Кинология

Осмотр закончился так же внезапно, как и начался. Холодный, аналитический интерес Бледного иссяк, сменившись чем-то другим, более жестоким и непосредственным. Он отстранился, глядя на тебя сверху вниз, на твоё тело, покрытое царапинами и алыми пятнами будущих синяков, на слёзы, оставившие грязные дорожки на щеках. В этих чёрных, бездонных глазах не было ни жалости, ни злобы – лишь пустота. Бледный резко дёрнул за поводок, пристёгнутый к ошейнику. «Перевернись. На колени». Голос был ровным, лишённым эмоций, как у дрессировщика, отрабатывающего команду. Ты попыталась сопротивляться, отказываться, но он просто дёрнул сильнее. Металлическая пряжка впилась в шею, перехватывая дыхание. Инстинкт самосохранения, сильнее гордости и отчаяния, заставил тело повиноваться. Ты перекатилась на дрожащие руки и колени, чувствуя, как по спине бегут мурашки стыда. Поза собачки. Унизительная, животная. Гость оценивающе посмотрел, затем его ладонь легла тебе на спину, чуть ниже шеи, и с силой надавила, заставляя прогнуться, опустить плечи и грудь почти к матрасу, подняв таз выше. «Так то лучше», – прошептал он с одобрением в голосе, которое было омерзительнее любой угрозы. Его тень накрыла тебя целиком, а холодное дыхание коснулось затылка. Ты чувствовала, как он водит взглядом по всей длине твоей спины, по изгибу поясницы, по дрожащим от напряжения и стыда ягодицам. «Ну что, собачка, – его голос прозвучал тихо и вкрадчиво, – покажи, как ты заждалась своего хозяина». Его длинные, костлявые пальцы скользнули по внутренней стороне твоих бёдер, заставляя всё тело сжаться в ожидании боли. Но боли не последовало. Вместо этого его подушечки, шершавые и ледяные, начали медленно, почти лениво водить по твоей промежности снаружи, через тонкий слой ткани трусов. Это было непереносимое, позорное ласкание. «Дрожишь, – прошептал Бледный, – а тут... вся мокрая. Предательское тело, не правда ли?». Крючковатым пальцем он зацепил резинку трусов и стащил их вниз, до колен. Воздух коснулся обнажённой кожи, и ты почувствовала, как вся покрываешься гусиной кожей. Его прикосновения вернулись теперь уже к голой коже. Он водил одним пальцем по твоим половым губам, сверху вниз, с отвратительной, методичной нежностью, раздвигая их, изучая каждую складку. «Собаки ведь не стесняются, – размышлял Гость вслух, пока его палец продолжал свой бесстыдный путь. – Им нравится, когда их гладят. Вот тут». И тогда он ввел один палец. Длинный, холодный и тонкий, он вошёл легко, скользко, но от его чужеродности и температуры внутри всё свела судорога. Ты ахнула, пытаясь отодвинуться, но его ладонь на спине прижала ещё сильнее. Он добавил второй палец. Больно. Холодно. Унизительно. Он двигал ими, растягивая, исследуя каждую складку изнутри с тем же клиническим интересом, с каким до этого изучал твои рёбра. Его пальцы казались бесконечно длинными, достигающими самых потаённых, уязвимых мест. Твоё дыхание перехватывало, по лицу текли слёзы бессилия, а низ живота сводила странная, предательская судорога. Затем ты услышала, как Бледный расстёгивает ширинку. Сердце заколотилось в паническом ритме, пытаясь вырваться из грудной клетки. Ты почувствовала грубое, чуть влажное прикосновение к промежности, заставляющее дёрнуться всё твоё тело. Он вошёл не сразу. Сначала лишь кончик, давящий и раздвигающий, заставляющий тебя хрипло вдохнуть. Боль была острой, растягивающей всё внутри. Ты зажмурилась, впиваясь пальцами в простыню, пытаясь сбежать в темноту под веками. Но Гость не дал: резким движением бёдер он вошёл глубже, и из горла вырвался сдавленный, животный звук, не то стон, не то вой. Он не трахал тебя в привычном смысле слова. Это был ритмичный, методичный набор толчков, жёстких и безжалостных. Каждое движение отдавалось болью в уже измученном теле, сотрясая кости, которые он только что пересчитывал. Бледный держал тебя за бёдра своими длинными пальцами, впиваясь в синяки, которые сам же и оставил, направляя и контролируя каждый толчок. Внезапно он наклонился вперёд, его грудь легла на твою спину, и он взял поводок в руки. Пропустил его петлёй перед твоим горлом и резко дёрнул на себя, затягивая. Воздух перекрыло мгновенно. Ты забилась в панике, пытаясь вдохнуть, но смогла лишь издавать хриплые, сиплые звуки. Ошейник и поводок стали удавкой. В глазах потемнело, поплыли зелёные и багровые пятна. «Тише-тише», – его голос прозвучал прямо у уха, спокойный, почти ласковый. Он ослабил хватку на долю секунды, позволив тебе сделать судорожный, жгущий глотку вдох, и снова затянул. Боль от его движений внутри смешалась с ужасом удушья. Твоё тело напряглось в дуге, ты чувствовала, как набухает лицо от притока крови, которую не выпускает удавка на шее. Именно тогда Бледный произнёс это. Остановившись на мгновение, всё так же держа поводок затянутым, он прошептал: «Ты словно точка, когда молчишь. Пустая, бессмысленная. Ничего не значащая. Пустые звуки – пустые дни [2]. Но если ты подашь голос... залаешь... ты станешь запятой. А может даже многоточием». Бледный ослабил поводок, позволяя тебе откашляться, глотнуть воздух. «Полай для меня», – приказал он просто, возобновляя свои жёсткие, размеренные толчки. Ты молчала, стиснув зубы. Слёзы текли по лицу ручьями, смешиваясь со слюной. Он снова дёрнул за поводок. И снова мир сузился до боли и нехватки воздуха. «Я сказал, лай… Голос!». Ты пыталась бороться, но тело, измученное болью, страхом и удушьем, начало сдаваться. Ещё один рывок, ещё один толчок, от которого свело живот. Из горла, разодранного криком и удавкой, вырвался хриплый, надтреснутый, нечеловеческий звук. Нечто среднее между стоном, кашлем и тем, что и правда можно было принять за собачий лай. Бледный замер на секунду, и ты почувствовала, как его тело содрогнулось от беззвучного смеха. «Ещё». И ты залаяла. Сначала тихо, с ненавистью к себе, потом громче, отчаяннее, потому что каждый «тявк» давал тебе глоток воздуха, каждый звук отсрочивал очередное удушье. Твои рычащие, хриплые взбрехивания сливались с шумом крови в ушах и звуком его тяжёлого дыхания. Ты лаяла, а он, не прекращая своего движения, подхватил ритм, его толчки становились резче, глубже, будто он выбивал эти звуки из тебя. Одной рукой он продолжал держать и дёргать поводок, другой вдруг начал бить тебя. Несильно, но унизительно: открытой ладонью по ягодицам, по бёдрам, по тому месту, где спина переходила в таз. Каждый шлепок отдавался горячей волной, смешиваясь с внутренней болью и давлением в горле. Это было не для причинения страданий, а для напоминания: ты здесь, в этой позе, по его воле. Твоё сознание начало отключаться, плавать в этом коктейле из боли, удушья и позора. Тело, доведённое до предела, начало предательски отвечать на его насилие какой-то извращённой волной возбуждения, рождённой от чистого животного страха и перегрузки нервной системы. Стыд за этот физиологический отклик был почти сильнее всего остального. Гость почувствовал это. Его движения стали ещё быстрее, ещё неистовее. Поводок затянулся в последний раз, перекрывая всё, и в тот же миг он издал низкий, гортанный звук, заполняя тебя ледяной густотой изнутри. Твоё тело конвульсивно содрогнулось, тявкающий крик замер в перехваченном горле. Он отпустил поводок. Ты рухнула на матрас, без сил, почти без сознания, давясь воздухом, который обжигал лёгкие. На шее пылал огнём ошейник, а под ним ты уже чувствовала жгучую полосу от затянутого поводка. Бледный поднялся с кровати, приведя себя в порядок с тем же спокойствием, с каким начал. Его тень легла на тебя. «Хорошая собачка», – произнёс он, и в его голосе прозвучало что-то вроде удовлетворения. Он погладил тебя по голове, и после его шаги затихли в коридоре. Ты лежала неподвижно, слушая, как в ушах снова воцаряется та самая, звенящая тишина. И правда, в ней было слышно, как мир дышит на ладан. А ты вместе с ним.