Постпироклазис

Примерно в полдень детей Чанвэя на антигравитационной машине привезли к особняку Чжунов. Небо было затянуто густыми серыми облаками, сильные порывы ветра стучали по крышам и пытались унести в Серую Зону ветки искусственных деревьев, тонкие столбы и водосточные трубы. Ветви гнулись под ветром, скрипели, но не ломались — ведь у них не было сердцевины. Цзинхао оглянулся. Вокруг них — родной Хай-Пи, стерильный, белых и голубых оттенков; минималистичный, но блестяще дорогой. Воздух вокруг пах озоном и дезинфектором. Белые стены домов, будто сделанные из стекла и льда, отражали мутное небо. И на фоне этого — дети в грязной одежде с ранами, обработанными железными андроидскими руками. Экраны вдоль улиц мигали, транслируя обращения Голубого Обелиска, затем глохли в помехах. Даже машина, из которой они только что вышли, жужжала неправильно, будто не хотела возвращать их сюда. Ветры пустоты глушили электричество. Все трое не смотрели друг на друга, не держались за руки. Муцзин шла с простым, но удобным костылем. Дети просто миновали открытые Рональдом ворота. Дворецкий с опущенными глазами поприветствовал их небольшим поклоном и произнес: — Здравствуйте. Господин Чжун приказал передать, чтобы вы сначала пошли в ванные комнаты и переоделись. Затем — пошли в его кабинет. «Ну да, конечно,» — язвительно подумал Яньло. — «Не хочет, чтобы у него пропахло нищетой.» Он внутри усмехнулся. Усмехнулся, скрывая панический страх от осознания того, что его ждет. Те, кто его допрашивали, знали: ключ пропал, а неудачная революция началась с открытия склада именно им. Он рассказал — частично правду. Что где-то на улице, в каком-то секторе, к нему подошел парень с темной кожей, разговорился, попросил ключ. Что он поверил — украдут оружие, чтобы больше не было зачисток. Кажется, ему не поверили. Но пока не тронули. Пока. Он знал, что допросы продолжатся. И, возможно, уже без отца. Хотя, может, хуже, если именно с ним. Раньше отец его бил тяжелой деревянной палкой, наказывая за пакости, некультурное поведение, плохие слова и побеги. Порол он и Цзинхао, когда пытался надавить на совесть Яньло, чтобы он признался в своей вине за что-либо. Но редко. Но однажды Яньло решил, что не хочет больше этого терпеть. И, каждый раз, когда отец делал ему хоть немного больно, начинал орать так, будто его режут ножом. Яньло делал так, пока отцу не надоело слушать этот ор. Теперь он не поднимал руку. Он просто перестал видеть. Проходил мимо, будто Яньло был частью интерьера. Это оказалось хуже любого удара. Мальчик вспоминал об этом, пока шел в одну из ванных комнат. Дом был слишком тихим. Даже звук шагов казался неуместным — будто стены не любили, когда в них кто-то дышит. Он вошел в чистое белоснежное помещение. Кафельная плитка блестела, отражая такой же кафельный потолок, образуя завораживающую рекурсию. Свет падал холодно и прямолинейно, отражаясь от поверхностей и разбиваясь на десятки бликов. За матовым стеклом душевой кабины — бутылочки, щеточки, кристально чистый порядок. И даже — маленькая резиновая уточка на самой верхней полочке. Когда-то они с братом спорили, кому она достанется. Двери в детских и ванных комнатах в особняке не запирались изнутри. Поэтому Яньло припал к выходу и вытащил из спрятанных под ремнем штанов небольшой радиоприемник, который ему отдал Черный Орел. Приемник казался живым, иногда внутри что-то щелкало — будто там кто-то шевелился и ждал сигнала. Задумался… Но решил, что еще рано. Поставил его на столик рядом с душевой кабинкой. Яньло обернулся и увидел на шкафчике рядом с раковиной стопку чистой одежды. Медленно, неуверенными движениями, он сбросил с себя куртку, штаны с дырками, футболку медного цвета и носки. На полу остались куски грязи и темно-серая пыль, которым не было места в этом доме. В зеркале отражалось его тело. Рана на губе и ссадина рядом, напоминающие об ударе Цзинхао. Синяки и мелкие ранки на всем теле. Дрожащие коленки, грязные волосы. — Я… Что я наделал… — прошептал Яньло, всхлипнув. Он вспомнил бешеный, ослепленный злобой взгляд брата. Его слова — «тебя стоило убить еще в младенчестве». Как наяву, услышал истерику Муцзин, когда он бездушно бросил ее в одиночестве посреди крови и гари. Перед глазами оказалось лицо Черного Орла. И его фраза: «Скоро ты будешь не Яньло. Ты будешь Флэймом.» Вспомнил нищету, больных и мертвых, которых он видел в Низ-Сиане. По телу пробежалась судорога. — Нет… Я сделал все правильно. Но… — Яньло говорил, будто хотел убедить сам себя в правоте. — Но… Но Мун и Цзинхао… Этого не заслужили. Проморгавшись, Яньло снял белье и, схватив приемник, подошел к душевой кабинке. Включил воду, не заходя внутрь. Постоянно поглядывал на двухпанельную дверь. Под шум воды, Яньло начал крутить колесики, нажимать кнопки, дергать антеннку. Приемник был тяжелым, угловатым, из темного металла. На боках — мелкие царапины, словно от когтей. Сначала он не слышал ничего, кроме шума. Затем — раздалась странная мелодия, как будто из другой эпохи. В шуме воды Яньло почти услышал чей-то голос, будто радио все-таки поймало волну — или это просто шипение душа. Но больше — ничего. Яньло сдался, но хорошо спрятал приемник под ванной, чтобы забрать его позднее. И вошел внутрь кабинки. Вода ударила по коже слишком горячей, как будто пыталась стереть не грязь, а воспоминания. Сначала казалось — вода смоет все. Но чем дольше он стоял под струями, тем сильнее ощущал грязь теперь внутри.

***

В кабинете, в полумраке настольной лампы, мигающей в такт порывов ветра за окном, Чжун Чанвэй перебирал дискеты и флешки. Когда раздался мерный стук в дверь, он произнес «входите» и поднялся на ноги. Первым вошел Рональд, открыв дверь и пропуская внутрь Чжун Ли и детей. Затем быстро подставил для хромающей Муцзин стул, специально для этого подготовленный. Это было личным указанием, что Чанвэя дал перед приездом детей, когда он узнал о вывихнутой лодыжке Муцзин. Ведь он не тиран, он не хочет, чтобы его дочь испытывала лишний дискомфорт во время выговора. Убедившись, что все жители дома вошли и встали на свои места, Чанвэй подошел к окну и повернулся. Тусклое дневное солнце очерчивало его строгий, будто вырезанный из базальта, силуэт. Очерчивало прямые линии темно-коричневого костюма с высоким воротником и едва заметным узором печатной платы; на груди — светящаяся пиктограмма обелиска — форма генерального директор ГО. Очерчивало абрис его позы. Спокойного, уверенного человека. Руки в замке за спиной, высоко поднятый подбородок. Через отражение в чистом стекле Чжун Чанвэй наблюдал за членами семьи. Жена в домашнем ханьфу с пластмассовыми элементами стояла почти в углу, сцепив дрожащие ладони на животе и смотря в пол. Сыновья — каждый на своем привычном месте, как фигуры на доске, выстроенные опытом прошлых выговоров. Яньло казался нервознее всех вместе взятых, заламывая руки, прикусывая губу и иногда встряхивая головой. Он еще ни разу, с тех пор как пересек порог, не посмотрел даже на фигуру отца. Но ему хватало давящего чувства и ужасной тишины, чтобы понять: он тут. Цзинхао стоял, как юный солдат — прямо, руки по швам, почти безэмоционально держал голову прямо. Но взгляд тревожно бегал. А Муцзин… Казалась слишком спокойной. Не дрожала, не заламывала руки и пальцы. Просто прямо сидела на стуле, как ее учили на занятиях по этикету, смотря глазками в пол. И Рональд. Уподобляясь андроидам-домработникам, модными в Чжаньхэ, встал по струнке у стены, в полутьме, держа руки сзади. И смотрел вперед. Действительно — почти как робот — ни единый мускул на лице не дрожал. Но Чанвэй ждал. Непоколебимо стоял у окна и всасывал глазами каждого, как сканер, вычерчивая внутренние контуры страха. Со скрываемым ликованием видел, как их тревога с каждой секундой все яснее проявлялась в изгибах губ, в судорожных глотках, в мелких движениях, которые он отмечал глазами — как хирург отмечает точки разреза. Но все знали — первым в этом доме говорит только Чанвэй. И только Мун осталась спокойной, как красивая кукла в минималистичном белом платье. Только грудь, вздымающаяся от нечастого дыхания, показывала, что девочка действительно жива. Вид этого странно-спокойного состояния дочери даже почти напряг Чанвэя. Но, не из-за нее он заставил тогда всех собраться. Воздух в кабинете стоял мертвым. Лампа потрескивала, пахло холодом. За окном бился ветер, и каждый его удар отзывался дрожью в стекле, как в барабанной перепонке. Чжун Чанвэй набрал воздуха в грудь. Воздух дрогнул, будто комната тоже затаила дыхание. Он вдохнул — ровно один раз. Все поняли: теперь начнется. — Дом Чжунов — не просто стены и крыша. Это источник. Источник порядка и мощи Голубого Обелиска и Ган-Сиана. И если в этом доме — трещина, ее замечают все. Даже враги внизу. Он плавно повернулся. Тень на полу от него даже почти не изменилась, будто Чанвэй существовал отдельно от света. — Вы должны были быть примером, а стали угрозой. — Он смотрел на Яньло. Прямо. — Все. Поднимите головы. Я разговариваю с вами. Последней отозвалась Муцзин. Но ее расслабленные глаза, в отличие от остальных мечущихся взглядов, сразу направились на отца, хоть и куда-то сквозь него, будто смотрела она на стерео-картинку. Яньло стало трудно дышать, будто слова отца утяжелили воздух. — Наверное, никто из вас не понимает, что вы в семье директора самой сильной в мире военной и научной организации. Наверное, некоторым из вас не хочется осознавать, что Обелиск стремится предотвратить повторение Пироклазиса — любыми методами. Он заставил всех посмотреть на карту мира на одной из стен, включив дополнительную подсветку. Береговые линии, до которых раньше простирались земли когда-то существовавших государств, теперь были затоплены. Часть суши — разломана, превратившись в архипелаги. Серы-оранжевые точки и пятна — города, регионы и целые страны, бесследно исчезнувшие со своими жителями и постройками во время Цифротуманов, окутавших их в течение первых часов после начала Пироклазиса. Цзинхао выпрямился, уставился на карту, сам не понимая, зачем. Яньло же сглотнул. Он хотел что-то сказать, но не смог. Посмотрел в пол, будто поняв, что на него уже не смотрят. А Муцзин неотрывно смотрела на отца, как самонаводящаяся камера. — Наверное, некоторые из вас забыли причины этого события, — спокойно продолжал Чанвэй, будто рассказывал лекцию. — Свободный интернет, демократия. Иллюзия равенства. Хотя человеческая сущность во все времена неизменно делила людей на властьимущих и ведомых. И задача властьимущих — сохранять порядок и контролировать ведомых, чтобы не повторялись происшествия, подобные Пироклазису. Он тихо перевел дыхание. Отошел в середину комнаты, возвращая внимание к себе. — Пожалуй, стоит напомнить. Мы — властьимущие. — Мужчина чуть расслаблено оперся на край письменного стола, обводя каждого взглядом. Почти все снова опустили головы. — Смотрите на меня. Все резко подняли взгляд. Даже Яньло уставился на отца, прямо на его лицо. Глаза — мокрые. — Запомните. Не то, что правильно. Не то, что хорошо. А то, что безопасно. Все остальное — слабость. Чжун Чанвэй приблизился к жене. Миндалевидными темными глазами под опущенными густыми бровями смотрел на нее, будто считывая мысли. — Ли. Твоя мягкость создает из наших сыновей просто людей, а не граждан Чжаньхэ, не достойных мужчин. Они должны стать офицерами и наследниками моей власти. Смотри мне в глаза, Ли. Ты позволила им сбежать и натворить то, что я и Серый Круг еще не до конца решили, как будем разбирать. Я знаю, что ты часто покрывала его побеги и пакости. Он замолчал. Но продолжал висеть над женой, как скала, ожидая ответа. Она смиренно опустила глаза в пол, надеясь, что никто не увидит ее слез. Непроизвольно хрустнув пальцами, она проговорила: — П-прости, Чанвэй. Я забыла, кто я и в чем мой долг. Я… Я должна была быть жестче к нашим детям. Кивнув, он сделал шаги в сторону дворецкого. Он, как и полагалось слуге, сразу направил взгляд вниз. — Ты. Ты забыл свою жизнь до меня? Хм? — Нет, г-господин Чжун. Вы благородно дали мне возможность выбраться из моей прошлой жизни. И я этого никогда не забуду. — Он низко поклонился. На его висках выступил пот. — Простите, что… Что я… Что я позволил этому произойти… Я должен был следить. Впредь я буду внимателен. Чанвэй, не глядя на дворецкого, повернулся к детям, но добавил: — Еще одна подобная ошибка — и я заменю тебя на машину. Тишина. Только шорох пальцев Рональда, сжимающих подол рубашки, да тихое гудение лампы. Тяжелый взгляд сверху-вниз на старшего сына. Подбородок Цзинхао дрожал, будто на морозе стучали зубы, взгляд метался от отца на стены, в окно и обратно. — Цзинхао… — П-прости! Я-я пытался их отговорить, клянусь! — затараторил почти плача он. — Но он… Он меня заставил! Он отдал ключ! Хао поднял плечи, будто готовясь к удару. Все посмотрели на него. Никто не ожидал такой истеричной вспышки от старшего сына Чжуна. Особенно пристально посмотрел Яньло. Во взгляде выразилась секундная обида и разочарование. Чувство преданности защемило в груди. — Я-Я ничего не мог сд-делать! Прости, отец, я… — Успокойся, — резко, как ударом топора пресек его Чанвэй. — Цзинхао, ты старший. Ты должен был контролировать их. Но я верю, ты не допустишь такого снова. — Я тебя не подведу, отец, — переведя дыхания, гораздо спокойнее сказал мальчик. Чанвэй кивнул, удовлетворенно. Наверное, даже захотел похлопать сына по плечу. Но шагнул к Муцзин. Всего полметра — и его разум захватил вид дочери. Спокойный, пустой взгляд, направленный сквозь него. Руки, лежащие на коленях в странно-неудобной позиции. Неожиданно для всех, Чанвэй присел, чтобы быть на одном уровне с ней. Он наклонил голову, стараясь поймать ее взгляд. Но девочка смотрела сквозь него — как будто видела отражение чего-то другого в воздухе за его спиной. Его зрачки едва заметно сузились. — Чжун Муцзин. Что в твоей голове? — А?.. Ах… Н-ничего, пап. Я слушала… Я все поняла, — безучастно сказала она, но ее щеки чуть покраснели. — Ты всю жизнь витаешь в облаках и эскапируешься в старье. Я это пресекаю. И он постепенно поднялся на ноги. Поправил пиджак, продолжая говорить: — Твоя задача — представлять нашу семью и Ган-Сиан своим примерным поведением и ухоженным внешним видом. Господин Симидзу в последующем учебном году отдает свою дочь в Лицей Искусств Благопристойных Дев. Ты там тоже займешься учебой и, надеюсь, наконец забудешь про свои камеры и пленки. Пока отец читал приговор, Муцзин видела, как в его зрачках отражался свет экрана. Того самого, из кинотеатра. А в ушах – строчки из песни ранне-цифрового века. «…But I still sing, through dust and flame — same old world, same old game.» Муцзин кивнула в знак понимания. Но ее сознание — не здесь. Перед глазами раз за разом, как на заевшей катушке, прокручивался вид заброшенного кинотеатра, его темное фойе и жутковатый кинозал. Где экран заработал сам по себе синхронно с мерцанием камушка на браслете. Она слышала снова этот голос. Зовущий ее по имени? «Сигнал идет… все… повторится…» Она воспроизводила это яркое воспоминание вновь и вновь, пытаясь понять и убедиться, что ей не показалось. И те люди в плащах… Чанвэй выпрямился. На секунду в комнате стало совершенно тихо — даже ветер за окном перестал стучать по стеклу. Все взгляды, не сговариваясь, обратились к Яньло. Он стоял, не дыша, чувствуя, как сердце медленно сжимается — будто ждал не слов, а выстрела. — Яньло. Ты осознаешь, что сегодня произошло? Что из-за тебя погибли солдаты Обелиска, а наше оружие в руках у тех, кто не имеет права даже смотреть на него? В ответ он услышал не более, чем молчание. Предсказывая реакцию отца, Яньло заставил себя поднять взгляд на него. В горле было ощущение, что он проглотил горький клей вместе с острыми иголками. Щеки горели. — Куда пропал магнитный ключ от семнадцатого отделения Обелиска в Миддкрауне? — твердым голосом продолжил Чанвэй. — Отвечай. — Я отд-дал ключ человеку в Низ-Сиане. Он… Он никак не п-пред-представился. Он-он… Я… — Яньло сглотнул. Не смог сдержать потока слез. Чанвэй терпеливо молчал, глядя в глаза сыну, и ждал, когда он продолжит. — Я хотел… Я думал, что я могу и-изменить их жизнь. — Интересно. Чанвэй расслабленно присел на край стола и сделал жест «пальцы к пальцам». Чуть склонил голову на бок, будто бы не верил услышанному. Воздух в груди зашевелился — коротко, тяжело, как в начале бури. — То есть, тебя волновала судьба дикарей больше, чем судьба твоей семьи и родного государства? — Я… — И тут Яньло внезапно нахмурился, а его взгляд направился прямо в глаза отца. — Ты когда-нибудь был в Низ-Сиане? Т-там очень много ни-нищих, больных, там грязно и опасно… Там… Пауза. Только стук ветра в стекло. Его речь прервалась звонким звуком шлепка. Холодный, точный удар. Второй раз в ту же щеку, где недавно был кулак Цзинхао. После пощечины от сильной, тяжелой руки отца Яньло едва ли не потерял равновесие. Мгновенно мальчик ощутил, будто ее охватило огнем, и из глаз прыснули слезы, но он сдержался. Чжун Ли судорожно вдохнула, звук этот прозвучал громче удара. Но взгляд мужа, короткий и холодный, будто копье, пронзил ее — и она застыла, как выключенная. И даже во взгляде Муцзин появилось осознание того, где она находится. Чанвэй потирал свои пальцы, словно пытался убрать остатки ощущения чужой кожи с них. До этого он, если и бил, то использовал подручные вещи. Но не свои руки. Цзинхао это заметил. — Да, Яньло, я был в Низ-Сиане, — негромким и сухим голосом произнес Чанвэй, бросив взгляд на Рональда. — И я напоминаю. Человечество делится на властьимущих и ведомых. И?.. — И… — дрожаще прошептал, держа холодную ладонь на щеке, — И задача властьимущих, — это сох… сохранять порядок и конт-т-тролировать вед-домых. Чанвэй шагнул к окну и внимательно осмотрел всех присутствующих в комнате. А затем — вернул все внимание к Яньло. — С завтрашнего дня ты отправишься в военную академию «Стратоглаз». Там из тебя выбьют все то, что ты пытаешься из себя строить. И тогда, может быть ты докажешь, что я неправ, и ты действительно Чжун Яньло, — закончил он, сделав особый акцент на фамилии. По лбу Яньло скатилась капелька пота, в груди будто завязался узел из тугой веревки. Он услышал не приговор, а удаленный гул машины, увозящей его надолго в неизвестном направлении. И в голове только поток мыслей: «Нет… В академию… Я уеду из дома… Муцзин, все…» — А теперь — вы вправе покинуть мой кабинет. Рональд, проследи, чтобы Яньло ни с кем не разговаривал до утра. И Чанвэй спокойно сел за стол и вернулся к сортировке физических носителей. Обыденно.