с усмешкой выпаливает Ким. — С самого начала знал, чего захочет этот урод, и знал, кого отправлять? Того, кого не жалко, да? — отец отворачивается от окна, и теперь пылающий гневом взгляд полностью направлен на него. Но он не унимается. — И что, спокойно продолжил бы смотреть в глаза собственному сыну, если бы удалось подложить его под старого извращенца?       Ким замолкает лишь когда щёку обжигает удар. Даже не пощёчина, а оплеуха тыльной стороной ладони, как если бы отец вновь попытался от него отмахнуться. Край массивного перстня на его пальце рассекает верхнюю губу, и кровь стекает струйкой по подбородку Кима. Это первый раз, когда Корн поднимает руку на одного из своих детей.       От неожиданности Ким невольно приоткрывает рот, распахнутыми глазами глядя на отца, и ощущает привкус крови во рту. Он утирает кровь с лица ладонью, небрежно вытерев её о свою белую рубашку, и невольно усмехается, опустив взгляд под ноги. На блестящем отполированном паркете остаётся пара алых капель.

***

      — У тебя маленький шрамик над верхней губой, ты знал? — спрашивает Чей, ведя по губам Кима подушечкой большого пальца.       Они лежат в постели, не спеша выбираться из-под одеяла этим субботним утром. Чей упирается подбородком в грудь Кима, внимательным взглядом изучая черты его лица, пока тот лениво рассуждает о тайской музыкальной индустрии. Ким в очередной раз удивляется способности Порчея слушать — с таким вниманием, будто любая ерунда, сказанная Кимом, имеет особое значение. Оттого неожиданный, совсем неуместный вопрос срабатывает подобно переключателю: Ким моментально замолкает, не успевает поймать ускользающую мысль, и забывает, о чём говорил только что.       Эта маленькая деталь, столь любовно подмеченная Чеем, крошечный изъян, в котором он видит милую особенность — совсем не то, о чём Киму хочется говорить. Но всё же, он слабо улыбается, потрепав Порчея ладонью по макушке.       — Знаю, — отвечает он. — Но мне казалось, он совсем незаметен.       — Вряд-ли кто-то так часто и внимательно пялился на твои губы, — улыбается Чей, но моментально смущается сказанного и прячет лицо на груди Кима.       — Ладно, твоя правда, — посмеивается Ким, очарованный его непосредственностью, и ощущает, как под рёбрами разливается приятное тепло.       — Так откуда он? — невинно интересуется Порчей, совсем не подозревая, какой ящик Пандоры открывает в этот момент.       Ким мог бы придумать целую историю и выдать её за правду. Но он обещал никогда не лгать, и это стало главным условием их отношений. Ким знает, что никогда его не нарушит.       — Скажем так, подарок отца, — фыркает он. — Мне было семнадцать и я сильно накосячил, испортив ему важную сделку. Вообще-то он никогда не бил нас с братьями, но тот раз стал исключением.       Должно быть, во взгляде Кима слишком явно читается немая просьба оставить в покое эту тему, но больше Чей ни о чём не спрашивает. Лишь молча и с грустью смотрит в глаза, словно пытается разглядеть в них какие-то ответы, и вдруг очаровательно улыбается.       — Я считаю, что твои губы заслуживают только поцелуев, — говорит он.       В доказательство своих слов, Чей осторожно целует шрам, а затем прихватывает верхнюю губу Кима и слегка сминает её своими. Ким закрывает глаза и позволяет вовлечь себя в поцелуй.       И пусть поцелуи не способны исцелить старые шрамы на коже, по крайней мере, они отлично справляются с теми, что внутри.

***

      Выкрутив холодную воду в кране на максимум, Ким небрежно плещет её на своё горящее лицо. Капли стекают за ворот футболки, заставляя слегка поёжиться от неприятного ощущения, но и этого оказывается недостаточно. Тихо выругавшись, Ким наклоняется и засовывает голову под ледяную струю воды.       Его первое прослушивание прошло отлично — продюсер остался в восторге от демо-записей треков и предложил обсудить их дальнейшее сотрудничество в более неформальной обстановке. Должно быть, Ким переволновался слишком сильно, иначе как объяснить, что всё расплывается перед глазами после одного коктейля?       Он упирается обеими ладонями в раковину, чтобы стоять ровно, и смотрит на своё отражение в зеркале. В приглушённом рассеянном освещении оно выглядит словно подёрнутым туманной пеленой, и Ким склоняется ближе, едва не касаясь кончиком носа гладкой зеркальной поверхности. Глаза лихорадочно блестят, потемневшие и будто ставшие двумя сплошными зрачками. С его волос струйками стекает вода, ткань футболки безнадёжно намокает, прилипая к телу, и всё тело пробирает мелкой зябкой дрожью.       Незапертая дверь в туалет бара открывается, и Ким видит своего продюсера. Он пытается напрячь память, но так и не вспоминает его имени.       — Кхун… — невнятно бормочет Ким. Онемевший язык заплетается у него во рту. — Простите, я сейчас…       Всё это очень нелепо. Если он потеряет важный контракт из-за такой глупости, должно быть, это будет катастрофа. К горлу подкатывает тошнота, приходится сглотнуть отвратительный горький привкус во рту. Ким делает шаг к двери, держась одной рукой за раковину.       Слышится щелчок дверной задвижки, и он поднимает удивлённый взгляд на мужчину, не видя его лица за мутными бликами света. Ким не успевает отпрянуть, когда его щеки касается чужая грубоватая рука.       — Ты мне сразу понравился, — слышит он прокуренный голос, и пальцы сжимают его нижнюю челюсть. — Красивый мальчик, личико смазливое. Такие нравятся публике. Я тебе помогу, если будешь послушным, тебя ждёт большое будущее.       Его небрежно швыряют в сторону, и Ким снова хватается пальцами за край раковины, как за единственную опору. Мокрые волосы падают на лицо, закрывая обзор.       «Трезвей, давай же, трезвей», — мысленно приказывает он своему безвольному телу.       «Надо же, как кхун Корн расщедрился, прислал нам такой подарок!» — отчего-то эта фраза проносится воспоминанием в голове Кима именно сейчас.       Руки жадно ощупывают его бёдра, оставляя на теле ощущение несмываемой грязи, которое останется с ним навсегда, и сквозь ткань брюк Ким ощущает чужой стояк, упирающийся в его задницу.       «Тот урод был куда опаснее, и он гниёт в могиле с моей пулей в голове».       Он поднимает взгляд и снова видит себя — жалкого, разбитого, напоминающего зверька, загнанного в угол. Пытается взглянуть в отражении на человека, стоящего позади него, но разглядеть его лица так и не удаётся.       Неделей позже он увидит его на фото под заголовком «Известный продюсер совершил самоубийство, застрелившись в гостиной своего дома». И улыбнётся, вспоминая неподдельный ужас, отразившийся на этом лице в момент, когда Ким приставил дуло к чужому виску.

***

      Молния джинсов не с первого раза поддаётся неумелым и несмелым пальцам, но Ким снисходительно улыбается, позволяя Чею сделать это самому. Он и сам волнуется не меньше, чем его мальчик, подросший на полголовы, но так и не научившийся скрывать эмоций, будто написанных на его лице.       Наконец, джинсы ползут вниз по бёдрам, сразу вместе с бельём. Ким для удобства слегка вскидывает таз и помогает раздеть себя, с трудом выпутываясь из узких штанин. Чей глупо хихикает от волнения, когда настаёт его очередь. Ким тянется к его белью и, конечно, не сдерживает хитрой ухмылки, заметив увеличившийся твёрдый бугорок.       Какое-то глупое шутливое замечание остаётся невысказанным и немедленно забывается. Да и разве можно думать о чём-то, когда Порчей так пылко, слегка требовательно целует его в шею? На коже остаётся влажная дорожка от подбородка до впадины между ключицами.       Они оба полностью обнажены и жадно, нетерпеливо изучают тела друг друга — так, словно всё происходящее может оказаться прекрасным сном, способным рассыпаться в любой момент. Они поочерёдно выхватывают друг у друга инициативу, желая дорваться до каждой родинки на коже второго, до каждого скрытого шрама, желая найти каждую чувствительную точку на теле. Ким прихватывает зубами сосок Чея и легонько втягивает, а затем выпускает изо рта с тихим влажным звуком. Чей пробегает пальцами вниз по выступающим рёбрам Кима, словно пересчитывая их, и обхватывает его талию, притянув к себе. Ким гладит спину Чея, невесомо царапая её ногтями, спускается вдоль позвоночника и неожиданно сжимает ладонью ягодицу. Чей проводит руками по внутренним сторонам бёдер Кима, разводя их в стороны.       — Ты такой красивый, — выдыхает он с восхищением.       Многие говорили Киму, что он хорош собой, но эти комплименты не значили для него ничего особенного — красота никогда не приносила ему ничего, кроме проблем. И только полный обожания взгляд Порчея вызывает трепет в груди.       Ким хотел, чтобы их первый раз был до мелочей идеальным. А прежде всего — чтобы таким его запомнил Чей. Чтобы этот день стал для него особенным, и ничто не омрачило первый опыт близости.       Но он не в силах сдержать реакций своего тела, ставшего чувствительным, словно превратившись в один сплошной оголённый нерв. Поцелуи и прикосновения щекочут кожу, заставляя Кима непроизвольно изгибаться и по-глупому хихикать. Он пытается расслабиться и перестать думать о том, как выглядит с раскрасневшимися горящими щеками и растрепавшимися волосами со взмокшей чёлкой, но ощущает скованность в каждом своём движении. Ким тянется поцеловать Порчея в губы, но они, неловко столкнувшись, ударяются зубами.       Ким приподнимает бёдра и опускает руку вниз, направляя Чея ладонью. Ногами он обхватывает его талию, скрестив лодыжки на пояснице, и тихо вскрикивает, когда Порчей, хоть и не с первого раза, неумелым рваным движением входит в него. Они останавливаются, привыкая друг к другу, и пытаются отдышаться, соприкоснувшись лбами.       Чею хватает нескольких минут неровных сбивчивых движений, чтобы дойти до пика. Ким ловит руку, тянущуюся ниже его пояса, и с улыбкой качает головой, а затем порывисто целует. Он по-прежнему чертовски возбуждён, но сейчас ему совсем не хочется справляться с этим при помощи руки или позволять Порчею помочь. Ощущать тяжесть его тела на себе, по-прежнему чувствовать его внутри, видеть румянец и выступившие капельки пота на его лице и слышать тяжёлое сбившееся дыхание — всё, в чём Ким отчаянно нуждается.       — Прости… — виновато шепчет Чей. — Наверное, ты бросишь меня теперь.       — Никогда, — уверенно обещает Ким. Сердце в его груди болезненно ёкает от слов Порчея. — Никогда не брошу.       Его мальчик идеален. Каждое его несмелое прикосновение, крадущее у Кима вдох, идеально. Их первый секс — неловкий, полный смущённых взглядов и глупого смеха, похожий на близость двух вчерашних подростков — идеален в своей несовершенности.       И Ким точно знает, что впереди у них ещё множество таких же значимых моментов, и что однажды прикосновения Чея полностью сотрут отпечатки прошлого. Потому что с ним никогда не будет больно.