Ироничный байронический книжный клуб | The Ironic Byronic Book Club

«Читатель, я вышла за него замуж…» Мелодичный, мягкий голос Мелани Уилкс прорезал удушливую жару комнаты. Её скромный тон был словно прохладный бальзам, свежий ветерок для слушателей. День тянулся бесконечно, и даже ближе к закату жара не собиралась спадать. Сидеть на веранде было невыносимо, и поэтому эта странная компания собралась в старомодной, девичье-щепетильной гостиной пить чай. В тот момент капитан Батлер предложил миссис Уилкс «побаловать их» чтением её последней книги. Всегда застенчивая миссис Уилкс покраснела, замялась и призналась, что уже несколько недель читает вслух роман мисс Шарлотты Бронте «Джейн Эйр» и как раз остановилась на середине последней главы. Она, мол, вовсе не такая уж искусная чтица и, конечно, не хотела бы заставлять гостя слушать финал книги, которой он не слышал с начала. Тут капитан Батлер неожиданно признался, что хорошо знает это произведение и, признаться, с удовольствием услышал бы концовку снова — ведь прошло много лет с тех пор, как он читал её сам. В его словах было столько искренности, что миссис Уилкс просто не смогла отказать. Так компания и оказалась слушать эпилог «Джейн Эйр» в исполнении обычно застенчивой Мелани Уилкс. Питтипэт Гамильтон сидела на своём маленьком диванчике, отчаянно обмахиваясь веером и напоминая собой большую чёрную булочку. У её ног устроился двухлетний внучатый племянник, Уэйд Хэмптон Гамильтон, заворожённо следивший за любимой тётушкой. Только её чтение и могло отвлечь его от игрушечного парусника, подаренного ему менее часа назад. Его мать, миссис Чарльз Гамильтон, бывшая мисс Скарлетт О’Хара, тяжело вздохнула и машинально сдула прядь волос со лба. Господи, какая же Мелани скучная! Почему ей так нравится вслух читать эти длинные, скучные, да ещё и иностранные романы? Если уж ей они так по душе, неужели нельзя наслаждаться ими в одиночку, а не подвергать пытке всех остальных в доме? И тут Скарлетт внезапно почувствовала на себе чей-то взгляд — и что хуже всего, её лицо наверняка выдало её мысли именно тому человеку, которому меньше всего на свете хотелось бы это показать. Она подняла глаза на последнего участника этой сцены — печально знаменитого прорывателя блокады, негодяя капитана Ретта Батлера, — и тот встретил её взгляд сразу же. Уважительная маска, надетая им для Мелани, в тот же миг сползла, и он оскалился в злобной, всё понимающей усмешке. Белая, раскалённая злость — такая, какую мог вызвать только он — захлестнула её. Он! Во всём виноват он – именно Ретт Батлер стал причиной того, что она сидит сейчас здесь, в этой душной гостиной, и слушает эту дурацкую историю. Он прекрасно знал, что она не хочет здесь быть, и безмерно наслаждался её мучением. Она в самом деле ненавидела его — ненавидела за то, что не могла скрыть от него ничего, а он, похоже, превратил в любимое развлечение умение использовать её тайны, чтобы её же и задевать. И это дурацкое чтение — ещё один пример. «Хотел ещё раз послушать конец книги» — ха! Единственная причина, по которой Ретт Батлер попросил Мелли почитать эту книгу, заключалась в том, что на прошлой неделе, на благотворительном вечере с мороженым в пользу госпиталя, куда он её сопровождал, она призналась ему, что чтения книг в исполнении Питтипэт и Мелани её смертельно утомляют. Зачем она ему это сказала? Она попыталась вспомнить, как именно это вышло. Ах да, теперь она вспомнила. Скарлетт почувствовала, как к щекам приливает жар. Вспомнила. Всё началось с того, что Ретт спровоцировал её на нелепое состязание — кто назовёт больше вещей, которые его утомляют. Она ведь сказала ему, что это нелепая игра, но как-то он сумел её на это подбить. Как он это сделал? — Раз уж я не джентльмен, начну первым. Речи доктора Мида о «Деле». — Это в самом деле весьма нелепо, капитан Батлер. Нам не стоит играть в такие игры… Это неприлично… — Избавьте меня от того, что «прилично», Скарлетт, я знаю, вы не возражаете. Вы просто тянете время, потому что речи доктора Мида — именно то, что вы хотели сказать, и пока думаете о другом, пытаетесь меня отвлечь. Давайте же, даже человеку с вашим скудным воображением должно прийти в голову хоть что-то. — Госпиталь. — Будьте благодарны, что вокруг никого нет и никто не видит этот румянец, миссис Гамильтон. Подумать только — вам скучна забота о собственных соотечественниках. Хотя если бы я был южной женщиной, это была бы первая вещь, о которой я сказал. Но, видите ли, мы с вами ужасно похожи. — Между нами нет ни малейшего сходства! — Ну, признаюсь, есть некоторые различия. Я куда лучше умею лгать. Но неважно. Наша игра. Военные истории — они довольно скучны. Все как одна. Теперь ваша очередь, Скарлетт, прошу, дайте мне что-нибудь дельное, или я буду вынужден принять вас за трусиху. — Да как вы смеете называть меня трусихой! Вот — миссис Мерриуэзер, которая всё время приходит к нам в дом! Она вечно ябедничает тёте Питти, что я ухожу рано из госпиталя, чтобы кататься в мужских экипажах и предаваться азартным играм. Какое ей вообще дело, чем я занимаюсь? — Замечу, вы не отрицаете обвинения. Но зачем, ведь это я — тот самый «мужчина», как я полагаю? И ещё кое-что — не похоже, чтобы это вас утомляло, Скарлетт. Скорее раздражает. Если бы мы играли в игру с раздражением вместо скуки, боюсь, вы бы легко меня победили. Ведь есть так мало вещей, что раздражают меня, и так много — что раздражают вас. — Я могу назвать одну вещь, которая раздражает меня сильнее всего, и о прямо сейчас стоит в этой комнате с самой отвратительной ухмылкой, какую только Бог мог даровать мужчине. — Ах, как неучтиво! Неужели речь обо мне? Приятно знать, что в каком-то смысле я всё же первый в вашем сердце, пусть и как «главный раздражитель». Есть ли за это особая награда, кроме того, что в тебя швыряют вазой, разумеется? — Когда-нибудь я кину в вас что похуже. — Не сомневаюсь. И надеюсь, что однажды вы оставите свои дамские притворства и кинетесь в мои объятия. Или хотя бы отбросите осторожность к чёрту. — Почему я… я никогда не слышала ничего столь мерзкого, столь… — Будучи главным раздражителем, я, разумеется, не могу фигурировать в вашей игре как что-то, что вас утомляет. Раздражение и скука — вещи редко совпадающие. И как приятно узнать, что я вас не утомляю. Конечно, я это и так знаю, но приятно услышать это из первых уст, так сказать. Разговор продолжался ещё какое-то время — пока Скарлетт вдруг не выпалила, что самое скучное на свете для неё сейчас — это слушать, как Мелани читает книгу, и сидеть, притворяясь внимательной. И именно это привело её теперь сюда — к самому финалу романа, да ещё и с Реттом Батлером свидетелем её мучений. Если бы она попыталась уйти, Питти стала бы жалобно твердить о том, что «некрасиво» бросать гостя, или обвинила бы её в том, что она оставляет их одних с капитаном Батлером. Господи, да разве она хоть как-то могла управлять им? Она заставила себя вспомнить его слова — в особенности про то, что он её не утомляет. У него был странный дар попадать в самую суть. Никогда напрямую — всегда окольными путями, насмешливо, с сарказмом, но всё же в этих словах чувствовалась ценность правды, которой он дорожил больше, чем остальные. И то, что он сказал о том, что не способен её утомить, было истиной. Как бы он ни разрождал её, отрицать правоту их того разговора она не могла. Он умел её забавлять, умел раздражать — иногда казалось, что она ненавидит его всей душой, но он вновь и вновь ухитрялся проложить дорогу обратно — то лестью, то подарками, — и это невозможно было объяснить, но одно было ясно: он не наскучил ей. Где-то в глубине сознания мелькнула мысль, что это важно. Она не понимала, почему, но знала — скука куда хуже раздражения. Почему так, она объяснить не могла, но нутром чувствовала: она предпочитала общество Ретта любому человеку в Атланте, и во многом потому, что он никогда её не утомлял. Но чёрта с два она позволила бы ему узнать это. Одна лишь мысль о том, что он мог бы догадаться о какой-либо своей власти над ней, вызывала в ней почти животный страх. Никто из мужчин никогда не имел над ней подлинной власти — разве что Эшли, но он был слишком благороден, чтобы когда-либо воспользоваться этим. А вот Ретт совсем не был похож на Эшли, и стоило ей хоть в малейшей степени показать, что она хоть капельку переживает — он бы не дал ей покоя до конца её дней. Почему ей так нравились их разговоры? Она кружила вокруг этой мысли, но ответа не находила. Он не проявлял ни к ней, ни к кому другому ни капли уважения — только к Мелани, мелькнуло у неё в сердце странное, новое ощущение. Он никогда не оставался одним и тем же — менялся так легко: то самоуничижительный шут, то язвительный судья, то ласковый друг, то грубый нахал, что Скарлетт и сама не знала, какой из этих обликов был настоящим. Проще всего было считать его последним. Но тогда что это говорило о ней самой? Ведь так часто она ловила себя на том, что соглашается с ним. Он неустанно поддевал её, иногда даже с оттенком личной злобы, которую она не могла понять. Всё это не имело объяснения. И всё же после их острых перепалок в памяти ей иной раз вспоминались слова Кэтлин Калверт — о том, как мальчишки дёргают девочек за косички. С какой стати Ретт навевал ей именно эту картинку? Мальчишки, косички… Что там говорила Кэтлин? Это было так давно, им не было и двенадцати… Она напряглась, пытаясь вспомнить, и, в конце концов, махнула рукой. Да какая разница? Она не могла понять, почему её мозг связывал вечные насмешки Ретта с мальчишками, дёргающих девочек за косички. Если бы она обладала чуть большим жизненным опытом и хотя бы тенью склонности к самопознанию, причина стала бы для неё очевидной. Но юность и неопытность лишь удваивали её невежество — восемнадцати лет явно не хватало, чтобы разгадать загадку по имени Ретт Батлер. Вместо этого она довольствовалась мыслью: каковы бы ни были его причины и побуждения — ничего хорошего за ними не стояло. «Мне кажется, мы разговариваем весь день напролет: разговаривать для нас — значит думать вслух, только с большей живостью и удовольствием. Я всецело полагаюсь на него, он всецело верит мне. Мы идеально подходим друг другу по характеру, и это рождает совершеннейшую гармонию…» Мелани с изумлением обнаружила слёзы в глазах, дочитывая последнюю главу романа. Как же глупо это должно было выглядеть — особенно перед бедной её невесткой, потерявшей своего дорогого, милого Чарльза меньше двух лет назад! Мелани казалось, что, как бы сильна ни была Скарлетт, глубоко внутри её должна разрывать эта история о потерянной и обретённой любви. Даже сейчас, глянув на лицо Скарлетт, она видела в нём физическую боль. Она предлагала вместо этого читать «Повесть о двух городах», чтобы уберечь Скарлетт от любовной истории, слишком рано для вдовы… Но едва упомянула сюжет, Скарлетт категорически отказалась. Какая же добрая у Мелани невестка, раз позволила ей поделиться славным творением Шарлотты Бронте с остальными. Ведь она так любила этот роман… Идеально подходим друг другу по характеру, и это рождает совершеннейшую гармонию. Разве можно было найти более точное описание её брака? Она не обманывала себя: любовь между ними не была такой же страстной и романтической, как у мистера Рочестера и Джейн. Нет, конечно же, нет. Их ухаживание было сдержанным, больше основанным на долге и чести, чем на романтике. Но даже при своей наивности Мелани Уилкс знала: их чувства с мужем родились из общего стремления к возвышенному, святому, прекрасному — к тишине, миру и покою. Эшли был благороден и чист душой, и она всей душой желала, чтобы война закончилась. Ведь война противоречила всему, во что верил её муж. Её муж знал — это пустая трата жизней и путь к поражению. И если бы его слов было недостаточно, то бесконечные часы в госпитале, среди раненых и умирающих, убедили бы её окончательно. И всё же она находила в «Джейн Эйр» частицу себя — особенно в самой героине. Она снова подняла глаза от книги и посмотрела на человека, сидевшего напротив Скарлетт, — того самого, кто и попросил её читать. Он слушал её очень внимательно, но, как бы учтив и галантен он ни был с ней, она заметила: его взгляд то и дело скользил к её невестке. Капитан Батлер, чувствовала она, был очень похож на мистера Рочестера. Её давнее убеждение, что он пережил страшное разбитое сердце в юности — именно оно сделало его циником, — лишь окрепло после «Джейн Эйр». Вот он — джентльмен, воспитанный, но изгнанный из собственного дома судьбой и недоразумениями, израненный любовью, ставший осторожным и ожесточённым. Ему нужна была лишь достойная женщина, чтобы любить и быть любимым… Она была уверена: капитан Батлер способен на настоящую, глубокую и страстную любовь. И лишь её врождённая скромность мешала признаться самой себе в том, что сердце подсказывало ей каждый раз, когда она видела капитана: он нашёл такую женщину, но — несчастье! — эта женщина была разбитая горем вдова, ещё не готовая любить. «Разбитая горем вдова» в этот момент широко зевнула, думая, что это прошло незамеченным. Но её «несчастный воздыхатель» заметил. Мелани вряд ли смогла бы поверить в то, что творилось сейчас в мыслях этих двоих, будь она в них посвящена. «…В эту минуту он вновь возблагодарил Бога, карающего, но и милосердного …» В целом слушатели внимали продолжение истории с интересом. Питтипэт, правда, была откровенно шокирована некоторыми подробностями выходок Рочестера в середине книги, но эпилог оказался достаточно поучительным, чтобы не довести её до обморока. Уэйд подполз к Ретту и был вознаграждён за свои старания — уселся к тому на колени, уютно устроившись слушать мелодичный голос Мелани, пусть и не понимая слов. Не зная, чем занять себя, Скарлетт заставила себя слушать Мелани. Это хотя бы отвлекало от мысли о том, что Ретт держит её сына на руках куда увереннее, чем она сама. Её материнство было одной из немногих тем, которых он ещё не касался прямо, но она знала: он выносит свои суждения и в какой-то момент непременно их озвучит. Если не сейчас — то позже. Она даже видела, как это будет выглядеть: (и маленький, виноватый голос внутри напоминал ей, что она проводит с Уэйдом мало времени и ещё меньше уделяет ему внимания — и голос этот звучал подозрительно похоже на её матери), он использует её холодность к Чарльзу как оружие, чтобы поставить под сомнение её материнство. «Мой Господин, — пишет он, — предупредил меня. Ежедневно Он возвещает все яснее: «Ей, гряду скоро!» — и ежечасно все более жаждуще я отзываюсь: «Аминь. Ей гряди, Господи Иисусе!»» Слова «Конец» не могли прозвучать из уст Мелани скорее — так думала Скарлетт, нехотя присоединяясь к аплодисментам Ретта и Питти. Может, теперь Мелани бросит эту затею с чтением романов — увидит, сколько времени заняла одна только книга. — Какая чудесная история, миссис Уилкс, — ровно та, какой я её помнил. А знакомы ли вы с произведениями других сестёр Бронте? — О да, капитан Батлер, — покраснела Мелани. — Мистер Теккерей так любит книги мисс Бронте… по крайней мере, так говорит мой муж… Я читала «Грозовой перевал» в прошлом году. — А вы, миссис Гамильтон? Читали «Грозовой перевал»? В глазах Ретта вспыхнули искорки смеха, а Скарлетт сделала вид, что ей это совершенно безразлично. Больше всего на свете ей хотелось бы обличить его в этой издёвке и заставить хоть раз отреагировать по-настоящему. Но этот день был явно не тот. И потому оставалось одно — играть роль холодной леди и тайком представлять, как его переезжает поезд. — Разумеется, нет, капитан Батлер. — Вероятно, вы посвящаете своё время книгам куда более возвышенным… Но уверен, романы вам бы понравились, если бы вы дали им шанс. Я думаю, «Грозовой перевал» пришёлся бы вам весьма по душе, — сказал он учтиво. И бесстыдно добавил: — Я думаю, вы даже нашли бы в нём нечто общее с героиней. Лично я узнал в Хитклифе самого себя. Он насмехался над ней — она знала это! Голос звучал совершенно ровно, но взгляд и сам факт, что он говорил о вещах, о которых она ничего не знала, ясно выдавали насмешку. Это была его привычка — шутить для себя самого, без свидетелей. Она не понимала намёка, но чувствовала: за ним скрывалась издёвка. Он смотрел на неё с выражением одновременно ожидающим и тщательно скрытым. Но Мелани, конечно, поняла — знала же книгу. И Скарлетт поразило, что в карих глазах её невестки промелькнула жалость к Ретту. Тот тут же отвёл взгляд и надел своё обычное безразлично-вежливое лицо. Мир вновь встал на место. Ещё один миг жизни Скарлетт О’Хары прошёл мимо — миг, который мог бы значить что-то. Но она не стала на нём задерживаться. Зачем? Всё равно его не разгадать. В этот момент Уэйд громко зевнул. — Ах, Уэйд Хэмптон, мы совсем забыли уложить тебя на дневной сон, не так ли? — всполошилась Мелани и поднялась, чтобы отвести его наверх. Скарлетт остро ощутила, как дурно это выглядит — что тётя несёт ребёнка в постель, а не она. — Я сама, Мелли. Она решительно встала, подошла к Ретту, отодвинула Мелани и смело подняла сына с его колен. Её руки скользнули по его ноге, и она вдруг с жаром осознала, насколько её поступок был прямым, бесцеремонным и смелым. В это мгновение их взгляды встретились — и в его глазах она увидела тот голод, ту жадную осведомлённость, от которых её охватил древний, женский страх. Она не понимала его и не желала — но желание уйти от него стало почти непреодолимым. Она поспешно поднялась наверх с Уэйдом, красная как помидор. Непривычный к грубым движениям юной, легкомысленной матери, полуторагодовалый мальчик возмущённо вскрикнул, оказавшись в кроватке. — Тсс, Уэйд… Спи, слышишь? Будь он менее уставшим, он вряд ли бы уснул — настолько голос матери в детской был редкостью и не имел в себе ничего убаюкивающего. Но, проведя слишком долгое время без сна и вдоволь наползавшись на широких коленях капитана Батлера, он почти сразу погрузился в детскую дремоту. Скарлетт, непривычная к тому, чтобы сын её не раздражал, опустилась на стул и с облегчением слушала его ровное дыхание. Возвращаться вниз и «выслушивать» ей не хотелось — она знала, что вскоре Мелани и Питти разойдутся по своим комнатам, оставив её наедине с Реттом. А что-то в глубине живота подсказывало — сегодня лучше держаться от него подальше. Его настроение было ещё более воинственным, чем обычно, и она опасалась ссоры. Она решила остаться здесь ещё немного. Может, Питти и Мелани придумают для неё оправдание — скажут, что Скарлетт тоже легла, и тогда он уйдёт, заскучав. Даже обещанный подарок, о котором он намекнул, не заманил бы её обратно вниз. И всё же… где-то в душе она знала — он всё поймёт. Ретт поймёт, что она избегает его. И мысль о том, что он решит, будто влияет на её поведение, бесила её пуще всего. Она прямо видела его самодовольную ухмылку, слышала насмешку о собственной «трусости»… Одна только мысль об этом подняла её с места, и вмиг она уже спускалась по лестнице. На ступенях она встретила Мелани и Питти, обе поднимались к себе — оказывается, Ретт «настоял на том, чтобы дождаться возвращения миссис Гамильтон, ведь он был уверен, что она непременно вернётся». — Мы оставили его с дядей Питером, Скарлетт, — пропищала тётушка Питтипэт, тревожно. Казалось, она тревожилась за обоих, но уж кто вызывал у неё больше беспокойства —Ретт или дядя Питер — сказать было решительно невозможно. Проклиная мягкосердечие Мелани и Питти, их вечную неспособность выставить его за дверь, она сперва попыталась изящно спускаться грациозно, но быстро потеряла терпение и остаток лестницы прошла решительным, почти воинственным шагом — прямо в комнату, где её совсем недавно постигло унижение. Скарлетт вошла в комнату. Она намеревалась изобразить вежливое безразличие, но эта идея рассыпалась в прах, стоило увидеть, как вольготно и нагло он развалился в кресле, и стало ясно: уходить он не собирается. До чего же он здесь обосновался как дома — Скарлетт и подумать бы не могла, что когда-нибудь будет чувствовать такое родство душ с дядей Питером, но взгляд, полный тонко завуалированного презрения, которым старик награждал Ретта, выражал её собственные чувства с предельной точностью. — Я думала, вы ушли, — бросила она холодно. И вдруг пожалела, что дядя Питер всё ещё в комнате — как хотелось высказать всё, что накипело. Сейчас она могла бы окончательно выставить его на посмешище, лишить всякой спеси… и никогда не простить. Но этот внезапный прилив ярости питался не столько её обидой за недавнюю выходку, сколько ещё не осознанным, первобытным притяжением к вызову, который он в себе нес. — Уйти, не попрощавшись с вами? Никогда. — Дядя Питер, мне кажется, тётушка Питти говорила, что вы ей для чего-то нужны. — Для чего, мисс Скарлетт? — Не знаю… что-нибудь, — отрезала она, не в силах выдумать правдоподобный предлог. — Овевать её, раз такая жара. И принесите стакан холодной воды, раз уж идёте. Питер проворчал что-то, ещё раз окинул Ретта взглядом и вышел в сторону кухни. В знак ли почтения к приличиям, в знак ли недоверия к Ретту — но дверь он оставил открытой нарочно. Скарлетт прошла через комнату к двери и, дойдя до неё, с силой захлопнула. Гулкий звук поразил её саму, и, досадуя на собственное бессилие владеть собой, Скарлетт развернулась — полная решимости обрушить на Ретта всё своё негодование с как можно большей достоинственной надменностью. Её встретил капитан, безмятежно разглядывающий экземпляр «Джейн Эйр». принадлежащий Мелани. Его чёрные, как уголь, глаза, дочитав строчку, поднялись и встретились с её взглядом — дерзко, вызывающе. Всё её намерение сдержать гнев растаяло в одно мгновение. — Уму непостижимо, какая у вас наглость! — Судя по вашему выражению лица, чтение миссис Уилкс вам не доставило удовольствия? Если его слова и не задели бы, то поднятые брови и насмешливая улыбка — уж точно. Остатки её наигранной сдержанности рассыпались, она сжала кулаки и двинулась к нему с явным намерением сцепиться. А Ретт, как нарочно, растянулся в кресле, изящно, почти лениво, с длинными вытянутыми ногами — и от этого ещё больше напоминал самодовольного кота. Скарлетт остановилась в нескольких шагах, вдруг почувствовав, что он опять выставляет её на посмешище. Зачем кипятиться, если другой не собирается ни пятиться, ни злиться в ответ? Вся её поза казалась детской — как у отца, бывало, в те редкие минуты, когда он сердился на мать: он бушевал, а Эллин с невозмутимым спокойствием обезоруживала его, и он злился уже не на неё, а на себя за свою вспышку. Так и сейчас — взгляд Ретта безмолвно спрашивал: «Ну, и зачем вы стоите здесь?» — прекрасно зная ответ. Она резко повернулась, бросая глазами по комнате, ища хоть какое-то оправдание своему стоянию. На глаза попались длинные спицы и отвратительно зелёная пряжа, которые Ретт сам принёс — она схватила их с буфета, где их оставила матрона, прежде чем покинуть комнату. — Будто вы не знали, что я ненавижу эти чтения! Вы солгали, что хотели дослушать книгу — вы её никогда и не читали. Вам же было просто смешно смотреть, как я мучаюсь! Она неловко плюхнулась на освободившийся диван Питти. А зачем притворяться изящной перед ним, если он только и делает, что вытаскивает наружу её худшие стороны и радуется этому? Она сердито ткнула спицей в моток — о вязании речь уже не шла. — Признаюсь, сияние ваших глаз, когда вы злитесь, сыграло некоторую роль в моём желании. Но я и вправду хотел дослушать. Вы бы и в лицо правду не распознали, Скарлетт. Что ж, тем лучше для меня, — добавил он загадочно. — Видите ли, я читал всех сестёр Бронте. — Вы — эту нелепую историю про дурочку-гувернантку? — она и представить себе не могла, чтобы такой мужчина читал книгу, которая нравится Мелли. — Зачем? — Мой отец не признаёт женщин-писательниц. Я стараюсь читаю каждую книгу, написанную женщиной, которые попадают мне в руки. Это было неожиданно, даже после всех месяцев знакомства. Он всегда умел удивлять её. Ретт нарочно бросал вызов всему, что принято. Скарлетт дивилась его дерзости — она не знала никого, кто бы так открыто нарушал правила общества и при этом наслаждался этим. В её душе боролись восхищение и зависть — и лёгкий страх. — И это, наверно, наименьшее из того, что не одобряет ваш отец, — сказала она нравоучительным тоном. Так могла говорить её мать — и все понимали бы искренность. Но из уст Скарлетт это прозвучало так неубедительно, что едва ли можно было назвать настоящим упрёком: в её голосе слышалось слишком явное нетерпение, потому что на самом деле её восхищали его скандальные выходки. Ей доставляло удовольствие слушать о его проделках так же, как и в тот первый раз, когда она увидела его в Двенадцати Дубах, — и сейчас она словно нарочно подзадоривала его рассказать ей больше. —Полагаю, вы правы, — коротко отозвался он. — Но вы слишком наивны, чтобы даже представить, сколько всего в моей жизни вызвало бы у отца негодование. Я мог бы написать об этом целую книгу. А раз уж мы о книгах… — он слегка потряс в руке «Джейн Эйр», — мне интересно, что вы сами думаете об этой? Он сменил тему так ловко, что она и не успела сообразить, зачем это ему. В их разговорах ей никогда не удавалось удержать нити в руках. — Об этой? — Да, о ней. Разве вы не слышали её всю? Пускай пропустили половину мимо ушей, но хоть что-то наверняка уловили. Потешьте меня. — А что тут вообще думать? Это всего лишь история про какую-то захудалую гувернантку, которая бросается на шею мужчине, у которого служит. — В памяти сразу всплыла янки-гувернантка семейства Калвертов, ставшая затем мачехой. — Я не понимаю, почему этот мистер Рочестер её любит — она показалась мне скучной, как стоячая вода. — Ах, как жаль, что вы не занимаетесь литературной критикой. Я бы позаботился о публикации, и ваши ученые рецензии на книги произвели бы фурор, — протянул он сухо, словно насмешливо. Казалось, он готов расхохотаться в любую секунду — он сам попросил ее высказать мнение, подумала она, глаза сверкнули, и она его высказала. Что же тут, черт возьми, смешного? — Значит, я так понимаю, вам не понравилась Джейн Эйр? Наверное, я слишком многого от вас ждал, когда мне пришло в голову, что вы могли бы увидеть в ее положении отражение собственного. Его взгляд пронзал её насквозь. Он явно вел к чему-то, она чувствовала нарастание в его голосе, тщательно подобранные и отточенные слова — подобные расспросы у него всегда завершались по-дьявольски метким замечанием, и она никогда не знала, с какой стороны ждать удара. — И чем же я похожа на неё? — спросила она, предпочтя самый прямой путь. Он несколько секунд наблюдал за ней в молчании, с видом притворной серьезности. Вдруг книга с хлопком захлопнулась, и губы его изогнулись в зловещей улыбке. — Да хотя бы тем, что вы обе — восемнадцатилетние девицы, тоскующие по женатым мужчинам. — У неё отвисла челюсть от такой дерзости. — Кстати, как поживает майор Уилкс? Миссис Уилкс что-то не упомянула. Эшли! Если уж откуда и следовало ждать, так именно отсюда. Всякий раз, когда она начинала думать, что Ретт Батлер забыл её тайну, он вспоминал о ней самым возмутительно унизительным образом. В любом другом мужчине подобное поведение показалось бы ей ревностью, но Ретт затрагивал эту тему редко и без особого повода, а знание того, что она открыто призналась в чувствах к почти женатому мужчине, забавляло его куда больше, чем задевало. Скарлетт решила, что самым достойным выходом будет промолчать, и так и сделала. Она знала: всё, что она скажет о Эшли вслух, он извратит и обернёт против неё. — Ну же, Скарлетт, не трусьте… Миссис Рочестер — простите, Миссис Уилкс — прячется на чердаке с Грейс Пул, — осклабился он, делая литературную отсылку почти зверским оскалом. — Так что говорите свободно. Вы ведь знаете, что такое ваша любовь? Она вздрогнула. Никогда ещё слово «любовь» не звучало с такой насмешкой. — Я не буду удостаивать такие вопросы ответом, капитан Батлер, — с трудом удержала она в голосе раздражение от того, что он так безжалостно высмеивал ее самые святые чувства. — Если вы не можете быть цивилизованным… — Так вы стыдитесь, Скарлетт? — резко перебил он. — Стыдитесь своей девичьей влюблённости в женатого мужчину? — Его лицо потемнело, голос стал жёстким. — А зря. Не думаю, что вы вообще способны на стыд. Но даже если вдруг — не стоит. Вы не первая и не последняя, кто хочет невозможного. Его глаза, прикованные к ее, странно блеснули на миг — так быстро, что она решила: ей показалось. — И, смею вас заверить, вы будете далеко не последняя. Эти странные слова выбили её из равновесия. Так сильно, что она даже не стала отрицать свою любовь к Эшли, как делала обычно. Стыдится ли она? Конечно, нет! Её чувство чисто, возвышенно. В этом нет греха. Нет… или есть? — тихо шептал материнский голос. Любить женатого мужчину неправильно. И всё же — в словах Ретта была правда. Как всегда. Скарлетт поразили эти странные вопросы — настолько, что она даже не стала, как обычно, отрицать свою любовь к Эшли. Она стыдится? Конечно же, нет. Их с Эшли любовь была чистой, святой. Тут нечего было стыдиться, твердила она себе, хотя мягкий материнский голос Эллин нашептывал другое: любить женатого мужчину — грех, это чувство неправедно. И все же слова Ретта имели смысл — как всегда. Его лёгкое покашливание вернуло её в реальность. — Довольно о превратностях человеческой натуры, Скарлетт. Я всё же хочу услышать, что вы думаете о книге. Каким бы рискованным ни было его общество, Ретт всегда будоражил её ум, и ради этого стоило оставаться рядом. С ним можно было снова и злиться, и смеяться — даже если это был такой моральный негодяй, как Ретт Батлер. Базар в Атланте показался ей первым глотком свежего воздуха после целого года, проведенного в сундуке, — год брака, вдовства и беременности. Она не хотела, чтобы Ретт уходил. Он ещё не дошёл до той грани, когда его следовало бы выставить. — Я ведь уже сказала вам, разве нет? — А как же мистер Рочестер? Какие впечатления произвёл на ваши нежные чувства такой герой? Рочестер — главный герой истории — каким она его увидела? Представление Скарлетт о том, каким должен быть герой, началось и закончилось на Эшли в тот день, когда он вернулся из своей европейской поездки. По правде говоря, она не знала, что думать о таком мрачном, грубом, властном герое, как тот, о котором читала Мелани. Она была столь же удивлена, как и Джейн, когда Рочестер признался в любви и сделал предложение — казалось, что он воспринимал гувернантку… ну, Скарлетт не могла понять, где он прятал всю эту любовь. Сама мысль о том, что можно удивиться предложению мужчины, казалась ей просто нелепой. — Он был ужасно груб и резок. — Ах, вы не знакомы с Романтизмом, Скарлетт? — слово будто где-то мелькало в школьных уроках, но давно забылось. — Нет, вы бы и байронического героя не узнали, если бы он сидел прямо напротив вас. В его словах сквозила какая-то скрытая ирония. — Полагаю, вот кто такой этот мистер Рочестер, — фыркнула она, раздражённая собственной неосведомлённостью в этом вопросе. — Разумеется, да, он прекрасный тому пример. Байрон написал «Манфреда» — историю человека, преследуемого виной, который вызывает духов, пытаясь избавиться от неё при помощи магии. —он усмехнулся. — И, конечно же, в основе всех его бед — женщина. Герои Байрона примечательны тем, что не подчиняются высшим силам — они по натуре своей бунтари. Считается, что Шарлотта Бронте писала образ Рочестера, имея в виду именно Байрона. — Благодарю за урок литературы, — холодно бросила она. — Всегда пожалуйста. Мне приятно заниматься вашим образованием. У вас такие чудовищные пробелы в знаниях, что это становится настоящим подвигом. Голос его был лёгок, но сверху лежала толстая корка снисходительности. — А что насчёт Сент-Джона Риверса, священника? Уж описание его, должно быть, заставило трепетать ваше девичье сердце. Скарлетт не понимала, к чему ведёт вся эта псевдо-лекция. То ли он пытался выманить у неё признание, то ли и впрямь Ретт развлекался её невежеством и детскими ответами. Но ни на миг она не поверила, что его и вправду интересует её мнение о романе. В конце концов, какой мужчина стал бы подобным интересоваться? — Если вы надеетесь услышать от меня какую-нибудь глупость, у вас ничего не выйдет. — «А! Вы были очень сдержаны, очень осторожны и очень разумны…» — процитировал он из тома у себя на коленях, совершенно непонятно зачем. Прежде чем она успела спросить, что он имеет в виду, Ретт начал внимательно перелистывать «Джейн Эйр», ища какой-то определённый отрывок — лёгкость, с которой он его нашёл, говорила о том, что он знал книгу куда лучше, чем показывал вначале. — А вот и оно. Уверен, вам понравится этот кусок при повторном прочтении: «Он был молод (лет двадцати восьми — тридцати) высок, строен, а его лицо просто приковывало взгляд. Оно было истинно греческим — правильные черты, прямой классический нос, афинский лоб и подбородок. Очень редко видишь английское лицо, столь близкое античным образцам.» Он щёлкнул книгой с показным жестом. — Ну разве это не похоже на вашего Адониса? — Внешне, пожалуй, можно найти сходство, — вспомнила Скарлетт того самого проповедника, но тот был холодным надменным сухарём, совсем не похожим на её дорогого Эшли! — Кроме того, Эшли вовсе на него не похож. — Au contraire, миссис Гамильтон, — напротив, внутренне они, пожалуй, похожи даже больше, чем внешне. Подумайте: Сент-Джон Риверс отказывается жениться на молодой красивой девушке, к которой тянется, потому что знает — она станет ему плохой женой, не впишется в его жизненные планы. Если мне не изменяет память, именно по этой причине мистер Уилкс — э-э — и возразил против ваших слов тогда, в Двенадцати Дубах. — Чёрт бы побрал вашу память! Мысль о том, что она могла не подойти Эшли… Нет, это неправда! Она была бы лучшей хозяйкой, которую когда-либо видели в Двенадцати дубах! Эшли не женился на ней потому, что… ну, потому что его отец хотел, чтобы он взял в жёны Мелани. Эшли, в отличие от Ретта, был достаточно благороден, чтобы исполнить волю отца. И хотя её злило его предположение, будто она и Эшли «не подходят» друг другу, это заслоняло от неё тот факт, что она сама вопиюще ослушалась воли своей матери — точно так же, как Ретт, с тех пор как они встретились вновь. Вместо того чтобы признать это, её мысли заполнили доказательства его низости. Страх спугнуть Питтипэт или Мелани удержал её от крика, требующего выгнать его из дома. Её сегодняшние инстинкты оказались верными — за этой видимостью учтивости скрывалось злое желание ранить её. Почему он бывал особенно жесток именно в отношении её любви к Эшли, она не знала и никогда об этом не задумывалась. — Разумеется, Эшли Уилкс преклоняется перед алтарём чести, а не Бога, но для вас это, в сущности, одно и то же. Скарлетт так тряслась от гнева, что она почти теряла способность выместить её хоть в какой-то поток оскорбительных слов. Он заметил выражение её глаз и быстро вынул из кармана пиджака небольшой свёрток в розово-золотой бумаге. — Я, в отличие от него, поклоняюсь алтарю женской красоты и преподношу вам это скромное подношение, — с напускной торжественностью он взмахнул рукой и вложил маленький пакетик в её изящные пальцы. Вместо того чтобы закричать на него, она с жадностью разорвала красивую бумагу, даже не притворившись, будто не собирается принять подарок. — Дарю его в надежде усмирить вулкан, готовый извергнуться, — добавил он иронично. Волшебство подарка, приправленного лестью, мгновенно стерло из её памяти весь гнев. Она даже не заметила, что Ретт всегда приберегал дары до подходящего момента, умело отвлекая ими её от самых раздражающих слов и тем самым продлевая своё пребывание в доме, не рискуя быть вышвырнутым силой. Серебряный гребень в виде розы, инкрустированный филигранью, который она держала в руках, был слишком прекрасен, чтобы её скромные словесные способности могли описать его должным образом, — но она знала одно: видела и желала его. С жадностью вытащила гребень из изящной коробочки (которая сама по себе стоила дорого — красное дерево с отделкой из слоновой кости, чего она, в своём нетерпении, вовсе не заметила) и упивалась его красотой. Она ожидала подарка — но не такого изысканного! В своём ненасытном восхищении этой безделушкой для волос она не заметила зеркальное отражение напротив — взгляд Ретта, скользящий по её губам, лицу и шее с той же эгоистичной жадностью, какую столь явно проявляла она сама. В отличие от Ретта, Скарлетт же выглядела умиротворённой — подарок утолил её голод по красоте и вниманию. Чего жаждал Ретт… оставалось лишь догадываться. Она подняла глаза — и увидела на его лице то же безразлично-насмешливое выражение, что всегда. — О, Ретт, он чудесен! Миссис Гамильтон вспорхнула к зеркалу с изяществом и достоинством вдовствующей кошки. — Когда я увидел его, я подумал о вас — прекрасный цветок, готовый к срыву… но, увы! — он притворно вздохнул. — Шипы. Она бросила на него самый уничтожающий взгляд, на какой только была способна, и с нетерпением украсила волосы изящным серебряным творением. Как чудесно оно смотрелось — как прекрасно серебро сияло в её тёмных волосах! В голове уже выстраивались прически, к которым оно подошло бы. Ретт придёт на ужин, она наденет его подарок, а он сделает комплимент, будто и не он сам его подарил. Ретт часто становился её соучастником в мелких обманах — он был единственным человеком, которого она знала, кто умел лгать так же искусно, как она сама, и при этом получал удовольствие от её жалких выдумок ради приличия. Когда она объясняла ему, что откровенная ложь вызвана лишь раздражением от обмороков Питтипэт, продолжающихся часами всякий раз, когда та слышала об очередном щедром подарке Ретта, он называл это её «инстинктом самосохранения» и аплодировал. Мелани подозревала, что подарки исходили от Ретта, но была слишком робкой и глуповатой, чтобы сказать что-то или усомниться в словах золовки. Тем лучше для Скарлетт. Она кокетливо закружилась. — Ну как, идёт? — Могу я принять этот вопрос как знак того, что я прощён? — спросил он. — Или мне придётся в следующий раз принести подходящие серьги? Её глаза загорелись при мысли о серьгах в форме серебряных роз, но она не выдала жгучее «Да, да, да!», что кричало у неё в голове. — Я спросила, как это смотрится, капитан Батлер. На этот раз ваше мнение действительно интересно. Он рассмеялся в голос над её обиженным тоном. — Этот гребень восхитителен, в чём вы сами прекрасно уверены, тщеславная вы особа, — он приподнял бровь. — Но вы ведь не собираетесь просто так принять мой грубый и самонадеянный подарок, Скарлетт? Обычно вы хотя бы делаете вид, что обдумываете его пятнадцать секунд, взвешивая моральные последствия, прежде чем его принять. — Нет ничего дурного в том, чтобы принять миленький гребешок от вас, если вы вели себя отвратительно. Это моё право, — оправдалась она с достоинством, совсем не соответствовавшим шаткости её аргумента. — Если вас успокоит мысль, что я сначала вас разозлю, а потом дарю подарки, — я готов делать так всегда, — торжественно пообещал он. — Но, Ретт, — предсказуемо сказала она, — вы правда не должны больше приносить такие вещи. — Ах, как по часам. Я напоминаю вам о долге перед вашей превознесённой и святой матерью, а вы твердите то, что должны говорить. Она раздражённо вынула украшение из волос и захлопнула крышку коробочки. — Вы не знали мою мать, так что не говорите о ней, — резко ответила она, скорее по рефлексу защиты. Ретт неожиданно склонил голову — это было самым близким к извинению жестом, который она когда-либо видела от него. — Вы правы, пожалуй. Мне так и не довелось встретить её, хотя ваш отец упоминал её несколько раз, когда приходил отчитывать меня, — он улыбнулся воспоминанию. — Она производит впечатление прекрасной дамы. — Она именно такая, — гордо и коротко ответила Скарлетт. — Но звучит так, будто она вовсе не похожа на вас, Скарлетт. Я не понимаю, зачем вы так стараетесь быть тем, кем не являетесь. Стоит ли это того? Вопрос прозвучал легко, почти небрежно, будто ему самому ответ был безразличен и задан лишь из праздного любопытства. Но намёк на то, что она в корне отличается от Эллин, задел её. Скарлетт знала, что однажды сама станет такой же «великой леди», как Эллин. Только этот день всегда был завтра. — Кем бы вы хотели видеть меня, Ретт? Такой, как вы? Вечно слоняющейся без дела и окружённой дурными слухами? — она резко указала на ненавистную книгу. — Знаете, что я только что поняла? Вы — как тот человек из книги: подлый негодяй, забывший, что такое цивилизация, потому что слишком долго был среди дурных людей, и которому наплевать на всех, кроме себя. — Я похож на Рочестера? — удивлённо спросил он. — Значит, вы хотите сказать, что всё, что мне нужно, — это любовь доброй и нравственной женщины, чтобы вырвать меня из моих порочных привычек? Интересная точка зрения — наивная, но интересная. Вы никогда не перестаёте удивлять меня своей однобокостью, Скарлетт. — Думаю, нужно нечто гораздо большее, чем мышиная гувернантка, чтобы сделать из вас джентльмена, — раздражённо огрызнулась она. — Тут вы правы. Я из тех мужчин, кто становится меньше джентльменом, когда рядом женщины, а не наоборот. Уж неужели вы не слышали сплетни Атланты, где меня дружно объявляют моральным развратником? — Я не придаю значения пустым сплетням. — Нет, вы предпочитаете их распространять, а если слышите, то верите каждому слову, каким бы нелепым оно ни было. — Вы сами говорили, что о ваших злодеяниях можно целую книгу написать. Я лишь принимаю ваши слова за чистую правду. — Устав от препирательств и раздражённая тем, что не могла его перехитрить, Скарлетт снова принялась прихорашиваться у зеркала. Её достаточно измучили придирки Ретта на сегодня — поддерживать его веселье было утомительным занятием. Но вознаграждение… Скарлетт улыбнулась, глядя на новый филигранный гребень. Вознаграждение того стоило. — Думаю, ничто из того, что я делал, не сравнится с тем, чтобы пытаться жениться, имея ещё живую супругу. Вот это был секрет! Я был поражён его способностью хранить его, — сказал Ретт, поднимаясь с кресла, словно почувствовав, что благодарность за подарок уже испаряется. — Как думаете, это возможно? — рассеянно спросила Скарлетт. Она задумывалась об этом, пока Мелани читала книгу: а вдруг, как и Рочестер, Эшли скрывал от всех свою глубокую любовь? — Что именно? — Хранить такой секрет? — Какой именно? — Ну… вы знаете, — она смутилась. — Скрывать брак или… или любовь. Ретт взял шляпу, задумчиво обдумывая вопрос. — Думаю ли я, что мужчина может так жаждать женщину, что готов солгать даже о своём браке, лишь бы завоевать её? Думаю ли я, что мужчина может так искусно скрывать свою любовь к женщине, что даже она сама этого не заметит? Он внимательно изучал её озадаченное выражение, словно ждал, что наконец дойдёт. Она уставилась на него. Долгая пауза. И вдруг его серьёзное лицо расплылось в улыбке. — Не знаю. Если я когда-нибудь окажусь настолько глуп, чтобы влюбиться, я вам скажу. Скарлетт всплеснула руками — типичный Ретт! Театрально закатив глаза, она плюхнулась обратно на диван. Пока он надевал пальто, он подхватил «Джейн Эйр» и бросил её ей. Скарлетт с удивлением поймала книгу. — Вот. Меня впечатляет, как глубоки становятся ваши мысли после знакомства с серьёзной литературой. Вам стоит читать чаще. — А вам, Ретт Батлер, стоит почитать книгу о хороших манерах, потому что у вас их нет! — Может, в следующий раз я принесу вам роман вместо обещанных серёг. — Лучше не смейте, если хотите, чтобы я вас ещё когда-нибудь принимала, Ретт Батлер! Она всё ещё слышала его смех, когда дверь захлопнулась.