Цвет его одержимости

Фрэнк на самом деле не хотел никуда идти сегодня. Правда. Погода в Нью‑Йорке портится с наступлением осени, и даже если Фрэнк любил это время года, выходить из тёплой квартиры он совсем не хотел, особенно с его ужасным иммунитетом. Но сегодня утром в его квартиру ввалилась сияющая Джамия Нестор. Улыбаясь своей лучезарной улыбкой, она ткнула сорванную откуда‑то яркую афишу Фрэнку в сонное лицо и тараторила что‑то о выставке картин. «Мы должны сходить туда, там будет куча крутых художников из Европы, ты понимаешь это?!» — пищала от радости девушка так громко, что у парня заболела голова. Фрэнк никогда не замечал у Джамии какого‑то одержимого интереса к искусству, но Нестор так сильно хотела туда попасть, что ему пришлось пересилить себя и согласиться. Всё-таки она его лучшая подруга. Нью‑Йорк был затянут серой, словно выцветшей, пеленой. Небо — низкое, свинцовое — угрожающе нависало над небоскрёбами, стирая их острые контуры. Холодный ветер, пропитанный сыростью, пронизывал до костей, гоняя по улицам опавшие листья — бурый, рыжий, коричневый вихрь, закручивающийся вокруг ног прохожих. Мелкий, противный дождь моросил уже который час, превращая асфальт в блестящую, скользкую поверхность, отражающую тёмные облака. Люди с раскрытыми зонтами бежали по своим делам, не обращая ни на что внимания; повсюду слышался гул проезжающих машин, наезжающих на образовавшиеся лужи и разбрызгивающих воду в стороны. Жизнь в каменных джунглях кипела с самого утра, и это нисколько не поднимало настроения невыспавшемуся Фрэнку. Он шёл вместе с подругой по улице, глядя под ноги и задумавшись. Наступая в грязные лужи, он чувствовал, как его потрёпанные кеды впитывают влагу, и понимал, что это, скорее всего, обернётся для него повышенной температурой и кашлем на ближайшие две недели. Засунув руки поглубже в карманы толстовки, Фрэнк пожалел о том, что оделся слишком легко. Надетый на голову капюшон почти не защищал от промозглого ветра, отчего затылок у парня покрывался мурашками, а короткие волосы вставали дыбом. Идя дальше, он почувствовал тёплое прикосновение чьей‑то руки и вздрогнул. Повернувшись, он увидел идущую рядом Джамию. — Что? — опомнился он, повернув голову к подруге и вопросительно глядя на неё. Видимо, девушка что‑то говорила, но он был слишком занят, рассматривая мокрый асфальт под ногами. Нестор громко выдохнула и, слегка улыбнувшись, поправила спадающую на глаза челку, лукаво глянув на друга. — Ты снова просидел всю ночь за гитарой? — спросила она, разглядывая бледное, ещё не проснувшееся лицо парня. Этот вопрос можно было даже не задавать — достаточно было взглянуть на тёмные круги под глазами музыканта и на его небритую пару дней щетину. И ответ бы не заставил себя долго ждать. Фрэнк фыркнул и остановился вместе с Нестор перед светофором. Парень надавил на глаза большими и указательными пальцами, массируя их, чтобы слегка взбодриться. — Мне ведь как‑то нужно готовиться к зачёту, — сказал Фрэнк, перекатываясь с носка на пятку и глядя на обратный отсчёт светофора, горящий красным. — Тем более ночью на меня снизошло вдохновение, и я даже накидал парочку новых строчек. Двадцать, девятнадцать, восемнадцать… Нестор цокнула языком и закатила глаза. Пятнадцать, четырнадцать, тринадцать… Фрэнк слабо улыбнулся в ответ на её реакцию, но тут же на него нашёл зевок, который он отчаянно пытался подавить; это не осталось без внимания подруги. Ему очень не помешал бы сейчас кофе. Или полноценный сон. Девять, восемь, семь… — Ты всё равно никогда не даёшь мне послушать свои песни, — сказала Джамия, приподняв бровь и улыбаясь уголком губ. Шесть, пять… — Тебе же они вроде не нравятся? — хитро улыбнулся Фрэнк, прищурив глаза и глянув на девушку. Он прекрасно помнил тот день, когда впервые дал Джамии послушать свои демки со времён старшей школы. «Это очень… своеобразно», — протянула Джамия, не зная, как выразить свои эмоции, снимая наушники, из которых доносились гитарные риффы и надрывный крик. Три, два… — А тебе же вроде не нравится современное искусство? — спросила Нестор в момент, когда красный свет светофора сменился зелёным, и толпа двинулась через дорогу. Фрэнк шел по «зебре», ловко лавируя между прохожими, плетясь за группой зевак. Он потерял из виду подругу — остался только её яркий зонтик, цветная точка в этой серой картине. Айеро шёл за ним и оказался на другой стороне, где уже стояла Джамия. Они продолжили разговор: — Да и я не понимаю, зачем мы туда идём, — выдохнул Фрэнк, оборачиваясь. — С каких пор ты этим увлеклась? Никогда не замечал за тобой интереса к «высокому». — Он нахмурился, выделяя последнее слово. «Толстосумы ходят на выставки, чтобы потешить своё раздутое эго и посмотреть на краски, нелепо размазанные по холсту. Богатым доступны развлечения поинтереснее», — думал Айеро, морща лоб. Люди совсем обесценили понятие «высокое». — Ну, знаешь, я подумала, что стоит стать более разносторонним человеком и разнообразить свои студенческие дни, — говорила Джамия, жестикулируя одной рукой, в то время как другая держала ручку фиолетового зонтика. — Тем более я прекрасно помню, с каким огнем в глазах ты отвечал на «вопросы об искусстве». Тебя было просто не заткнуть, — хихикнула она, глядя на то, как Фрэнк закатил глаза, нахмурив брови сильнее, а на его бледных щеках появились еле заметные красные пятна. Может, Фрэнк и презирал современное видение художников, но то, что творили люди раньше, его по-настоящему поражало. Чего только стоит архитектура готики или скульптура античности — шедевры, созданные простыми смертными, не иначе. "Джоконда" Леонардо да Винчи — загадка, завораживающая своей таинственностью, мастерством игры света и тени и невероятной глубиной взгляда. Легкая и таинственная улыбка, которую видел каждый, но даже половина из них не знает, что за ней кроется. А "Сикстинская капелла" Микеланджело? Фрески на потолке возвышаются над зрителем, погружающим его в мир божественного величия, вечной борьбы добра и зла — что может сравниться с этим по силе воздействия? И, конечно, нельзя забывать Рембрандта. Его картина «Даная» — это не просто изображение обнаженной женщины, а целая гамма чувств, от восторга до страха, от нежности до тревоги, переданная с такой психологической глубиной, что заставляет сопереживать героине на протяжении веков. Все это так завораживало Айеро и даже вдохновляло: ему было сложно осознавать, что для того, чтобы передать историю через века, человек научился пользоваться кистью и красками. Они воздвигали невероятной красоты храмы и завораживающей высоты скульптуры. Фрэнк раздраженно выдохнул, проводя рукой по коротким каштановым волосам под капюшоном и вдыхая побольше воздуха в легкие. — Потому что работы прошлого — это не просто творения, это душа художника, это он сам, — вспылил Фрэнк, жестикулируя руками. — Люди вкладывали все свои жизненные силы, они полностью отдавались своей работе, которую могли создавать всю свою жизнь. Это чувствуется в каждом мазке кисти, в каждом изгибе мрамора. В этом и заключается та красота, что неподвластна времени: каждая деталь таит в себе особую загадку. — Фрэнк слегка улыбнулся, скрестив руки на груди и глядя на серые тучи. Но в следующее мгновение его изогнутые брови начали хмуриться, а улыбка исчезла. — Сейчас такого нет. Люди перестали ценить красоту; в ней больше нет… души. Все, блять, по линейке! — с раздражением выплюнул Айеро, скрестив руки на груди. Фрэнк ни на шутку распылился, ему даже стало жарко от того, с какой страстью и огнем в глазах он рассуждал на эту тему. Его бледное лицо покраснело, а губы сложились в кривоватую улыбку. Айеро мог бы и дальше расхваливать эпоху Возрождения и не только, если бы не услышал тихий смешок рядом идущей Джамии. Ее, видимо, забавлял вид друга или то, что со времен школы ничего не изменилось, и гитариста действительно было не заткнуть, когда дело доходило до его увлечений. Парень посмотрел на нее, после чего перестал улыбаться, нахмурился, лишь фыркнул и, по-дружески толкнув девушку в бок, покачал головой. — Забудь, туда, куда мы идем, не будет ничего, что заставит меня изменить свое мнение. — Айеро улыбнулся, заглядывая в темные глаза Нестор. — Может, в этот раз тебе удастся найти что-то стоящее твоего внимания, — проговорила Джамия, заставляя Энтони задуматься на мгновение. Затем он встряхнул головой и перешел на другую тему.

***

Пространство галереи напоминало не столько выставочный зал, сколько лабораторию безумия, где реальность растворялась в хаосе форм. Белые стены, обычно предназначенные для подчеркивания красоты полотен, здесь казались лишь безликим фоном, на котором разворачивалась странная, завораживающая драма. Картины висели неровно, словно случайно брошенные на стены: некоторые — под неожиданным углом, другие — наполовину скрыты за ширмами из грубого холста. Цвета были вызывающими, резкими, бьющими в глаза и вызывающими рябь: кислотный желтый, кричащий розовый, глубокий, почти черный индиго. На одном полотне — размазанные, невнятные фигуры, напоминающие тени или призраков, на другом — геометрические абстракции, холодные и безэмоциональные. Воздух был пропитан запахом свежего холста, краски и легкой, почти неуловимой ноткой беспокойства. Посетители в деловой одежде медленно перемещались между экспонатами, наклоняя головы и шепча что-то друг другу, пытаясь понять — и понять ли вообще — то, что пытался сказать художник. Фрэнк шагал по блестящему белому полу, звук его шагов растворялся в наигранном смехе какой-то дамы, держащей в руках бокал с шампанским, находясь в обществе крупных седых мужчин. Айеро с презрением наблюдал за ними, проходя мимо одних работ за другими. Джамия осталась в другом зале, рассматривая оставшиеся картины, на которые они с гитаристом не обратили должного внимания. Юноша пытался присмотреться к одной из картин, почувствовать какие-то эмоции или хотя бы заинтересоваться тем, что было изображено. Но, находясь здесь, он чувствовал лишь разочарование. Его глаза болели от яркого света и вырвиглазных цветов. Парень слонялся из стороны в сторону, проходя мимо, как ему казалось, разнообразных картин: вот в центре картины силуэт из пересекающихся линий, а вот уже такой же силуэт, но из пятен различных цветов. «Скукота, пошлость и только…», — думал про себя Фрэнк, устало вздыхая. Энтони подошел к последней картине в этом зале, в которой он еще не успел разочароваться. Посмотрев на нее, его изогнутые брови резко поднялись, а глаза чуть прищурились. Она была не такой, как все. Огромный холст не был покрыт яркими и разнообразными красками; на нем было всего два цвета — кровавый красный и глубокий черный, в котором можно было увидеть собственное отражение. Кромешная чернота занимала почти все пространство работы, а только небольшой силуэт согнутого человека был окрашен в красный. Здесь почти ничего не было от современного искусства, что очень удивило Фрэнка. Силуэт казался слишком незначительным, но его цвет кричал, буквально молил о том, чтобы его заметили. Сжав губы, Фрэнк нахмурился и опустил взгляд на табличку, висевшую около картины.

Д. А. Уэй | 2009

———————————————

«НАДЕЖДА»

США, Нью-Йорк

Музыкант долго всматривался в название картины, но, фыркнув, снова перевел взгляд на нее, зависнув. — Выглядит совсем не жизнерадостно, правда? — послышался чужой голос справа, и Фрэнк вздрогнул, резко поворачивая голову. Около него стоял молодой парень, чуть выше его, также смотрящий на картину. Кроваво-красные волосы закрывали половину лица; был виден лишь острый нос с небольшой родинкой на кончике и зеленые глаза с густыми пышными ресницами. Кожа незнакомца выглядела мертвенно-бледной из-за света, и казалось, будто его волосы горят на фоне белых стен. На нем была потрепанная временем черная кожаная куртка, под которой виднелась растянутая серая майка, перепачканная краской. Узкие джинсы обтягивали довольно худые ноги, а высокие сапоги доходили до колен. Фрэнк слегка опешил, рассматривая парня. Тот выглядел… выделяющимся на фоне других гостей галереи. Он не вписывался в правила, и, похоже, это его нисколько не смущало. Айеро отвел взгляд от красноволосого и снова посмотрел на картину. От красного силуэта перед глазами начали плясать черные точки, и, потерев глаза, гитарист пару раз моргнул, скрестив руки на груди. — Довольно банально изображать надежду таким образом, — тихо сказал Фрэнк, бегая глазами по холсту. Он услышал тихий смешок со стороны и покосился на парня, не двигая головой. — А что в современном искусстве уже не банально? Люди просто меняют облик идеям и мыслям, но каждый делает это по-своему. Им ведь нужно как-то утолять свою жажду к прекрасному, — рассуждал красноволосый, держа руки за спиной. Он повернулся к парню с улыбкой. — Разбираетесь в искусстве? — задал вопрос незнакомец, после чего Айеро взглянул на него. Черты лица парня были мягкими, почти женственными; угольные брови имели острую форму, кончик прямого носа был слегка задран вверх. Выраженные скулы и небольшие губы, расплывшиеся в хитрой улыбке, почти сгладились на фоне его глаз. Ярко-зеленые, они были полны огня и безумия. Взгляд красноволосого пронизывал до костей, будто изучая каждую внутренность и проникая в самые потайные уголки души Фрэнка. Он слегка поежился от этого, продолжая чувствовать на себе чужой взгляд и нахмурив брови. — Нет, — гитарист сглотнул, когда увидел, как парень улыбнулся, показывая маленькие желтоватые зубки. Он вновь обернулся к холсту. — Но в этой работе нет того, что утолило бы мою жажду к прекрасному, — серьезно проговорил Фрэнк, закусывая губу. Незнакомец перестал улыбаться, выпрямился и также посмотрел на картину, нахмурившись. Парни некоторое время молчали, не обращая внимания на шум, доносящийся всего в паре метров от них. Они были погружены в работу, которая по-особенному привлекала одного и к которой питал ненависть другой. Красноволосый резко фыркнул, заставляя Айеро вернуться в реальность. — Художник не обязан угождать каждому; если человек не находит отклик в его работах, это не значит, что не найдется кто-то другой. — сказал парень, перекатываясь с одного бедра на другое. — Великие творцы не могли угодить всем, так что теперь все шедевры искусства можно просто назвать «на любителя»? — с легким раздражением продолжал он, скрещивая руки на груди. — Великие художники творили с душой, а не для того, чтобы угодить кому-то, — негромко произнес Айеро, после чего последовала затянувшаяся неловкая тишина. Гитарист повернул голову к парню, и его глаза расширились. Улыбка пропала с лица незнакомца, губы были слегка приоткрыты, а острый, как бритва, взгляд зеленых глаз уставился на Айеро. Фрэнк насторожился от пристального и отстраненного взгляда красноволосого, будто внутри него что-то треснуло и рассыпалось на мелкие осколки. Что-то очень важное. Изумрудные глаза бегали по лицу Энтони в поисках ответов на неизвестные вопросы в голове красноволосого. Этот взгляд даже пугал; гитарист почувствовал, как волосы на его затылке встали дыбом, а в горле пересохло. Может быть, в этот раз ему правда нужно было заткнуться? — С душой… — тихо повторил красноволосый, поворачиваясь к картине. Они стояли так еще пару секунд, пока из другого конца зала не послышался громкий голос девушки с ярко-красной помадой на губах, полностью нарушая тишину в выставочном зале. — Джерард! Где ты носишь свою задницу? Тебя все уже заждались! — с широкой улыбкой на лице сказала девушка с черными волосами, махая рукой в сторону красноволосого. Нахмурившись, он посмотрел на нее, после чего обернулся к парню. Тот стоял рядом, все еще потерянно глядя на картину. Изогнутые брови нахмурились, когда красноволосый, не сказав ни слова, снова натянул улыбку на лицо, одарив Фрэнка последним, слегка пристальным взглядом, и пошел к девушке, уходя вместе с ней к небольшой компании людей, пьющих шампанское и закусывающих угощениями с фуршета. Куча вопросов крутилась в голове Фрэнка, его глаза следили за красной макушкой, пока она полностью не пропала из его поля зрения. Кофейные глаза бегали из стороны в сторону; ему стало не по себе от прошедшего разговора, и где-то в душе появилось странное чувство вины. Кроваво-красный цвет силуэта отражался в его белках, давя на сознание и заставляя поежиться. Неожиданно рядом появилась Джамия, хватая Айеро за руку; она радостно улыбалась, утягивая потерянного Энтони куда-то в сторону. — Ты должен посмотреть на эту работу, она тебе понравится! — сказала девушка, пока Фрэнк все еще внимательно смотрел вглубь зала, пытаясь разглядеть Джерарда. — Сомневаюсь, — прошептал Айеро, переводя взгляд на «Надежду», пока она, так же как и красноволосый, не исчезла, оставляя внутри Энтони непонятный осадок. Надежда…