Цвет его одержимости

Ночной Нью-Йорк дышал особой, осенней красотой. Холодный, но не резкий воздух был напоён запахом мокрой листвы и тлеющих углей от уличных грилей, смешиваясь с тонкой сладостью карамели, доносившейся из киосков. Листья, окрашенные в огненно-красные и янтарные оттенки, кружились в танце ветра, устилая тротуары мягким, шуршащим ковром. Городские огни отражались в мокром асфальте, переливаясь тысячами оттенков, словно рассыпанные драгоценности. Вдали слышался гул такси, редкие ноты саксофона доносились из раскрытых окон, где музыка становилась голосом ночи. Высотные здания, поглощённые мраком, стояли, словно безмолвные стражи, храня свои секреты, а неоновые вывески бросали цветные блики на лица спешащих прохожих. Город, который никогда не спит, предлагал каждому свою историю, скрытую в мягком шёпоте ночи и золотистом сиянии уличных фонарей. Даже сейчас, в небольшой квартире не самого благополучного района, горел свет — тусклый маяк, говорящий о том, что её владелец ещё далёк от сна. Она скрывала так много, но это знал лишь её обитатель. С покрытых трещинами стен осыпалась мелкая белая крошка краски, оседая на выцветших газетах, что беспорядочно лежали на полу. Их затхлый запах смешивался с едким ароматом олифы и растворителя, оставляя во рту лёгкую горечь. Под ногами скрипел облупившийся линолеум, испещрённый множеством пятен краски. В углу высился массивный, потрёпанный книжный шкаф, заполненный до отказа всевозможными томами, среди которых преобладали комиксы. Деревянный стол перед окном с пыльными занавесками был завален кистями, тюбиками с красками и разбросанными эскизами. В другом углу стоял мольберт с недавно начатой работой, где краска уже давно застыла, а лёгкий слой пыли покрыл холст. Это был не просто беспорядок, а настоящий хаос, в котором, казалось, жила творческая энергия. Внезапно один из холстов летит в стену, с приглушённым стуком врезаясь в неё и рухнув на пол; в квартире раздался надрывный, злобный крик. Джерард схватился за свои огненно-красные волосы, пропуская между горячими прядями пальцы и натягивая их на себя, пытаясь хоть немного успокоиться. Но это не помогало. Под руку попадалось всё, что плохо лежало: кисти улетали в другую часть комнаты, листы с эскизами рвались в клочья, а баночки с красками оказывались разбросаны по углам. Голова жутко пульсировала, а связки сводило от боли из-за криков и воплей. Бледное лицо раскраснелось и вспотело, болотные глаза безумно метались из стороны в сторону, ища, что ещё можно было уничтожить. Как бы сильно Уэй ни отрицал, что слова незнакомого парня из галереи не задели его, он всё равно злился и прокручивал в голове одну и ту же фразу: «Великие художники творили с душой, а не для того, чтобы угодить кому-то». Эта фраза глубоко засела в голове Джерарда, отчего брови хмурились, а зубы сжимались. Он мог спокойно относиться к критике своих работ, к советам, как улучшить навык от более опытных наставников или близких. Но только не к этой фразе. Белки глаз художника наливались кровью, а болотные глаза становились ярче на несколько тонов, превращая Джерарда в безумца. Уэй оглядел комнату и, осознав, что почти все его работы и эскизы были уничтожены, попытался восстановить дыхание и прийти в себя. Сердце пульсировало в висках, а пальцы на руках слегка подрагивали. Горло болело, а глаза жгло от света небольшой настольной лампы. Вдохнув, Джерард на пару секунд сжал перепачканные краской руки в кулаки и, медленно распустив их с глубоким выдохом, тяжело упал на стул у стола. Уэй подпёр голову рукой и, прикрыв глаза, вдруг услышал голос, доносившийся с кровати. — Смотрю, тебя задели за живое? — спросил Майки, лежащий на кровати старшего брата и смотрящий в потолок, который вот-вот и правда обрушится. Джерард зажмурился, потирая виски, он открыл глаза, медленно моргая. Кровавые пряди упали на лицо художника, но он не спешил их убирать. Он закинул ноги на стул, прижимая колени к груди, опуская на них прямой нос. Уэй-старший выглядел беззащитным и уставшим. Синяки под глазами, видневшиеся синевато-фиолетовые вены под ними и заторможенный взгляд молили об отдыхе. Ему казалось, что комната начинает уменьшаться и давить на него, заставляя сжиматься в себя все сильнее и сильнее. В носу щипало, а прожигающий взгляд брата щекотал затылок Джерарда. Майки устало вздохнул, глядя на брата и его ссутулившуюся фигуру. Он заложил руки за голову, скрестив ноги, и хитро улыбнулся. — Столько лет выстраивать панцирь, чтобы в один момент он треснул из-за чужой критики, — хмыкнул Уэй-младший. Джерард слышал где‑то вдали едва различимый шёпот, который не мог разобрать, и, дёрнув головой, снова закрыл глаза. — Я думал, ты давно это перерос, — Майки пожал плечами и чуть дёрнулся, когда Джерард резко обернулся в его сторону. — Разве ты не должен быть на моей стороне?! — возразил Джерард, нахмурив брови, разворачиваясь и прожигая лежащего юношу испепеляющим взглядом. Губы сложились в тонкую линию, чей‑то навязчивый голос в далеке мешал ему сосредоточиться. — Конечно, я на твоей стороне, — Майки поднял обе руки в воздух, делая вид, что сдаётся. Лицо Джерарда слегка разгладилось, и он уже потянулся к скетчбуку, но Уэй-младший продолжил: — Просто ты не можешь принять тот факт, что он прав, — съязвил Майки, хитро улыбаясь. Рука Джерарда задрожала, а сердце бешено заколотилось в груди. Далёкий, неразборчивый шёпот становился всё громче и громче, словно разрывая черепную коробку. Уэй дёргал головой, его имя отдавалось эхом в каждой трещине стены, в каждом углу комнаты. Шёпот был мерзким и невыносимым. Перед глазами заплясали чёрные точки, окутывая его в полную тьму. Дыхание перехватило, стены вновь начали разрушающе давить, заставляя чувствовать себя в ловушке. Художник схватился за волосы, мотая головой и зажмурившись, его губы беззвучно шептали одну и ту же фразу: «Нет, нет, нет! Хватит!» — разум отказывался повиноваться, тело не поддавалось контролю. Перед глазами возник силуэт того парня из галереи, его глаза были зачёркнуты крестами, а на губах расплывалась жестокая, коварная улыбка. Джерарду казалось, что сейчас его голова лопнет, а ушные перепонки взорвутся от шума. — Каково это — превратиться в того, кого ненавидел всем сердцем? — среди хаоса чужих голосов Уэй отчётливо услышал голос брата, вдруг оказавшийся слишком близко. — Заткнитесь! Мне нужно подумать! — выкрикнул Джерард, и тут же всё утонуло в оглушающей тишине. Художник резко открыл глаза и оглянулся: стены больше не давили на него, и, казалось, никогда не сдвигались с места, разбросанные вещи и порванные листы лежали на полу, а кровать с помятым одеялом посередине комнаты пустовала. Уэй перевёл взгляд на открытую дверь и выдохнул. Видимо, Майки надоело терпеть своего странного брата, и он просто ушёл. Джерард попытался привести дыхание в норму, потёр лоб и опустил голову, разглядывая старый, потрёпанный стол. Он знал, что Майки прав во всём, но просто не хотел это осознавать. Ему было слишком трудно пересилить себя и принять эту горькую правду с достоинством. Художник опустил взгляд на свои перепачканные краской руки, которые уже невозможно было отмыть. Джерард не мог поверить, что этими руками он предал свои принципы и убеждения, вложенные в него самым главным человеком в его жизни. Это ощущалось как предательство. Пальцы начали дрожать, а разум переполнялся назойливыми мыслями, которые он больше не мог выносить. Сквозь огненные пряди волос Джерард перевёл взгляд на лежащий на столе небольшой оранжевый флакон с белой крышкой, и закусил губу. На этикетке уже давно стёрлось название — ничто не говорило о том, зачем они были нужны владельцу. Недолго думая, он схватил флакон, высыпал на ладонь две белые таблетки с печатью, закинул их в рот и, не запивая, проглотил, слегка поморщившись от горького вкуса. Ему просто хотелось расслабиться, очистить свой разум. Он продолжал сидеть за столом, назойливый шум наконец‑то начал растворяться где‑то в дальних чертогах сознания, дыхание восстановилось, а сердце билось так медленно, что, казалось, вот‑вот и вовсе остановится. На улице уже забрезжил рассвет, когда Джерард вздрогнул и повернулся в сторону. Зелёные, пустые глаза уставились на лежащий на столе блестящий от первых лучей солнца нож. Его острое лезвие манило Джерарда, отражалось в расширенных зрачках ярким, пульсирующим пятном. Что-то влекло его к нему. В голове не было мыслей, почему это происходило, но всё нутро Уэя неудержимо желало взять этот нож. Непреодолимое стремление всё исправить. Просидев так несколько секунд, красноволосый уверенно взял нож за рукоять и, встав из‑за стола, шаткой походкой приблизился к мольберту с только начатой работой, прожигая её взглядом чистой ненависти. Мазки краски на холсте казались мёртвыми, бездыханными, они не рассказывали никакой истории. Слишком скучно. Слишком искусственно. Кровь Джерарда закипала от злости к собственному творению, глаза жгло до боли. Это стало последней каплей. Замахнувшись, Джерард с оскалом вонзил нож в холст, разрезая его на две половины с рвущимся звуком. А потом ещё раз. И ещё. Через долю секунды от полотна почти ничего не осталось, кроме деревянной рамы, но Джерард продолжал наносить новые порезы, тяжело дыша и сжимая зубы. Сердце билось в груди как бешеное, но Уэй понимал: так нужно. Ему нужно было убить прошлого себя. Закончив, художник замер, медленно выдыхая, удерживая нож, глубоко воткнутый в изрезанное полотно. Красные пряди упали на нос, взгляд пульсирующих зелёных глаз опустился на лезвие, на котором остались следы красной масляной краски, напоминающие кровь. Джерард хмыкнул. — Надеюсь, ты доволен, — произнёс Джерард в пустоту — то ли себе, то ли Майки, то ли тому парню из галереи, чей образ не выходил из его больной головы.

***

— Да ладно, чувак, ты серьёзно?! — воскликнул Фрэнк, разведя руками в стороны и хмуря изогнутые брови от негодования. — Я же тебя знаю с пелёнок, мы вместе учились, тебе что, так жалко? — Айеро выглядел как капризный ребёнок, которому не купили игрушку в магазине. Он ударил кулаком по плечу идущего рядом парня, отчего тот не сдержался и расхохотался, сияя своей яркой улыбкой. Кудряшки на его голове подпрыгнули, а взгляд карих, глубоких глаз переместился на Айеро. Рэй Торо был лучшим другом Фрэнка с самого детства; их семьи жили по соседству, так что великой дружбе просто суждено было случиться. Мальчики часто ходили друг к другу в гости, чтобы посмотреть второсортные ужастики, идущие по телевизору в плохом качестве, или перечитать в сотый раз одни и те же комиксы. Они часто спорили о том, кто же был лучшим супергероем, и почти каждый раз Фрэнк проигрывал, говоря в свою защиту сомнительные аргументы, что ему просто «сильно нравится Бэтмен!», а это означало, что он побеждает. Из-за того, что Фрэнк часто болел и пропускал много занятий, Рэю полагалось (как на правах лучшего друга!) навещать его, делать с ним домашнее задание и помогать с новым материалом. Малыш Айеро был очень благодарен ему за это, хотя и боялся заразить Торо каждый раз. Они росли как братья, и потому неудивительно, что, повзрослев, разделили одну страсть — к музыке. Black Flag, The Misfits, The Smiths и ещё целая куча групп стали для Рэя и Фрэнка настоящим откровением, распахнувшим новые горизонты. Теперь, помимо привычных второсортных ужастиков, ребята прилипали к экрану, завороженно глядя клипы на MTV, а во время чтения комиксов где‑то в глубине комнаты обязательно звучал проигрыватель со свежекупленным диском Iron Maiden. На него Фрэнку приходилось копить недели, отказывая себе в школьных перекусах, лишь бы собрать заветную сумму. Но это стоило того — Айеро стал одержим музыкой. Особенно его поражало звучание электрогитары. Этот звук пронизывал до самых костей, заставляя кровь кипеть в венах, а душу — рваться наружу. Каждый рифф взрывал его сознание, вызывал тысячу мурашек по коже, и руки так и чесались научиться на ней играть. Фрэнк жаждал оказаться на концерте, чтобы в полной мере испытать восторг от живого исполнения и ощутить те неповторимые эмоции, которые не могла передать ни одна запись. Год Фрэнк выпрашивал гитару у родителей, и наконец, на тринадцатое Рождество, он её получил. Это была старая, порядком потрёпанная акустика: струны, словно нервы, выбивались из колков, а краска кое-где стёрлась до шершавого дерева. Но Айеро радовался ей и восхищался с такой искренней, детской страстью, словно держал в руках самое драгоценное сокровище в своей жизни — и для него так оно почти и было. Это был максимум, что могли позволить себе его родители, но юный Фрэнк сиял от безграничного счастья. Он сидел за ней днями и ночами, постигая тайны ладов, учась правильно ставить пальцы и разучивая аккорды к любимым песням. В сердце маленького Фрэнка горел огонь надежд и мечтаний: он грезил о собственной группе, о выступлениях на концертах, где толпы фанатов пели бы его песни в унисон, о клипах, которые несли бы глубокий смысл, о музыке, способной помочь людям. Фрэнк хотел, чтобы его творчество отзывалось в чужих сердцах с такой же силой, с какой в нём отзывался, например, Кит Моррис. Это было его заветное желание. Но мечтам не всегда суждено сбываться. Фрэнк рос, и мир вокруг постепенно терял ту наивную доброту и яркость, что он видел в детстве. Мысли о группе пришлось отложить сначала из‑за средней школы, затем — из‑за старшей, с её бесконечными экзаменами и необходимостью выбирать университет. Родители Айеро хоть и поддерживали его увлечение музыкой, всё же желали сыну более стабильного будущего, уговаривая его поступить на факультет психологии: ведь музыка, по их мнению, не могла гарантировать постоянный доход и престижное место в обществе. Они хотели как лучше, и Фрэнк прекрасно это понимал. Но он посылал эти убеждения нахуй. Именно поэтому он уехал из родного дома в Нью-Йорк, собрав свои вещи и оставив позади родительские советы, следуя за мечтой всей своей жизни. Рэй был с ним заодно, и теперь они вместе грызли гранит науки в одном университете, куда сейчас и направлялись. Погода выдалась на редкость приятной: слегка остывшее после жаркого лета солнце всё ещё ласково грело кожу; свежий ветер доносил ароматы жареных каштанов и пряного глёгга с уличных киосков, а гул большого города переплетался с тихой музыкой уличных музыкантов. Золотые, багряные и бурые листья опадали с деревьев, образуя под ногами яркий ковёр, шуршащий при каждом шаге. Фрэнк всё ещё не мог успокоиться, Рэй всю дорогу дразнил его своей новой покупкой, от которой он, Айеро, испытал сначала шок, а потом — бурный восторг, пока друг не начал ехидно подшучивать над ним. — Кажется, ты ещё не дорос до таких инструментов, — хихикнул кудрявый, слегка потрепав Фрэнка по голове. Айеро отмахнулся, закатывая глаза. — Ха-ха, как смешно, — буркнул Фрэнк, пнув оказавшийся под ногой камень и поправляя свои короткие каштановые волосы. — Ты же знаешь, как я мечтаю о Epiphone Les Paul, а у тебя дома лежит новенький Gibson SG, стоящий больше, чем моя стипендия за два года, и ты не разрешаешь мне даже прикоснуться к ней! — продолжал возмущаться Айеро, прожигая друга недовольным взглядом. Рэй уже откровенно смеялся над надувшимся и возмущённым Фрэнком. Ему всегда нравилось поддразнивать Айеро, и он просто не мог удержаться от соблазна. Они продолжали идти, и вдали показалось здание университета, к которому направлялся нескончаемый поток студентов. — Расслабься, Фрэнки, не будь таким ранимым, — Торо хлопнул его по спине, отчего Фрэнк испепелил друга гневным взглядом, приподняв бровь. — После занятий у меня? Рэй одарил его своей фирменной, обезоруживающей улыбкой, и лицо Фрэнка мгновенно озарилось сиянием счастья. — Да, чёрт возьми! — радостно воскликнул Фрэнк, закидывая руку на плечо Рэя и приобнимая его. — Торо, ты лучший человек на планете, в курсе? — хихикнул Айеро. Кудрявый тоже рассмеялся, и они вместе направились ко входу в корпус.

***

По узким улочкам университетского кампуса, вымощенным цветными плитками, бродили молодые художники с палитрами в руках, словно опьянённые абстрактными идеями; поэты, чьи стихи шептали губы, словно таинственные мелодии; молодые музыканты, переносившие с собой инструменты, обсуждающие предстоящие концерты. В воздухе витал смех, обрывки разговоров и, порой, напряжённое молчание — студенты, глубоко погружённые в свои мысли или концепции, оживлённо дискутировали на фоне живописи, покрывавшей стены студий. В углах, полных света и тени, стояли неприметные студенты, органично вписывающиеся в атмосферу многоголосого творчества, с головой погруженные в свои эскизы и стихи. В музыкальном крыле царила особая атмосфера, сотканная из нежных переливов роялей, бархатных баритонов и трепетных голосов скрипок. По длинным коридорам, украшенным фресками великих композиторов, плыли обрывки мелодий — то сложное пассаж репетировала чья-то рука, то зарождалось новое произведение, то кто‑то просто предавался лирической тоске. Каждая нота, казалось, находила отклик в стенах университета, которые впитывали в себя звук и эмоции, рождённые вдохновением. На сценах, спрятанных в тени университетских корпусов, оживают репетиции и концерты, где студенты представляют свои творения. Свет софитов, словно прожектор внимания, падает на музыкантов, обнажая трепет волнения и предвкушения, а публика, впитывающая каждую ноту, наполняет зал искренней заинтересованностью. Эти мгновения, когда сердца зрителей и исполнителей бьются в унисон, становятся неизгладимой частью музыкального наследия университета. Каждая лекция по Изучению создания музыкальных произведений, проведённая с огнём и страстью, становилась больше, чем просто уроком; она превращалась в момент священного откровения для студентов, открывающих новые горизонты в мире звуков. Фрэнк сидел в огромной аудитории, подперев щеку рукой, и слушал мистера Роджера. Из головы никак не выходили слова преподавателя, сказанные в начале пары: «Каждый из вас может принять участие в конкурсе, это ваш шанс прославиться…» — воодушевлённо говорил он, заставляя Фрэнка задуматься. У него были написанные песни. Айеро мог бы показать их мистеру Роджеру и принять участие в конкурсе, но что‑то внутри него противилось этому. Быть может, они недостаточно хороши? Вокруг него столько талантливых людей, которые с большей вероятностью одержат победу. Стоит ли ему хотя бы попытаться? Погружённый в свои раздумья, Фрэнк перестал слушать преподавателя. Закусив губу, он указательным пальцем сдирал кусочки чёрного лака с ногтя большого пальца. Гитарист вспоминал набросанные пару дней назад тексты песен, их мелодию и звучание своего голоса, пытаясь найти что‑то подходящее. Но все они казались ему недостаточно проработанными и качественными. Фрэнк так старательно кусал губу, что вскоре там появилась ранка, а во рту остался металлический привкус крови. Просидев так всю оставшуюся пару, Айеро вздрогнул, когда в коридоре раздался громкий звонок, а студенты поднялись со своих мест, собираясь на следующий предмет. Фрэнк посмотрел по сторонам и, облизнув кровоточащую губу, отчего она слегка защипала, начал собираться, слушая преподавателя, который продолжал говорить: — …Ребята, не забудьте принести свои песни для конкурса. Победитель получит возможность записать свою композицию. Это отличный старт для карьеры музыканта, так что Брайн и Патрик — соберитесь! — Мистер Роджер обратился к двум парням, выходившим из аудитории. — Джо, не прячься. Я всё ещё жду твою песню. — Фрэнк спускался вниз между рядами парт, когда мужчина обратился к нему. — И да, Фрэнк, я вижу, как ты притворяешься, будто не замечаешь меня. — Мистер Роджер слегка улыбнулся, на что Фрэнк лишь смутился, торопливо направляясь к выходу. Айеро уже схватился за ручку двери, как вдруг преподаватель позвал его к себе. Фрэнк зажмурился, выругался себе под нос и, выдохнув, развернулся, подходя к преподавательскому столу. Схватившись за лямку рюкзака, он без особого интереса взглянул на мужчину. — Я ни за что не допущу, чтобы ты, будущая музыкальная звезда, упустил свой шанс, — сказал мистер Роджер, чем очень удивил юношу. — Вы что, подбадриваете меня?.. — неуверенно проговорил Фрэнк. Его изогнутые брови нахмурились, а на губе выступили мелкие бусинки крови. — Не думаю, что этот конкурс так важен, — он пожал плечами, видя, как мужчина устало выдохнул. — Послушай, я знаю, что ты думаешь, но жизнь не будет играть с тобой в догонялки. «Я ещё молод, у меня всё впереди, бла‑бла‑бла…», верно? — Фрэнк напрягся ещё сильнее, выслушивая мужчину. — Но у тебя есть талант! Я видел твоё выступление на вступительных экзаменах, ты живёшь музыкой, и это потрясающе. — Айеро слегка удивился такой поддержке со стороны преподавателя и прекрасно понимал, куда тот клонит. — И всё, что тебе нужно, — это набраться смелости и поделиться этим талантом с остальными… — закончил преподаватель, заставляя Фрэнка глубоко задуматься. Может, ему всё-таки стоит попробовать себя в этом? С одной стороны, участие в конкурсе казалось безумной, почти нереальной возможностью. Впервые за долгое время перед ним открывалась перспектива заявить о себе, показать свои песни миру, выйти из тени репетиционных комнат и университетских стен. Победитель — запись песни! Это же шанс сделать первый профессиональный шаг, получить опыт, который может изменить всё. Представить только — его музыка зазвучит на радио, о нём напишут в местных газетах, его заметят нужные люди... Но другая, тёмная сторона его разума, во весь голос кричала о том, что это глупая затея, обречённая на провал. Что, если его песни недостаточно хороши? Что, если они покажутся банальными и скучными на фоне других, более опытных и талантливых участников? Ведь вокруг столько невероятных музыкантов, гениев гитары и поэтов, чьи слова заставляют дрожать сердца. Он же просто Фрэнк Айеро — парень из Джерси с потрёпанной гитарой и мечтами, кажущимися всё более хрупкими с каждым прожитым годом. Но потом в голове всплывали слова мистера Роджера: «Ты живёшь музыкой, и это потрясающе». Неужели преподаватель действительно верит в него? Неужели он видит в его песнях тот потенциал, который сам Фрэнк так отчаянно пытается отрицать? Всё перепуталось: надежда и страх, уверенность и сомнения, мечта и реальность. Единственное, в чём Фрэнк был уверен — это в том, что решение нужно принять. Но как сделать правильный выбор, когда сердце и разум так яростно спорят друг с другом? Это не только шанс прославиться, но и возможность проверить себя, переступить через свои страхи, доказать самому себе, что он чего‑то стоит. Это шанс показать миру, кто такой Фрэнк Айеро, и заявить о себе во весь голос. Накинув капюшон на голову после нескольких секунд раздумий, Айеро взглянул на преподавателя. — Ладно, — сказал юноша, засовывая руки в карманы чёрной толстовки. — Может быть, напишу что-нибудь. — Фрэнк развернулся и двинулся к выходу. — У тебя есть время до пятницы! — прозвучало вслед уходящему парню, после чего дверь в кабинет захлопнулась с громким звуком, разносящийся по всему коридору.