Цвет его одержимости

Утренний осенний Нью-Йорк просыпается неспешно, но с неистовой энергией, которая вибрирует в каждом его уголке. Воздух ещё резок и пронзителен, с лёгким морозцем, что заставляет прохожих плотнее кутаться в шарфы и шерстяные пальто. Но это не мешает ему быть чистым и бодрящим, с тонким ароматом влажных листьев, озона и едва уловимым запахом жареных орехов, что уже где-то готовятся к продаже. Из открытых дверей кофеен доносится манящий аромат свежесваренного кофе, смешиваясь с запахом выпечки. Солнце только-только начинает подниматься над горизонтом, отбрасывая длинные, танцующие тени от устремленных ввысь небоскрёбов. Его лучи окрашивают верхние этажи зданий в мягкие персиковые и золотистые оттенки, прежде чем прорваться сквозь ущелья улиц и залить тротуары тёплым, но ещё бледным светом. Улицы, ещё полупустые, начинают наполняться жизнью. Жёлтые такси уже снуют по авеню, их фары прорезают утренний сумрак. Из канализационных люков поднимается белёсый пар, создавая сюрреалистичные клубы над брусчаткой, словно город дышит. Слышно тихое урчание метро из-под земли, и вот уже первый поток спешащих людей вырывается из его недр. Люди идут быстро, их шаги энергичны, нацелены на начало нового дня. Кто-то листает телефон, кто-то пьёт кофе на ходу, кто-то ведёт оживлённую беседу. А кто-то все еще нежился на мягкой кровати, укутанный теплым одеялом, совсем никуда не спеша. Пронзительный луч утреннего солнца безжалостно пробился сквозь щель в шторах, танцуя на пылинках, зависших в воздухе. Он освещал брошенную на полу гитару, оставленную там на ночь, смятые листы бумаги с перечеркнутыми словами и рабочий стол, на котором творился полнейший хаос в виде кучи черновиков, медиаторов и пепельницы с окурками. Со стороны кровати послышался шорох одеяла, и из-под него показалась темно-каштановая макушка. Фрэнк застонал, переворачиваясь на другой бок, пытаясь ухватить еще несколько мгновений забытья. Трель будильника, казалось, исходила откуда-то из параллельной вселенной, его сознание отказывалось воспринимать этот навязчивый звук. Он давно научился игнорировать его, полагаясь на внутренние часы, но сегодня что-то пошло не так. Резко распахнув глаза, он потянулся к телефону, чтобы проверить время, и сердце ухнуло куда-то в пятки. 10:47. — Блять! — прохрипел юноша, лихорадочно скидывая одеяло и вылетая из комнаты. Первая пара, "История музыки", началась в девять сорок. Он проспал почти две пары. Профессор Мэй был известен своей пунктуальностью и нетерпимостью к опозданиям. Фрэнк мысленно представил его укоризненный взгляд и вздох, который красноречивее любых слов говорил: «Опять этот Айеро», — что гарантировало ему еще недельное упоминание об его опоздании. Вскочив с кровати, он буквально влетел в ванную, облил лицо ледяной водой, пытаясь прогнать остатки сна, и взъерошил короткие волосы. С щеткой в зубах Фрэнк на ходу натягивал джинсы и застиранную футболку с логотипом Black Flag. Гитарист ловил себя на мысли, что проспать занятия после изнуряющей попытки написать песню к конкурсу было очень иронично. Он схватил рюкзак, закинул в него конспекты, которые, конечно, не успел бы просмотреть, и вылетел из квартиры, даже не позаботившись о завтраке. На бегу, по лестнице, он почти столкнулся с пожилой соседкой, которая удивленно приподняла бровь. Проделав недолгий путь на метро, Фрэнк забежал в корпус своего факультета, направляясь в сторону нужной аудитории. Его щеки раскраснелись от бега, в прокуренных легких неприятно кололо, а все мышцы были ватными от бега и стресса. Он был весь на иголках и полон адреналина, даже без утреннего кофе, с одной лишь мыслью: лишь бы успеть, лишь бы не пропустить что-то важное, лишь бы профессор не убил. Профессор Мэй уже вещал о музыке Средневековья, его голос размеренно заполнял пространство аудитории. Фрэнк попытался тихо приоткрыть дверь и проскочить внутрь, не привлекая к себе внимания, но как назло скрипучая дверь выдала его с потрохами. Пара десятков студенческих голов повернулись в сторону двери. Айеро почувствовал, как стал целью для чужих глаз, прикусив нижнюю губу. Он проскользнул на задний ряд, стараясь быть максимально незаметным, но профессору одного взгляда было достаточно. — Мистеру Айеро, как всегда, не терпится присоединиться к беседе, — сухо произнес профессор, не прерывая лекцию. Щеки Фрэнка вспыхнули. Сидя за партой, он пытался сосредоточиться на слайдах с изображениями, но слова преподавателя пролетали мимо. В голове роились совсем другие мысли. Конкурс. Это слово пульсировало в висках, настойчиво напоминая о себе. Сегодня второй день, а его творческий сосуд по-прежнему пуст. Вчерашний вечер, который должен был стать прорывом, обернулся полным провалом. Он сидел с гитарой, перебирал аккорды, но слова не шли. Ни одна мысль не казалась достаточно живой, достаточно его. Он злился на себя, на пустую страницу в блокноте, на гитару, которая вдруг показалась такой чужой и немой. Злился, что не мог быть искренним с самим собой и просто создать что-то, что он сам счел бы достойным. Голова немного болела из-за недостатка сна, круги под глазами снова обрели темный цвет, а белки глаз слегка покраснели от усталости. Громко выдохнув, Фрэнк отвернулся от профессора, устремив взгляд к окну. Ранняя осень раскрасила природу в буйство красок. Деревья, словно охваченные огнем, щедро осыпали землю золотыми и багряными листьями под порывами прохладного ветра. Он задумчиво наблюдал за этим листопадом, нахмурив брови. Каждый падающий лист казался маленьким, хрупким воспоминанием, ускользающим в прошлое. Может быть, он ошибся, пытаясь выразить в песне то, что чувствует прямо сейчас, этот спутанный клубок из вдохновения, страха и стресса. Может, стоит заглянуть глубже, рискнуть прикоснуться к старым, почти затянувшимся ранам. Открыть тот самый ящик Пандоры, который он старательно избегал все эти годы. Вспомнить годы в школе, все эти нелепые попытки влиться в коллектив, жажду быть замеченным, услышанным. Как он, будучи застенчивым подростком, прятался за толстовкой и комиксами, но мечтал о сцене, о том, чтобы его голос, его слова нашли отклик в других сердцах. Вспомнить, как трудно было говорить о чем-то по-настоящему важном, когда ты молод и мир кажется огромным, пугающим лабиринтом, в котором легко заблудиться. Он вспомнил первый гитарный аккорд, украдкой выученный в своей комнате под одеялом, чтобы родители не слышали его неуклюжих попыток. Вспомнил первую песню, написанную дрожащей рукой на полях учебника, но тогда она была целой вселенной. Он вспомнил первую влюбленность, которую он считал неправильной и мерзкой, но ничего не мог с собой поделать. Об этом знал лишь Рэй и клялся, что о ней никогда никто не узнает, и Айеро доверился ему. Все эти чувства страха, стыда и бессилия охватили его, погружая в себя все глубже. Он вспоминал, как сложно ему тогда было ходить по школьным коридорам и видеть его. Как сложно было открыться, поделиться своими чувствами, когда казалось, что все вокруг судят тебя. И как страшно было потерпеть неудачу, быть осмеянным. Он прикрыл глаза, позволяя образам и чувствам хлынуть в его сознание, словно поток осенних листьев, подхваченных ветром. Он слышал мощные гитарные риффы, ритм барабанов и надрывный крик, который почти оглушал его. Пальцы с облупившимся черным лаком непроизвольно стали настукивать по столу какую-то мелодию, голова Фрэнка слегка качалась в такт. Отрывки из воспоминаний пролетали перед его глазами с невиданной скоростью, заставляя его пережить всё это заново, каждой клеточкой тела. И тут его озарило. Резко распахнув глаза, из-за чего в них заплясали черные точки, Айеро схватил ручку и лежащую на парте тетрадь. Одним рывком юноша открыл чистый лист, слегка помяв его. Он лихорадочно, почти панически, записывал всплывшие слова, боясь, что каждое мгновение промедления сотрёт их из памяти. В его кофейных глазах вспыхнул знакомый, неукротимый огонек, знаменующий возвращение вдохновения. Рука Фрэнка, сильно давившая на ручку, оставляла на бумаге размашистые, почти неразборчивые строки, полные необузданной энергии, которая наконец-то нашла свой выход. Он чувствовал, как мелодия уже рождается где-то глубоко внутри, обволакивая слова, придавая им форму. Это было опьяняющее чувство, освобождение после долгих часов бесплодных поисков. Он был полностью поглощен процессом, забыв обо всем на свете. Закончив, Фрэнк всё ещё крепко держал ручку, вглядываясь в написанный текст. Он перечитал его не меньше пяти раз, прежде чем на его лице расцвела возбуждённая улыбка, ознаменовавшая начало чего-то важного. Он больше не слышал монотонного голоса профессора, не замечал скучающих лиц однокурсников. В голове Фрэнка эхом отдавались одни и те же слова:

I made a big mistake

But I can’t help who I like

This may not cost my life

But I’m branded forever lame

Внезапно резкий, оглушительный звонок, возвестивший об окончании пары, заставил его вздрогнуть и вынырнуть из творческого транса. Он поднял голову, моргая, словно проснувшись от долгого сна. Аудитория уже опустела наполовину, студенты спешно собирали вещи. Профессор Мэй, стоя у кафедры, с усталым вздохом посмотрел на Фрэнка. — Мистер Айеро, — произнес он сухим, но беззлобным тоном, скорее с привычной долей укоризны, — я надеюсь, что ваше опоздание сегодня было компенсировано каким-то гениальным озарением, а не просто сладким сном. Фрэнк лишь виновато улыбнулся, торопливо собирая вещи в рюкзак. Он встал и, направляясь к выходу, обернулся к Мэю, озаренный внезапной, сияющей улыбкой. — Прямо в точку, сэр! — бодро выдал юноша, прикладывая два пальца ко лбу в шутливом салюте, и вышел из кабинета. Мужчина с уже седыми кудрями слегка удивился такой смене настроения ученика и хмыкнул.

***

Выйдя из аудитории, Фрэнк двинулся по коридору, который уже наполнился гулом голосов и топотом ног. Он почти плыл, не замечая суеты вокруг, его мысли были заняты только что написанными строчками и зарождающейся мелодией. Наступила большая перемена, и Айеро направился в столовую. В общей столовой факультетов царил обычный хаос: звон тарелок, смех, разговоры, шум кофемашины. Схватив поднос, Айеро взял себе вегетарианский сэндвич и колу, после чего огляделся в поисках свободного места. В дальнем углу, за столиком у окна, он заметил знакомую фигуру, и это вызвало в нём ещё больший прилив эмоций. Юноша улыбнулся и направился к нужному столику, лавируя между снующими студентами и преподавателями. — Джам! — окликнул подругу Фрэнк, подходя к столику. Девушка подняла голову, сначала с легким вопросом в глазах, но тут же ее веснушчатое лицо озарилось широкой, заразительной улыбкой. Глаза весело блеснули, и она, выдернув проводные наушники из ушей, рывком встала из-за стола, чтобы заключить гитариста в крепкие, энергичные объятия в знак приветствия. — Фрэнк! Я думала, ты сегодня уже не появишься! — воскликнула она, указывая на свободный стул напротив. Друзья уселись, ставя свои подносы на стол, и погрузились в общий гул столовой. Фрэнк поставил свой на стол, нетерпеливо хватая сэндвич. — Где тебя носило? С последней прогулки не видела! — поинтересовалась Джамия, рассеянно ковыряя вилкой в полусъеденном салате. Фрэнк торопливо откусил от сэндвича кусок, едва прожевав, тут же потянулся к рюкзаку, начиная лихорадочно в нем рыться. — Я просто сидел дома, тусил у Рэя, а сегодня проспал, но это не важно! — с набитым ртом выпалил он, одновременно вытаскивая из рюкзака свою потрёпанную тетрадь. Он положил её на стол, его глаза горели, а на губах играла таинственная улыбка. — Джамия, ты просто не поверишь... Со сэндвичем, зажатым в одной руке, Фрэнк, словно заряженный энергией, начал торопливо всё рассказывать Джамии. Ему не терпелось поделиться новостями, и слова вылетали из него потоком. Он взахлёб рассказывал о конкурсе, в котором решил участвовать, о невероятном призе – возможности записать свой трек и выступить перед большой аудиторией. От избытка чувств крошки то и дело вылетали у него изо рта, заставляя Джамию слегка морщиться. Но, видя его неподдельную радость и энтузиазм, она старалась не перебивать друга, позволяя ему выплеснуть эмоции. Джамия приподняла брови, с едва заметной улыбкой наблюдая за его возбуждением. Она всегда поддерживала Фрэнка, но знала, что его пылкий нрав часто берёт верх над рассудком. Она молча доедала свой салат, терпеливо кивая. Затем он рассказал о вчерашнем дне: как Рэй вселил в него уверенность и решимость, а затем вдохновение будто испарилось, оставив Фрэнка один на один с пустым листом и нарастающим чувством бессилия. Джамия кивнула, внимательно слушая. Она знала, что Фрэнк, при всей своей харизме и таланте, иногда застревал в комфортной зоне, повторяя одни и те же музыкальные клише. Её собственные музыкальные вкусы были ближе к простому поп-панку, в то время как Фрэнк тяготел к более сложному року, гранжу и экспериментальной электронике. Ей часто хотелось подтолкнуть его к новым горизонтам, но она понимала, что каждый художник должен пройти свой путь сам. — Но сегодня меня будто током пронзило! — воскликнул Фрэнк, лихорадочно перелистывая страницы тетради в поисках нужных строчек. Наконец, найдя их, он с гордостью протянул тетрадь Джамии. Та, слегка прищурившись, принялась изучать текст. — Я понял, что мне нужно сказать, — прошептал он, чувствуя, как лёгкий румянец заливает его щёки, а на губах расцветает счастливая улыбка. Джамия внимательно прочитала несколько строчек, нахмурив брови в задумчивости. Слова были сыроваты и местами неуклюжи, но в них чувствовалась та самая искренность, которой так часто не хватало в его прежних творениях. По крайней мере, в тех, которые доводилось слышать ей. — Сегодня же я хочу заскочить к Рэю, показать ему это. Может, вместе что-нибудь придумаем, — пробормотал Фрэнк, слегка смущаясь и потирая затылок, нетерпеливо ожидая реакции подруги. Джамия подняла глаза от тетради, и на её лице заиграла мягкая улыбка. — Фрэнк, — произнесла она, отчего у гитариста невольно напряглись плечи. — Не буду врать, это не совсем в моём вкусе. Но... это другое. Здесь есть то, чего раньше не было в твоих песнях. Она выдержала паузу, чтобы подобрать точные слова. — Здесь есть ты. Настоящий. Слова Джамии, словно тёплый луч солнца, пронзили смятение в душе Фрэнка. Он перестал потирать затылок, его плечи, до этого напряжённые в ожидании приговора, расслабились. Его взгляд, полный вопросительного замешательства, сменился удивлением, затем недоверчивостью, и, наконец, пониманием. — Я... настоящий? — переспросил он, словно пробуя эти слова на вкус. Они звучали странно, но в то же время невероятно приятно. Фрэнк уже давно не задумывался о том, насколько "настоящим" он был в своей музыке. Были попытки быть собой когда-то, но они приводили лишь к разочарованиям. С тех пор он старался произвести впечатление, угодить публике, соответствовать ожиданиям жанра. Он писал о том, что, как ему казалось, должно было понравиться, а не о том, что действительно волновало его самого. Примерял маски, делал себя лучше или хуже, но никогда не раскрывался полностью. — Ты всегда старался быть крутым, Фрэнк, по крайней мере, в прошлом, — продолжила Джамия, заметив его замешательство. — И у тебя это получалось. Но в этих строчках... здесь нет позёрства, нет попыток кому-то понравиться. Здесь просто ты. Со своими страхами, сомнениями, надеждами. И это… это берёт за живое. — девушка улыбнулась, бросая взгляд на друга. Фрэнк молчал, переваривая её слова. Он смотрел на Джамию, на её искреннее, тёплое лицо, и чувствовал, как внутри него что-то меняется. Слова «Я — настоящий» эхом отдавались в его голове, словно открывая новый горизонт. — Значит… это хорошо? — неловко спросил он, всё ещё не веря до конца в её похвалу. Джамия усмехнулась, закатив глаза. — Это потрясающе, коротышка! Ну ты и тормоз! — она легонько пнула его под столом. — Теперь главное закончить её, выступить, и всё — ты рок-звезда! — захихикала Джамия, пока Фрэнк потирал ногу. На губах Айеро появилась широкая, искренняя улыбка. Впервые за долгое время он почувствовал, что нашёл что-то действительно важное, что-то, что стоит того, чтобы бороться. И это было не просто участие в конкурсе, не просто запись песни. Это было начало чего-то совершенно нового. — Спасибо, Джам, — искренне сказал он, глядя в глаза подруге. Он снова посмотрел на тетрадь, на свои корявые строчки, и теперь видел в них не просто текст, а нечто гораздо более значимое. И он был готов поделиться этим со всем гребаным миром.

***

По извилистым тропинкам небольшого парка неспешно прогуливаются люди. Кто-то кутается в тёплый шарф, кто-то пьёт горячий кофе из бумажного стаканчика, наблюдая за игрой света и тени. Бегуны в ярких спортивных костюмах совершают пробежки, вдыхая свежий воздух. На скамейках сидят пары, держась за руки, или одинокие читатели, погружённые в книги. Дети смеются, гоняясь друг за другом и подбрасывая охапки листьев в воздух. На озере лениво плавают утки, иногда нарушая гладь воды. В кустах шуршат белки, деловито собирая последние запасы на зиму. Где-то вдалеке слышится приглушённый гул города – отдалённый рокот машин, редкие сирены, но здесь, в парке, эти звуки кажутся частью фонового шума, не нарушающего умиротворения. Воздух здесь особенный: свежий, прохладный, с лёгким запахом влажной земли, опавшей листвы и едва уловимой примесью озона. Он бодрит и наполняет лёгкие, заставляя дышать глубже. Солнце, хоть и не такое жаркое, как летом, щедро заливает парк мягким, золотистым светом, пробивающимся сквозь кроны деревьев. Повисшая на нижней губе сигарета медленно тлела; струился тонкий, полупрозрачный дымок, а столбик пепла угрожающе подрагивал, готовый в любой момент рухнуть на чёрные узкие джинсы. Едкий запах табака диссонировал с чистым, осенним воздухом парка, но красноволосому парню было на это глубоко наплевать. Он лишь медленно затягивался, раскинувшись на одной из дальних лавочек, уставившись в светлое небо, словно ища там ответы, которых не находил на земле. Сил стряхнуть пепел не было, и он, прикрыв измученные бессонницей веки, лишь выдохнул дым через нос. Внезапно сигарета исчезла из его рта. Открыв глаза, Джерард увидел рядом сидящего брата, который привычно стряхнул пепел и сделал глубокую затяжку, глядя в сторону далёкого пруда. Джерард выдохнул, затем выпрямился, усаживаясь удобнее, и устало моргнул. Майки, заметив это, снова передал ему сигарету. — Ты снова не спал? — поинтересовался Майки, внимательно разглядывая огромные мешки под глазами Джерарда и его почти серую кожу. Красноволосый отрицательно мотнул головой, делая глубокую затяжку. — Пытался рисовать? — В этот раз Джерард кивнул, медленно выдыхая дым. — Прости, что тогда сказал… всякое. — Майки поправил очки и потёр затылок, отворачиваясь от брата, словно стыдясь. — Да пошёл ты, Майки, — выдохнул Джерард, сглатывая горький, табачный привкус, который осел комом в горле. — Эй, я хотел как лучше! — возмутился Майки, насупившись и скрестив руки на груди. — Я знаю, — выдохнул красноволосый, бросая окурок на сырой асфальт и с силой раздавливая его ботинком, размазывая остатки. Майки демонстративно задрал нос, но вскоре его взгляд на брата смягчился, наполнившись сожалением и сдержанной заботой. — Тебя это действительно… задело, — тихо произнёс светловолосый, но тут же вздрогнул, когда Джерард резко выпрямился, будто бы не умирал от недостатка сна всего пару секунд назад. Слова Майки, что его «задело», прозвучали как последний удар по и без того расшатанным нервам Джерарда. Он резко выпрямился на скамейке, и в его болотных глазах, до этого тусклых от недосыпа, вспыхнул огонь – смесь ярости, отчаяния и какого-то мучительного безумия. — Задело? — прошипел он, не обращая внимания на брата, чей голос теперь казался далёким и неважным. — Задело, Майки?! Да это просто... это ебаное проклятие! Его кулаки сжались так сильно, что побелели костяшки. Челюсть свело. Вены на висках вздулись, а глаза горели ярче прежнего. Перед внутренним взором Джерарда пронёсся образ его комнаты, где он провёл последние ночи, окружённый холстами, заляпанными краской, но ни один из которых не дышал. Ни один! — Я не могу! Я просто не могу нарисовать её! — голос Джерарда был сдавленным, почти хриплым, но в нём пульсировала такая мощная злость, что Майки невольно отшатнулся. — Каждый мазок, каждый чёртов цвет – они мертвы! Они плоские, бездушные! Я смотрю на них, и вижу только краску на холсте, а не то, что должно быть там! Не жизнь, не эмоцию, не...ничего! Блять! — почти прорычал художник, слегка пугая Майки. Он не понимал, что происходит с ним в последнее время. Его руки разучились? Его глаза ослепли? Или он и вовсе никогда не был художником, которым себя возомнил? Раздражение переросло в откровенную ярость. Ему хотелось кричать, рвать на себе волосы, разбить палитру, разорвать все холсты, которые насмешливо смотрели на него из его воображаемой комнаты. Он снова слышал навязчивый, далёкий шёпот, который преследовал его. Это был не просто творческий кризис – это было личное поражение, удар по самому сердцу его самоощущения. Его глаза, и без того красные от недосыпа, казались безумными, когда он резко обернулся к Майки. — Я не знаю, что делать, Майки! Я не знаю, как это исправить! — в его голосе звучала неподдельная боль, смешанная с бессильной яростью. — Я, блять, без понятия, что делать… — уже более тихо и сдержанно добавил красноволосый, глядя на растерянное лицо брата. — Для начала успокойся. Тебе нужно отдохнуть от этого дерьма, серьёзно, — уже более серьёзно произнёс Майки, наблюдая, как Джерард судорожно пытается привести дыхание в норму, а затем снова откидывается на спинку скамейки, уставившись в небо. — А во-вторых, ты не бездарь, каким себя считаешь. Ты лучший художник, которого я знаю. И ты это знаешь. — Майки мягко коснулся плеча брата, пытаясь передать ему хоть немного своей уверенности. Губы красноволосого скривились. Он почувствовал острый укол вины за то, что вот так сорвался на брата, выплеснув на него всю свою накопившуюся ярость. Джерард шмыгнул носом, голова начинала гудеть от напряжения и недосыпа. Он слегка дёрнулся, опуская взгляд. — Прости, я не хотел срываться на тебя, — тихо пробормотал Джерард, услышав рядом с собой тяжёлый, понимающий вздох. — Ты не спал несколько дней, Джи. Твои глаза устали, твой мозг устал. Ты не можешь творить, когда ты на грани. Это не проклятие, это просто... усталость, — голос Майки был ровным и убедительным, он сжал плечо брата, глядя на его измученное лицо. — Тебе нужен перерыв. Тебе нужно поспать. — Да, думаю, ты прав, — Джерард повернулся к брату, на его лице появилась кривая, вымученная улыбка. — Мы что-нибудь придумаем. Мы всегда что-нибудь придумываем. Но не сейчас. Сейчас тебе нужно выдохнуть. Просто перестать себя грызть. Ты просто... очень устал. Джерард благодарно кивнул Майки, затем потёр сухие, словно присыпанные песком, глаза и убрал непослушную прядь огненных волос за ухо. Его взгляд скользнул по парку: Мимо проходили люди, их беззаботные разговоры и смех доносились до него лёгким фоном. Пары, обнявшись, делились секретами, их голоса звенели легко и непринуждённо. Студенты с рюкзаками, оживлённо жестикулируя, спорили о чём-то своём. А дальше, на золотом ковре опавшей листвы, дети, словно маленькие вихри, носились в безудержной игре. Их заливистый, искренний смех эхом отдавался в ушах Джерарда, а родители, уставшие, но счастливые, следили за ними с мягкими улыбками. Джерард уставился на всё это как-то отрешённо и пусто, словно сквозь мутное стекло. Ветер играл с его красными волосами, растрёпывая их, но Джерард не обращал внимания. Он лишь чувствовал острую, пульсирующую головную боль, которая усиливалась какофонией различных голосов в его голове. Шёпот, зовущий по имени, обрывки фраз, полных упрёков и давно забытых страхов, наслаивались друг на друга, заставляя его каждый раз непроизвольно оборачиваться. Ему казалось, будто он слышит нечто страшное, то, что не хотел бы вспоминать. Пальцы непроизвольно сжались в кулаки, ногти впились в ладони. Поморщившись, красноволосый пытался собраться, но тут сквозь внутренний шум прорвался выделяющийся на фоне других, слишком громкий и бодрый голос, отчего по телу будто прошёл электрический разряд, а виски заныли так, словно голова вот-вот взорвётся. — Мне плевать, что сегодня у тебя нет пар и ты спишь, Рэй, я уже бегу к тебе! У меня просто охуительные новости, чувак! — мимо их лавочки, едва не задев её, пронёсся парень, говорящий по телефону, куда-то спешащий с невероятной энергией. Глаза Джерарда, до этого тусклые, вспыхнули ярким зелёным блеском; голова резко дёрнулась, а голос незнакомца эхом пронзил его. Он смотрел на удаляющуюся фигуру, пока та не исчезла из поля зрения, а затем Джерард глубоко и шумно выдохнул, будто не дышал всё это время. Майки, заметив это, взглянул на брата, приподняв бровь. Но прежде чем он успел что-либо спросить, Джерард тихо пошипел: — Это он, — выдохнул Джерард, и его голос звучал резко, почти одержимо. Одной этой фразы хватило, чтобы Майки сначала нахмурился, а затем, словно по команде, перевёл взгляд туда, где только что скрылась фигура за поворотом аллеи. Майки знал, кто этот «он», и от этого знания на душе становилось неспокойно. Майки уже хотел было спросить, уверен ли брат, но тот вновь опередил его, словно читая мысли, или, скорее, одержимый собственной навязчивой идеей. — Я запомнил его голос, Майки. Я... я слишком часто слышу его, — произнёс Джерард, и в его голосе теперь сквозила не просто раздражение, а какая-то болезненная, измождённая фиксация. Это заставило Майки глубоко вздохнуть, и он мысленно поставил себе чёткую задачу: уложить брата спать, как только они вернутся домой, во что бы то ни стало.