Постпироклазис

— Ох, Ли, я тебе уже говорила, что ты сегодня прекрасно и бодро выглядишь? — улыбнулась Хошико Симидзу. Она сидела рядом с Чжун Ли, находящейся по один конец длинного стола с белой скатертью. На Хошико было роскошное черно-красное кимоно. Вокруг пахло женскими духами и изысканными блюдами. — Хм, перестань, — смутилась Ли и прикрыла улыбку бокалом с темно-красным вином. — Я сегодня почти не спала. Ло, перепугав Мун своими рисунками, начал ругаться со всеми… Говорил, что... не хочет сегодня на званный ужин идти, а также ему надоело спать в детской вместе с Хао и Мун. Чжун Ли действительно выглядела необычно свежо, если верить ее словам: обрамленное темными, как водные глубины, локонами лицо с белой пудрой словно светилось, поникшие глаза выражали не только усталость, но и безмерную любовь, что Ли чувствовала, глядя на свою старую подругу. Бледное тело закрывало официальное ханьфу цвета морской волны. Колено нервно дергалось под роскошной шелковой тканью. — Да уж, это странно, — хмыкнула Хошико. — Они у тебя почти подростки, а спят в одной комнате. Сколько лет мальчикам уже? Двенадцать? — Тринадцать, — мягко поправила ее подруга и посмотрела на другой конец стола. Там сидел Чжун Чанвэй, хозяин дома, широкоплечий, с прямой осанкой, властный. Его взгляд и голос напоминали двухтонные валуны. Он бурно обсуждал что-то со своим близким окружением, основную силу которого составляли члены Исполнительного Совета Голубого Обелиска: пятеро сильных и властных человек, стоявших у основания Ган-Сиана девятнадцать лет назад. Разговор шел о планах на развитие города, о шахтах и новых проектах. По правую руку от Чанвэя, ближе всего, сидел Бай Юнсэ — его боевой товарищ, теперь Генерал армии ГО, чей темно-синий мундир был обвешан медалями, а протез на месте левого глаза ярко блестел от холодного света люстр под высоким потолком. В отличие от Чанвэя он громко смеялся и широко улыбался, и его слова вызывали легкую улыбку даже у холодной и мрачной Ма Инъюй — Министра образования ГО, у которой будто перестали работать мимические мышцы еще в детстве. Но в Юнсэ тоже чувствовалась сталь, словно за легким смехом скрывалось что-то холодное и жесткое. Ли убедилась, что на нее не смотрят. Наклонилась к Хошико и сказала: — Если... Чанвэй решил, что они должны жить в одной комнате, значит, так оно и будет. — И запила тяжелые слова горько-сладким вином. — Хм! — недоверчиво хмыкнула госпожа Симидзу и положила в рот кусочек яблока — настоящего, несинтезированного. — Ли, ты мать-героиня. У меня одна дочь, и я от нее с ума схожу. Она хочет носить только розовое. Женщины тихо посмеялись и посмотрели на их дочерей, сидящих на мягком ковре у диванчиков. Муцзин, в белом платье с зелеными акцентами, и Комачи, похожая в своем пышном оборчатом платье на облако сахарной ваты, играли в куклы. Когда Ли узнала, что она и ее подруга забеременели с разницей в пару месяцев, она сразу поняла, что их дети должны стать лучшими друзьями. И она оказалась права. Комачи и Муцзин обожали друг друга. И сейчас, две девочки улыбались, иногда крепко обнимались, когда им становилось слишком весело. Комачи создавала непонятные для взрослых сцены из пластмассовых кукольных девиц, пока пластмассовые парни лежали в стороне, а Муцзин снимала это на камеру. Чжун Ли осмотрелась в поиске сыновей. Цзинхао сидел рядом с отцом и его товарищами. На нем был темный костюм, слишком строгий для подростка, но он не жаловался. Его черные волосы аккуратно приглажены, взгляд серьезен. Он слушал взрослых, поддакивал, задавал вопросы, старался запоминать каждое слово. Он действительно тянулся к этому миру — миру власти и решений, миру, где сидел его отец. Чанвэй с ранних лет воспитывал Хао как наследника, как преемника его власти и силы, оставляя Ло в стороне. Наверное, именно поэтому он вырос таким… Аутсайдером. Вдали от семьи, знакомых и дворецкого Рональда, подававшего напитки, сидел угрюмый Яньло, смотрящий на свои носки. На нем был тот же костюм, что и у брата, но сидел он плохо: рубашка расстегнута у горла, галстук сдвинут набок. Яньло бросал косые взгляды на взрослых, потом снова утыкался глазами в высокое окно. — Почему мой Яньло чувствуется себя чужим в нашем семье? Почему он такой упрямый? — печально произнесла Ли, вздохнув. — Что же я сделала не так? — О, Ли, ты сделала все, что было в твоих силах. — Хошико наклонилась к подруге, та сразу ощутила тепло ее тела и нежные цветочные духи. — Может, в этом судьба твоего сына! Быть хулиганом и злить добропорядочных граждан! И тут Ли не сдержалась и засмеялась громче и звонче, чем следовало. Ее смех на секунду перебил общий гул столовой. Не успела она и глазом моргнуть, как почувствовала на себе взгляд мужа. Тот самый — ледяной, в котором всегда таился приговор. В груди кольнуло, как от удара током. Тишина. Лишь Муцзин и Комачи в углу столовой все еще негромко хихикали и разговаривали, оставаясь в своем счастливом беззаботном мире. Ли посмотрела в глаза Чанвэю. Холодные, проницательные. — И-извините, — почти шепотом проговорила Ли, положив руки на колени. Ей ничего не ответили, но разговор Чанвэя и его гостей продолжился. Она выдохнула. — Э-эй!.. — подождав немного заговорила Хошико, мягко дотронувшись до руки подруги. Та едва дернулась, но обернулась. — Хотела спросить, тебе прическу все еще заплетает Рональд? — А… Да, хах… У него очень умелые руки, в отличие от вечно дрожащих моих, — Ли улыбнулась и посмотрела на дворецкого. Он подслушал их диалог и не мог не смутиться. Он все такой же неловкий подросток, каким был, когда только пришел в их дом… Пока женщины увлеклись повседневными светскими беседами, Яньло продолжил сидеть у окна. Он видел и слышал это грязное пятно, попавшее на полотно званного ужина. Идеальный, чистый, математически выверенный — как и все, к чему прикасается Чанвэй. Яньло фыркнул, глядя на белоснежную скатерть и на обои с серебристыми узорами, на которых бегали отблески люстр. Глянул на маму. «Слабая» — пронеслось в его голове. Он ежедневно видел, как его мать прогибается под решениями ее мужа. И как она говорит, что любит своих детей. «Если бы любила, не давала отцу издеваться над нами» — всегда мысленно отвечал на это Ло. Яньло встал. Подошел к сестре и ее подруге. — Чего делаете, малявки? — с усмешкой спросил он и присел. Между девочками лежали пара кукол в красивых платьях — сшитых лично Комачи. — Ло! — на лице Муцзин неожиданно расцвела широкая, восторженная улыбка. — Где ты пропадаешь? Я про тебя весь вечер думаю! Она привстала и обняла брата за шею. Тот от неожиданности охнул, но приобнял ее в ответ. Да уж, она обожала физический контакт. И когда была еще младше отчаянно тянулась к отцу, пытаясь обнять и его тоже. Но удалось у нее это всего один раз… — Тьфу, мальчикам на нашу киностудию вход запрещен! — Комачи показала язык и схватила подругу за талию, таща к себе. Девочка надулась и прижала Мун к себе, пристально глядя на Яньло. — Ой, ну Комачи… Яньло же мой брат! — улыбнулась Муцзин. - Ему одиноко сейчас и здесь... — Не-не-не! Пусть к своим идет. Ты и так с Муцзин каждый день бываешь! — Комачи кивнула головой в сторону обеденного стола. Ее голубые глаза на мягком, округлом лице могли иногда очень злобно смотреть. Яньло не скрывая огорчения вздохнул, но покинул их зону комфорта и вернулся в свое насиженное место у окна. Через некоторое время он осмотрел столовую, убедился, что никто на него не смотрит, и торопливо вышел в холл. Там он накинул куртку поверх костюма и вышел во внутренний двор особняка Чжунов. На улице раздавался шум вечернего Хай-Пи. Свистели антигравитационные автомобили, сигналили редкие проверяющие дроны, где-то раздавалась далекая музыка и голоса. В темнеющих сумерках светились холодные окна небоскребов и башни Цзиньцзи — главной башни Голубого Обелиска. Яньло успел от учителей наслышаться, что Цзиньцзи настолько высока, что ее можно увидеть из любого края Ган-Сиана, даже у высоких бетонных стен, разделяющих промышленный район Низ-Сиана и дикие беззаконные землями Серой Зоны. Яньло давно хотел это проверить… Дальше Миддкрауна — срединного района мегаполиса — Яньло еще не забредал. Но он знал, что можно сделать…

***

— Муцзин!.. — ахнула Комачи и сунула руку в миниатюрную сумочку, — Я забыла, я ж хотела тебе подарить кое-что! Мун внимательно уставилась на руку подруги и увидела, как она достала атласную зеленую ленту с золотой нитью. Она была похожа на сочный молодой побег травы, Комачи держала ее бережно, словно хрупкий и ценный фарфор. Муцзин аккуратно забрала подарок из ее рук и внимательно осмотрела — простая, но эта нить добавляла легкое изящество. — Это тебе… Чтобы мы были связаны навсегда. — На пухлых щечках Комачи заиграл румянец, и она даже отвела взгляд. Смущение — не ее типичная эмоция. Муцзин тихо произнесла «спасибо», тоже улыбнулась смущенно и тут же заплела ленту в косу. Она еще не знала, что будет носить подарок, всегда напоминающий о ее лучшей подруге, еще много лет… Ли Чжун осмотрелась и поняла, что не может найти Яньло. Может, ушел в туалет? Но он не появился и через минуту, и через две… Хошико Симидзу, бурно рассказывающая свое мнение насчет нынче модных ювелирных украшений, заметила, что Ли ее не слушает, у нее подрагивают губы, а взгляд нервно бегает вокруг. — Э-эй, что-то случилось? — спросила Хошико, смотря прямо в глаза подруге. — Ло пропал!.. — негромко воскликнула Ли. Муцзин вздрогнула. Так как она сидела относительно недалеко, она могла услышать то, что сказала мама. Яньло пропал… Снова. Муцзин сразу навострила ушки, жестом попросив Комачи помолчать. — Ну, все хорошо будет, — попыталась успокоить подругу Хошико, гладя ее по плечу, — такой он у тебя… Вольный птенчик. Обязательно вернется, он всегда возвращался, милая! После этого Ли подозвала Рональда, спросила, видел ли он младшего Чжуна. Проверив видеокамеры через громоздкий планшет, Рональд убедился, что Яньло вышел на улицу и больше оттуда не возвращался. К сожалению, связь к камерам во дворе была потеряна. В другой комнате Ли отчитала дворецкого, хотя звучало это не как выговор, а как жалобный укор — еле сдерживая слезы, с ноткой мольбы в голосе, словно она сама искала защиты в его ответах. Муцзин это подслушала. Снова Яньло делает маму грустной… Так или иначе, Ли и Рональд договорились не говорить об этом Чанвэю. К счастью, по окончании ужина он был слишком усталым, чтобы заметить отсутствие нелюбимого сына. Постепенно дом Чжунов погрузился в тишину…

***

В своей детской, освещенной лишь настольной лампой на письменном столе из светлого дерева, брат и сестра не готовились спать. Хоть кровати, с шелковыми простынями и подушками, были расстелены и ждали их, чтобы утянуть в сон, Цзинхао стоял над сестрой с учебником истории. Она же негромко рассказывала: — … Великий Пироклазис — трагический, но справедливый конец доогневой эры. Девяносто девять лет назад человечество, возгордившись и подменив природные законы искусственным интеллектом и подобием магии, вызвало катастрофу, длившуюся два года. Эта катастрофа очистила мир, открыв путь постогневой эпохе, в которой человек вновь учится скромности перед лицом истории… Она перевела дыхание. Подобные исторические абзацы она может только зубрить, не особо вдаваясь в их смысл. «Скука…» — пронеслось в голове. — Молодец, — произнес Хао через пару секунд и похлопал сестру по плечу, — но разве девяносто девять лет? Сейчас какой год? — Девяносто пятый… Плюс два года… Да, точно, — вздохнула Муцзин, сложив руки на коленях. — Значит девяносто семь лет назад. Просто «девяносто девять» звучит красивее… Понимаешь — девяносто девять? Я люблю повторения… Хао вздохнул и положил учебник с минималистичным, строгим дизайном на стол. — Это очень важно знать, Муцзин. Не только вызубрить наизусть, но и понять, что ты вообще прочитала. Так должно быть. Даже в пижаме Цзинхао мог выглядеть взрослее, чем ему есть на самом деле. Серьезный, строгий голос, прямая осанка. В голове Хао гудели, как рой пчел, мысли и воспоминания о сегодняшнем тяжелом вечере, и он хотел как можно скорее погрузиться в сон. Но перед этим он не мог не проверить успеваемость сестры. Муцзин скрестила руки на груди и пробормотала: — Это бессмыслица… Да и вообще, еще неделя до экзамена! — Л-ладно… Завтра спрошу про Первую Постогневую войну. — Между Чжаньхэ и Острейлом, да… В семидесятых, — проговорила Муцзин, пытаясь дать понять, что она знает достаточно, и ничего завтра у нее спрашивать не надо. — Надо идти спать, — зевнул Хао и направился к своей постели с мягким матрасом. — Хм! — девочка покачала головой, — Я чувствую, Яньло скоро вернется! И я ему тоже скажу спокойной ночи… Только Цзинхао открыл рот, чтобы возразить, как скрипнула форточка окна. Яньло ввалился в комнату. На подоконнике сразу появилась грязь от его ботинок. — Дикарь! — воскликнул перепугано Цзинхао и подскочил к брату с его домашними тапочками в руках. — Быстро переобулся! Где пропадал? — Я такое достал! — зубасто улыбался Яньло, разуваясь. На его черных брюках образовалась дырка, будто он зацепился ими за что-то. — У меня есть предложение, от которого вы не можете отказаться! Из внутреннего кармана пыльной куртки Ло достал сложенный листик бумаги. Пока Цзинхао его отчитывал: «Ты испортил одежду, которую покупал тебе отец!», «Мама из-за тебя опять плакала!», «Ты позоришь нашу семью!», Ло просто передразнивал его, а Муцзин наблюдала. Когда терпение Хао достигло предела, он просто фыркнул, быстро вытер грязь с подоконника и отошел к себе. И тут Ло присел на пол и развернул лист бумаги. На ней были рукой Яньло нарисованы какие-то проходы, туннели, стрелочки, восклицательными знаками он пометил, видимо, опасные или важные места. Муцзин сразу же подскочила к брату и стала осматривать карту, тогда же присоединился и старший брат. И тут Яньло показал что-то… Что не должно быть в руках тринадцатилетнего хулигана с растрепанными волосами и вечными синяками на ногах. Магнитная ключ-карта с семиугольным символом Голубого Обелиска. Цзинхао смотрел на брата так, будто он только что утопил коробку милых беззащитных щенят, а потом еще и сказал, что война между Чжаньхэ и Острейлом была абсолютно геноцидной со стороны первого государства. Впрочем, Ло уже произносил что-то такое… — Янь… Яньло! Ты украл это? — негромко, чтобы за пределами детской его никто не услышал, воскликнул Цзинхао и попытался забрать карту из руки брата. — Ты… — Ло! — вдруг встряла в разговор их сестренка. — Это что, карта прохода в Низ-Сиан? Т-ты… Ты туда ходил? — Не совсем… — Яньло не скрывал гордую усмешку. — Это карты туннелей, которые ведут в Миддкраун. Я его как раз сегодня закончил… До-о-олго я там конечно бродил, но все-все изучил! Я так думаю. Цзинхао оскалился, его брови взметнулись вверх, кулаки сжались до белых костяшек. — Яньло… Ты что, все это время изучал эти туннели? Как тебя до сих пор не поймали? Он не ответил, лишь загадочно улыбнулся. И снова показал сиблингам ключ-карту, давая им внимательно ее рассмотреть, убедиться в ее подлинности. Серебристая полоска, голо-ламинация в виде ромбиков, черная надпись минималистичным шрифтом: «Отделение №17 Голубого Обелиска в Миддкрауне. Плавильный Мост». Цзинхао знал о важности Плавильного Моста: это важный перешеек между Миддкрауном и Низ-Сианом, по которому во второй проходят чистые воды — Мы можем сходить в Низ-Сиан?! — глаза Муцзин сияли, улыбка ширилась от ушей до ушей. — Отведи меня, отведи! — Ты хочешь туда сходить? — искренне удивился Яньло. — Чего ты там хочешь посмотреть? — Там!.. Там столько старых кинотеатров! Один из доогневой эпохи, ему больше ста лет! А еще там я хочу снять фильм, как там живут люди! И… — Мун задыхалась от восторга, и тут Хао весьма грубо схватил ее за руку. — Чего? Нет, это недопустимо! — Хао посмотрел и на брата. — Детям Чжуна Чанвэя нечего там делать. Муцзин сразу опустила взгляд, и в ее глазах начали собираться слезы. Яньло отдернул руку Хао от предплечья сестры и сам приобнял ее. — Да ладно, мы все равно туда сходим! И ты нас не остановишь! — Нет! Я все расскажу отцу, — менее уверенно добавил Цзинхао. На этом его и поймал Ло. — Ха-ха, конечно! Хотел бы, давно рассказал все мои секреты. Цзинхао закатил глаза: ладно, Ло прав. Погрузился в думы… Смотрел на карту на полу, на окно, за которым темнела беззвездная ночь, на умоляющий взгляд сестры. Отец будет разочарован, если узнает, что Хао даже позволил этому случиться, не то что сам поучаствовал в побеге в нищий район Ган-Сиана. Но… Хао, глядя в грустные глаза сестры, чувствовал какую-то тяжесть на сердце. Да и в конце концов, он тоже подросток! Не самое ли время хоть немножко перестать слушаться взрослых? — Вы меня в могилу сведете, — тяжело вздохнул мальчик и встал. — Х-хорошо… Я пойду с вами, чтобы вы глупостей не наделали. И мы пойдем завтра после ужина. На ночь сходим погулять, к утру вернемся… — Ура! — обрадовалась Муцзин и крепко обняла старшего брата. — Спасибо, спасибо! Лампа на столе моргнула. За окном усилился ветер.