Постпироклазис

Сад с настоящими растениями, укрытый куполом от сухого горячего ветра и ультрафиолета, был страстной прихотью Ли Чжун. Ее муж, Чжун Чанвэй, гендиректор Голубого Обелиска, башня которого возвышалась над мегаполисом, легко выполнил прихоть супруги, но без особой любви — как и всегда, когда его рациональный ум брался за что-то не связанное с контролем и техникой. Поэтому Ли занялась обустройством сада и уходом за ним сама, даже почти без помощи дворецкого. Своими нежными, стройными руками она создала на крыше идеализированный сад в древне-китайском стиле. Каждый куст выстругала сама, камни — расставила как дизайнер, а в пруд поселила карпов кои. Пространство под тонким стеклянным куполом наполнилось ароматом жасмина и хризантем, жужжанием шмелей и пением птичек. Ли вложила сердце в каждую деталь этого сада, веря, что совсем скоро, через несколько лет, ее дети будут играть в этом саду. И она не ошиблась. Такой же обычный, рутинный день, как и многие предыдущие. Госпожа Чжун, поднимаясь на крышу, уже слышала смех и голоса ее детей. Не сильно громкие, иногда сменяющиеся молчанием — сегодня они спокойнее, чем обычно. Что показалось Ли странным — последние дни отца нет дома, не должны ли из-за этого дети разбаловаться? Девятилетний Цзинхао, сидел у качелей под деревом и перевязывал узел, пытаясь их починить. Его младший брат-близнец, Яньло, ловко лез по веткам согнутого клена. Конечно, Ли знала, что ее дети наверняка будут лазать по деревьям сада, купаться в пруду, ворошить кусты и пугать птиц, ведь в этом, по ее мнению, и есть суть маленьких детей. Хорошо, что Чанвэй не поднимался в сад, поэтому не знал, как могут озорничать его дети. И, наконец, ее любимая дочка, шестилетняя малышка Муцзин, которую в семье ласково называли Мун, вертелась рядом с братьями, держа старую, но качественную и дорогую камеру, что прежде принадлежала ее матери. Чжун Ли тихо, стараясь остаться незаметной, присела на пластмассовый стульчик, поправила халат — и замерла, наблюдая за детьми. — Ло, зачем ты залез туда? — даже не поднимая головы спросила Муцзин. Ее глаза и руки были увлечены настройкой камеры. — Потому что отсюда видно Низ-Сиан, — с усмешкой ответил Яньло и устроился поудобнее на толстых ветвях дерева, достал из-под футболки альбом для рисунков, из-за уха — угольный карандаш и уставился вдаль, куда-то за границы купола. Карандаш ловко начал создавать пятна и линии на бумаге. Так длилось пару минут. Муцзин снимала на камеру кусты и деревья. — И чего ты так любишь Низ-Сиан? — поинтересовался вдруг Цзинхао, его рука внезапно дрогнула, и узел развязался. — Там грязно, опасно и всякие дикари живут. Острейлийцы… — Ты так говоришь, потому что тебе это папка рассказал! — посмеялся Яньло. «Папа бы разозлился, если увидел, как они дерутся! Хотя…» — подумала Муцзин. И тут она навела камеру на своих братьев, готовящихся в очередной раз поссориться и в шутку подраться. — Генелар Чжун Цзинхао наконец-то встретился с диверсантом Яньло, — начала, путаясь в сложном слове, Муцзин торжественным голосом, — и сейчас они сойдутся в дуэли за будущее Чжаньхэ! Братья бросили на нее взгляд, но ничего не сказали, а решили подыграть. — А что, ты думаешь в нижнем районе хорошо живется? — Цзинхао встал с мягкой травы, оставив качели в прежнем состоянии.        — Там весело, и никто не укажет мне, что делать! — Яньло восторженно поднял руки вверх, — Я обязательно покину этот скучный Хай-Пи! Пальцы Ли нервно задергались. Нет, она не боялась, что ее сыновья сейчас подерутся. Но она боялась мыслей, что начали зарождаться в голове Яньло последние недели не пойми откуда. С кем он общается в школе? Что за книжки он прячет в своей прикроватной тумбочке? Почему его рисунки стали такими мрачными и странными? Может, дворецкий Рональд пытается промыть ему мозги? Ведь у Рональда сложное прошлое… Но Ли не знает, как поступиться к важному разговору с сыном. Она хотела верить, что с этим справиться ее муж своей твердой рукой и тяжелыми, как огромный булыжник, решениями. — Ну-ка слезай, я тебе покажу, что такое твоя «свобода» в Низ-Сиане! — голос Цзинхао звенел, словно небольшая цепь. Он не усмехался и выглядел необычайно серьезно и угрожающе для своих лет. И Яньло послушался. Он спрыгнул с дерева прямо на брата, они оба свалились с ног. Недолго они кувыркались на сочно-зеленой траве, распугав парочку шмелей, пока их с широкой улыбкой снимала Мун, приближала, отдаляла, ходила вокруг, выбирая лучшие ракурсы. И тут Цзинхао, которого стукал несильными кулачками нависший сверху брат-близнец, резко ударил его коленом в живот. Яньло охнул — это было действительно больно — и тут оказался, поверженный, под братом, который скручивал ему руки. Цзинхао едва заметно, но самодовольно улыбнулся. — Произошло событие! Генелар Хао одолел диверсанта! Теперь Яньло отправится в тюрьму, — улыбнулась Муцзин, довольная пополнением в свою коллекцию «кинофильмов». Яньло не сдержался и захихикал. — Эй, Ло, не смейся, ты же побежден! — Дурак, — закатил глаза Цзинхао и резко поднялся, отряхиваясь. Выглаженные светло-серые брюки оказались запачканы травой. — Сам такой! — Яньло зубасто улыбнулся снизу вверх. И, словно пружинка, отскочил от земли, встав на ноги. Видимо, он был готов к реваншу. Хао был готов напасть первым, но сестра его остановила. — Нет, не деритесь больше! — воскликнула Мун, замахав рукой. — Живите дружно! Яньло быстро приблизился к ней и слегка дернул ее за косичку. И тут же Хао встал на защиту сестрички, оттолкнув от них Ло. Они все еще не знали, что мама наблюдает за ними. Муцзин напоследок нажала на кнопку камеры, закончив запись. Кадр застыл. Дети начали бегать друг за другом, в шутку ругаясь. Заливистый смех начал раздаваться по саду, и тогда их мама плавно поднялась. В ее руке был полароид компактнее и новее камеры, что сейчас лежала на сломанных качелях. Приблизила… Щелчок. И в руке Чжун Ли оказалась фотография. Небольшой пересвет, сочная зелень на фоне. И ее родные дети, еще маленькие, невинные и беззаботные. Хао в аккуратной серо-синей рубашке гнался за взлохмаченным, с пластырем на носу Ло, яркая и мятая футболка на котором напоминала пылающий костер, который сам пытался поймать одновременно и напуганную, и веселую Мун в светло-зеленом винтажном платье с оборками и руками-пуфами. Это платье никогда не нравилось Чанвэю, ведь оно «из позапрошлой, да еще и чужой эпохи», но решил удовлетворить прихоть своей дочки, порадовав ее этим странным нарядом. Ли понравилась эта фотография. «Она бы хорошо могла смотреться в медальоне» — подумала она… Ей со студенчества нравилось сохранять мгновения, пока мир вокруг менялся. И тут открылась дверь, ведущая к лифту. К Чжун Ли подошел дворецкий их дома — молодой парень с каштановыми волосами, гладко уложенными, и с иногда дрожащими руками. Он громко кашлянул. Тогда дети резко перестали играть, столкнувшись друг с другом, и уставились на Рона. — Господа, пора идти в дом. Господин Чанвэй вернулся, — ровным, но не сильно скрывающим волнение голосом, произнес Рональд. Муцзин опустила руки и надула губки, мальчики же сразу стали поправлять одежду и отряхиваться от травы. Яньло подобрал с земли свои альбом и карандаш и крепко взял в подмышку, а Мун спрятала камеру под лавочку. Только сейчас они заметили, что за ними долгое время наблюдала мама. Яньло и Цзинхао смутились и не смотрели на нее, а младшая подбежала к ней и взяла за руку, прижимаясь. Ли погладила дочь по голове, но взгляд ее был направлен прямо на младшего сына. Его взор слишком надолго задержался на куполе. Члены семьи направились к лифту, весьма тесному даже для четырех человек. Из белой чистой стали, с зеркалами, плавный, как течение воды. Муцзин не доставала до кнопок, и подняться на крышу одна она могла только по лестнице, которой тогда и воспользовался Рональд. Когда стеклянные двери лифта закрылись перед ними, Ли вдруг ощутила: это не просто кабина, а крошечный гроб, в котором застыли она и ее дети — беззащитные, еще не знающие цену миру за пределами границ стерильного Хай-Пи. Стальные створки сомкнулись со звоном, будто щелкнул замок на клетке.