Кинология

Восьмые сутки. Электричество кончилось вчера, вода – сегодня утром. Сквозь заколоченные досками окна пробивается тусклый свет умирающего дня, окрашивая все в грязно-серые, безнадежные тона. Ты уже не помнишь, когда последний раз ела. Жажда единственное, что еще напоминает тебе, что ты жива. Сухость во рту, потрескавшиеся губы, комок в горле. В ушах стоит звенящая тишина. Та самая, что наступает после всего. После сирен, криков, выстрелов. После того как мир содрал с себя тонкую кожицу цивилизации и показал гнилую, кровавую плоть. Ты пыталась держаться. Пыталась верить, что кто-то придет. Солдаты. Спасатели. КЧС. Кто угодно. Но пришел он. Сначала просто скрипнула дверь. Ты замерла у окна, вцепившись в подоконник, стараясь не дышать. Он вошел без стука, заполнив собой весь дверной проем. Высокий, бледный, с этими невыносимо длинными руками, которые сейчас висели по швам, пальцы слегка подрагивали. Он стоял и смотрел на тебя. Смотрел долго. А потом улыбнулся. Та самая улыбка, от которой кровь стынет. «Тишина, – произнес Бледный, и его голос, хриплый и низкий, разрезал тишину. – Я люблю тишину. После всего. После криков. В тишине слышно, как мир дышит на ладан». Ты отшатнулась, прижимаясь спиной к стене. Он медленно двинулся вперед, его взгляд скользнул по твоему лицу, по дрожащим рукам, задержался на горле. «Ты же хочешь остаться? – спрашивает он, и в его голосе сквозит что-то вроде любопытства. – Жить. Дышать. Чувствовать». Ты попыталась что-то сказать, но из горла вырвался лишь хрип. Он покачал головой, словно журя непослушное животное, и из кармана своих темных, заношенных штанов достал ошейник. Кожаный, простой, с металлической пряжкой и кольцом для поводка. И сам поводок, длинный, тоже кожаный. «Я всегда любил собак, – сказал он задумчиво, приближаясь. – Они верные, знают своё место в иерархии и не лицемерят, в отличие от людей. И ты будешь моей собачкой. Хорошей, послушной». Ты попыталась оттолкнуться от стены, сделать шаг в сторону, но он оказался рядом мгновенно. Его длинные, костлявые пальцы впились в твое плечо, прижимая к стене. Боль пронзила тело, заставив вскрикнуть. «Не сопротивляйся, – прошептал он, поднося ошейник к твоей шее. – Так будет проще». Холод коснулся кожи. Пряжка щелкнула. Бледный затянул ошейник не сильно, но достаточно туго, чтобы затруднить дыхание. Потом прицепил поводок. Металлическое колечко брякнуло о пряжку. «Пойдем», – сказал он и дернул поводок. Рывок сильный, безжалостный. Ты с криком летишь вперед, ударяясь коленями о пол. Боль пронзает тело, свежая и яркая на фоне общего оцепенения. Ноги не слушаются. Он дергает поводок снова, и металлическая пряжка впивается в шею, заставляя тебя захлебнуться кашлем. Ты поднимаешься на дрожащие ноги, унижение и страх прожигают тебя насквозь. Он ведет тебя, как животное. Из коридора в спальню. Ты спотыкаешься, поводок натягивается, снова душит. Он не оглядывается. Тягает тебя за собой, к двери в спальню. Дверь распахивается от легкого толчка его ноги. Его уродливая, нечеловеческая улыбка расползается по лицу. Он резко дернул поводок вперед, и ты полетела на кровать, ударившись лицом. Прежде чем ты смогла опомниться, он был уже сверху. Одной рукой он прижимал твое лицо к матрасу, другой удерживал поводок, натягивая его так, что ошейник впивался в шею. «Лежать!», – скомандовал он, и в его голосе прозвучала та самая интонация, которую используют для животных. Ты замерла, стараясь дышать сквозь ткань, в глазах потемнело от страха и нехватки воздуха. Бледный ослабил хватку, позволив тебе повернуть голову. «Светило солнышко, и ночью, и днем, – вдруг произнес он, глядя куда-то поверх тебя, в стену. Его голос стал глубже, нарочито размеренным. – Но не бывает атеистов в окопах под огнем [1]. Ты понимаешь? Когда валяешься лицом в грязи, и над тобой свистят пули... все начинают верить. В кого угодно. В Бога. В дьявола. В случайность». Его слова висели в воздухе, тяжелые и бессмысленные. Философия сумасшедшего, родившаяся на руинах. Он выпрямился и дернул тебя за плечо, заставляя лечь на спину. Свет угасающего дня выхватывал из полумрака бледные полосы на твоей коже: следы грязи и стресса. Его взгляд был тяжёлым и пристальным, будто он видел не тело, а схему, карту, которую собирался изучить до мельчайших деталей. Его рука, холодная и сухая, легла на твой живот. Ты вздрогнула, мышцы непроизвольно напряглись, пытаясь сопротивляться прикосновению. «Не дергайся, – он проворчал, но без злости, скорее с оттенком научного, извращенного интереса. – Мешаешь». Пальцы скользнули вверх, к рёбрам. Он надавил. Больно. Ты ахнула, пытаясь отодвинуться, но его другая рука легла на твое бедро, прижимая к матрасу. «Первое, – Бледный начал считать, и палец упёрся в выпирающую кость у основания груди. – Второе...» Он методично, с нечеловеческой точностью, начал пересчитывать твои рёбра. Каждое прикосновение сопровождалось болезненным давлением, будто он проверял их на прочность, пытаясь ощутить под кожей и тонким слоем плоти каждую отдельную кость. Его пальцы впивались в межрёберные промежутки, вызывая резкую, пронзительную боль. Ты закусила губу, стараясь не кричать, но сдавленный страдальческий стон всё же вырвался, когда его большой палец с силой нажал на солнечное сплетение. Воздух перехватило. «Хрупкая, – прокомментировал он, переходя к тазу. Его ладони обхватили твои бедра, большие пальцы упёрлись в выступающие подвздошные кости. Он сжал. Боль, тупая и костная, заставила тебя выгнуться. – Очень хрупкая. Сломать – ничего не стоит». Бледный не просто щупал тебя. Он изучал. Его движения были лишены какого-либо намёка на сладострастие, только холодный, аналитический интерес. Его пальцы добрались до ключиц. Он провёл по одной, от плеча к горлу, затем сжал её, словно проверяя, выдержит ли. Ты зажмурилась, слыша, как учащённо бьётся сердце где-то в горле, прямо под его пальцами. «Боишься, да? – вопросил он риторически, и в его голосе послышалось удовлетворение. – И правильно делаешь». Одна рука отпустила ключицу и скользнула вниз, к груди. Он не ласкал её. Он сжал грудь, как сжимают плод, проверяя на спелость. Больно. Ты вскрикнула. Его пальцы впились в мягкую ткань, сдавливая, деформируя её. Он наблюдал за твоим лицом, за искажёнными гримасой боли чертами, за слезами, выступившими в уголках глаз. «Мягкое, – прошептал он, и в его шёпоте прозвучало что-то вроде презрения. – Слишком мягкое. Всё внутри у вас... мягкое». Он отпустил грудь, и ты судорожно вздохнула, чувствуя, как по коже разливается жгучая боль. Но передышки не было. Его рука двинулась дальше, вдоль живота, к низу. Его пальцы впились в мягкость твоего живота, сжимая, щипая кожу и мышцы под ней с такой силой, что ты закричала уже по-настоящему, пытаясь вырваться, оттолкнуть его. Бледный лишь сильнее прижал тебя, его вес обрушился на тебя, лишая воздуха и надежды. Его лицо оказалось в сантиметрах от твоего. Глаза, чёрные и пустые, впились в тебя. «Успокойся, ты же собачка, – прошипел он. – А собачки терпят». И он продолжил осмотр, методичный, мучительный, пересчитывая каждую косточку, сжимая каждую мышцу, оставляя на твоей коже следы: синяки, ссадины, память о его ледяных пальцах. И ты лежала, заливаясь беззвучными слезами, понимая, что это только начало мучений, после которых он бросит тебя, а может и убьет, когда надоест.