Постпироклазис

Ли вошла в свою и мужа спальню, где тусклый свет проходил сквозь тонкие, почти прозрачные шторы цвета фарфора. Стены — все того же бело-голубого оттенка, что и весь Хай-Пи, с тонким орнаментом под перламутр. В центре — кровать, больше похожая на экспонат, чем на место отдыха: идеальное покрывало без единой складки, подушки расположены симметрично, как на рекламной фотографии. На прикроватной тумбе — хрустальная ваза с искусственными орхидеями; их аромат исходил из встроенного аромамодуля в стене. На кофейном столике — семейная фотография в цифровой рамке, сделанная три года назад; на ней все красиво, изящно улыбались. На мгновение на фотографии прошлись помехи. Все здесь стояло под прямым углом: кресла, зеркала, шкафы, даже предметы интерьера. Ни единого изгиба, ни тени случайности. Неуверенно, будто в чужом доме, Ли Чжун прошла вдоль туалетного столика. На нем — красиво стоящие духи, тени, стаканчик с кисточками. На углу — простой, но с серебряной отделкой ящик для украшений. Там теперь покоился когда-то любимый браслет Муцзин с камешком искровой руды, который у нее отобрали в качестве наказания. Вероятно, навсегда. Где-то в глубине дома, в тишине, механическим эхом отозвались шаги Рональда. Ли не заметила, как оказалась в своей гардеробной, а пальцы сами искали спрятанную в ящиках «коробку юности». Найдя ее — старую, небольшую, из потрепанного картона и запертую просто на ленту — женщина не решалась ее открывать. Но, присев на край кушетки, она заставила себя развязать узел и поднять крышку. Внутри — старые засвеченные фотографии, пленки, катушка с видеозаписью — она даже не помнила уже, какой именно — перьевая ручка и круглый медальон с фотографией. Ли показалось, будто она занимается чем-то неправильным, бессмысленными и нелогичным, когда просматривала фотографии из прошлой жизни, где ее фамилия еще была Цяньшуй, где она училась в Чжаньхэйском Институте Искусств и Культуры. Там она познакомилась со многими творческими, открытыми к искусству и созиданию девушками с широкими, красивыми душами. Из них ее подругой осталась только Хошико Симидзу — потому что обе они переехали в Ган-Сиан после окончания учебы. На старых снимках — немного пыли в воздухе, солнце, блики на камере. Все неидеальное, но живое. На одном — она с одногруппниками играла в маджонг. На другом — виды университета в еще не таком технологизированном и кристально-чистом Байцзинь-Лун. Чаепития с подругами, прогулки по солнечному берегу Восточного моря. Она, с сияющими глазами и камерой в руках, снимающей пасмурный город. Дрожащими пальцами держа фотографию, Ли подошла к большому зеркалу, встроенному в стену. Смотрела на свою старую фотографию, затем — на свое отражение. И в ее сердце била гулкая волна тоски, когда она осознавала, что видит в зеркале не жизнерадостную и горящую идеей киносъемок девушку, а потерявшую себя женщину — но красивую, с макияжем, который даже не испортился от слез. И которая даже не может защитить право своих детей быть свободными личностями и чувствовать себя дома в безопасности и любви. И которая может лишь наблюдать, как от нее забирают ее родного сына. В место, которое всегда меняло мальчиков-подростков, превращая их в послушных роботов системы. И Ли знала: завтра ее дом снова будет выглядеть безупречно. Как будто ничего не произошло. Но на один голос станет меньше.

***

Муцзин оказалась у себя. В теперь только ее комнате, где ей не надо было прятаться за ширмой от братьев, чтобы переодеться, и не надо было засыпать под аккомпанемент их веселых перебранок. Но здесь ни единого следа жизни. Все из белого и серого пластика или оргалита, каждая поверхность стерильна, каждая грань выверена до миллиметра. Мебель стояла под прямым углом, будто в ожидании проверки. Односпальная кровать с безупречно заправленным светло-зеленым бельем напоминала пост на выставке, а не место сна. Босые ноги тонули в мягком ковре — самом уютном, из того, что можно было найти в этой комнате. Аккуратно, поддерживая себя костылем, Муцзин села за постелью так, чтобы ее никто, войдя в комнату, не увидел сразу. Пошарив рукой под матрасом, она нащупала знакомый холодный металл. Камера. Сердце девочки дрогнуло, уголки губ поднялись — редкая, хрупкая улыбка. Рональд все-таки сдержал слово: спрятал ее камеру здесь, в новой комнате. Рядом лежал костыль, Муцзин включила устройство. Экран ожил мягким мерцанием, отразился в ее глазах. На снимках — Миддкраун, культурно пестрый и шумный, с разноцветными плитками и вывесками. Потом — промышленные уровни Ган-Сиана, уходящие вниз, туда, где город превращался в недра. Люди в порванных куртках, трубы, пар, ржавчина. Она так и не смогла оказаться на этажах ниже четвертого. Но даже того, что она видела, ей хватило. Видя эти грязные улицы с железными проводами и ржавыми трубами, людей в потрепанных одеждах, органы чувств снова ловили эти запахи, тяжелый воздух, которым, как сначала показалось, невозможно долго дышать, отдаленные гулы машин и громких бранных разговоров. Палец уверенно жал кнопку «листать вправо». Пока на экране не оказался фасад заброшенного доогневого кинотеатра. Мун задержала дыхание. Сначала она хотела рассказать об увиденном в кинозале Хао, затем Яньло. Когда сегодня между ними отец отстроил невидимую стену, Мун решила, что может такое рассказать маме или Комачи. Но сейчас она понимала — никто ей не поверил и не поймет. Еще чуть-чуть — и она воспроизвела запись из зрительного зала. Обугленные и разобранные кресла, экран с трещинами. Несколько шагов — и картинка на экране замерцала. Но на камере те образы старых кинофильмов и архивных записей, что видела наяву там Мун, оказались не более чем мерцающими черно-белыми полосками. И — больше ничего. Никаких голосов и шепота техно-божества… Муцзин поставила на паузу. И стала пролистывать кадр за кадром. Воздух застрял в горле, в ушах гулко била кровь. И вот — увидела. На светящемся экране, среди помех проявился образ лица. Не мужское и не женское, без видимых черт. Когда воздух вокруг внезапно потяжелел, будто наполнившись свинцом, Муцзин снова услышала голос. Тот же голос и та же фраза: «все… повторится… тся… запиш-жи…» «Запиши? Я должна записать?» — пронеслось в голове у девочки. Она сидела неподвижно, чувствуя, как в груди выстраиваются невидимые ребра решимости. «Хорошо… Я буду записывать,» — дала обещание безымянному божеству Мун напоследок. В воспоминаниях снова пропел незнакомый голос без определенного гендера: «Under the static, I heard your name. Maybe the tape forgot our pain. But I still sing, through dust and flame — same old world, same old game.» Камера мигнула зеленым огоньком. И комната на миг показалась не серой — а наполненной внутренним светом.