Цвет его одержимости

Послеобеденный город оживал, утопая в золоте. Солнце мягко пробивалось сквозь кроны деревьев, окрашивая улицы в тёплые оттенки оранжевого и багряного. Лёгкий ветерок доносил аромат свежей выпечки из близлежащих кафе, смешанный с горьковатыми, пряными нотками осени. На улицах кипела жизнь. По тротуарам двигался плотный поток пешеходов, укутанных в шарфы и лёгкие пальто. Лица были сосредоточены, но в глазах многих мелькали искорки предвкушения вечерних планов. Кто-то спешил с работы, кто-то направлялся на свидание, а кто-то просто наслаждался прогулкой, держа в руке стаканчик с горячим напитком. Витрины магазинов уже начинали украшать в преддверии Хеллоуина, добавляя оранжево-чёрную праздничную нотку в осеннюю палитру. Фрэнк буквально летел по парку. Его ноги едва касались земли, а в голове звучала ещё не оформленная, но уже такая живая мелодия, сплетённая из старых страхов и нового, обретённого освобождения. Кофейные глаза горели неукротимым огнём, на губах играла широкая, почти безумная улыбка, а в груди разливалось опьяняющее чувство свободы. В одной руке он крепко сжимал свою потрёпанную тетрадь, словно драгоценный артефакт, содержащий в себе целую вселенную. Осенний парк, который совсем недавно казался ему лишь безликим фоном для его внутренней борьбы, теперь взорвался красками. Золото и багрянец опавших листьев под ногами не вызывали грусти, а лишь добавляли яркости его шагу. Прохладный ветер, что раньше казался колким, теперь лишь приятно освежал лицо, развевая волосы и подгоняя вперёд. Воздух, наполненный запахом влажной земли, опавшей листвы и озона, казался чистым и пьянящим, заставляя дышать полной грудью. Солнце пробивалось сквозь кроны мягким, золотистым светом, и каждый луч казался ему личным приветствием, подтверждающим правильность его пути. Мимо проносились бегуны, но Фрэнк не замечал их спешки; пары, обнявшись, делились секретами, но их нежность лишь проносилась мимо, не задевая его. Дети, подбрасывающие охапки листьев в воздух, казались частью его собственного буйства, его неудержимой радости. Приглушённый гул города был лишь далёким фоном, меркнувшим перед мощью зарождающейся песни, которую он уже слышал каждой клеточкой своего тела. Он выхватил телефон, едва не уронив тетрадь, и набрал номер Рэя. Гудки казались бесконечными, но Фрэнк не мог ждать. Ему нужно было выплеснуть это, поделиться. Он был готов взорваться от переизбытка эмоций. — Алло?… — наконец-то в телефоне послышался сонный и хриплый голос Рэя. — Рэй! Поднимай свою задницу с дивана, ты не поверишь, чувак! — вопил от радости Айеро, ускоряя шаг. Его глаза горели, а с лица не сходила торжествующая улыбка. — Блять, я же пытался выспаться… — недовольно пробурчал кудрявый, готовый снова провалиться в сон. — Мне плевать, что сегодня у тебя нет пар и ты спишь, Рэй, я уже бегу к тебе! У меня просто охуительные новости, чувак! — выпалил он в трубку, его слова были полны такой энергии, что, казалось, могли бы растопить лёд. Энтони чуть не споткнулся о скамейку, но продолжал идти дальше. — Прямо сейчас? — недовольно простонал Торо, и Фрэнк услышал, как тот перевернулся на другой бок. — Да, черт возьми! Сегодня ты от меня не отделаешься. — Айеро хихикнул, преодолевая территорию парка, двигаясь к станции метро. — Я оставлю дверь открытой, — пробубнил Рэй, после чего отключился, снова проваливаясь в сон. Айеро крепко сжал телефон и, убрав его, чувствовал невероятный прилив энергии и сил.

***

Дверь квартиры Рэя распахнулась с привычным скрипом, но сегодня этот звук был заглушен нетерпеливым грохотом – Фрэнк влетел внутрь, словно неудержимый вихрь. В комнате царил полумрак, сквозь плотные шторы лишь лениво пробивались редкие, пыльные лучи осеннего солнца. Рэй спал, свернувшись калачиком на диване, окруженный привычным хаосом: гитарными чехлами, разбросанными нотными листами и стопками книг. Не теряя ни секунды, Фрэнк стремительно промчался к окну и одним резким, театральным движением дёрнул шторы, впуская в душное помещение ослепительный поток яркого света. Торо, казалось, был настолько глубоко в объятиях сна, погружённый в царство сновидений, что даже этот внезапный световой удар не вывел его из блаженного оцепенения. Фрэнк нахмурился, но тут же его лицо озарила озорная, почти хищная улыбка, предвещающая недоброе. Он бесшумно подкрался к сопящему другу, который безмятежно спал, оставив на подушке влажный след. Набрав побольше воздуха в легкие, Айеро наклонился к самому уху Рэя. — ДОБРОЕ УТРО! — громогласно рявкнул Фрэнк, с трудом сдерживая рвущийся наружу смех. Глаза Торо резко распахнулись, а из груди вырвался протяжный, испуганный вдох. Кудрявый рывком сел, его растрепанные кудри торчали во все стороны, а в глазах читались дикий испуг и полное непонимание происходящего. — Блять! Фрэнк?! Что стряслось?! — вскрикнул Рэй. На его лице мгновенно сменились эмоции: от сонного недовольства к осознанию и, наконец, к ярости, когда он увидел покрасневшего от смеха Айеро. Торо стиснул зубы и, схватив первую попавшуюся подушку, метнул ее в друга, но тот с ловкостью увернулся. — Какого хуя?! Я же сказал, что… — Рэй осекся на полуслове, его взгляд задержался на Фрэнке. Айеро буквально светился. — Что с тобой? Ты выглядишь так, будто… тебя ударило током. — Брови кудрявого вопросительно изогнулись, изучая друга. — Хуже! Лучше! Я не знаю! — Фрэнк подпрыгивал на месте, его кофейные глаза горели неистовым огнем. Он выхватил из-за спины потрепанную тетрадь и почти всунул ее в руки все еще зевающему Рэю. — Читай! Живо! — нетерпеливо прошипел гитарист, предвкушая реакцию Торо. Рэй, все еще пытаясь стряхнуть с себя остатки сна и легкое оцепенение, взял тетрадь. Он медленно сфокусировал взгляд на исписанных строчках, и по мере того, как слова проникали в его сознание, сонная пелена постепенно спадала с лица. Брови Рэя поползли вверх, затем нахмурились в сосредоточении. Он перечитал строчки еще раз, его пальцы, держащие тетрадь, едва заметно дрогнули. Глаза Рэя, поначалу сонные, расширились, и он поднял их на Фрэнка. Во взгляде читалась смесь узнавания, тревоги и какой-то глубокой печали. Фрэнк же выглядел совсем иначе; он был взволнован, но по совершенно другой причине — в его глазах не было ни грусти, ни печали, лишь озаренные огоньки и неистовое желание творить. Торо сел поудобнее, снова опуская взгляд на тетрадь, но через несколько секунд перевел обеспокоенный и растерянный взгляд обратно на друга. — Фрэнк, скажи мне, что это не то, о чем я думаю, — голос Рэя был непривычно тихим, в нем звучала не столько критика, сколько глубокое, личное переживание за друга. Фрэнк медленно провел рукой по своим коротким волосам. Его недавняя ликующая улыбка чуть померкла, а в кофейных глазах на мгновение промелькнула тень старого, болезненно забытого воспоминания. Айеро коротко кивнул. Рот Рэя непроизвольно приоткрылся, словно он пытался поймать воздух. — Это… это о нем? — почти шепотом спросил Рэй. В ответ Фрэнк фыркнул, закатив глаза. Его взвинченное возбуждение немного улеглось, уступая место острой, нервной уязвимости. — Да. Но знаешь, старые раны затянулись. И я думаю, что это единственное, что сейчас кажется настоящим, — Айеро пожал плечами, пытаясь изобразить небрежную улыбку. Рэй не купился. Он смотрел на друга с приподнятой бровью, требуя правды. Уверенность Фрэнка окончательно дала трещину. Он положил руку на затылок, нервно потирая кожу. — Джамия так сказала… — пробормотал гитарист, закусив губу и наблюдая, как Рэй растирает глаза большим и указательным пальцем. Кудрявый тяжело вздохнул, провел ладонью по лицу и отложил тетрадь. Его взгляд был полон глубокой, нескрываемой тревоги. Он прекрасно знал, насколько глубоко Фрэнк запрятал эти чувства, и как сильно он боялся осуждения. Торо видел все это своими глазами, пытаясь вдолбить лучшему другу, что он имеет право на любые чувства, но только не к этому человеку. Не к тому, кто унижал его в школьной столовой, кто мог разбить нос ради забавы. Рэй много раз видел синяки Айеро, но тот продолжал вести себя как влюбленная девчонка, глядя на своего мучителя через розовые очки. И теперь он собирался выставить эту историю на всеобщее обозрение. — Фрэнк, это… это мощно. Это невероятно искренне и, черт возьми, очень хорошо, — Рэй заправил выбившиеся кудри за ухо и снова взглянул на тетрадь.— Но ты помнишь, как я вытаскивал тебя из этого дерьма? — Фрэнк невольно поежился, вспомнив самые мрачные школьные будни. — Ты заставил меня поклясться, что об этом никто и никогда не узнает. А сейчас ты хочешь выставить это напоказ? Ты… ты уверен в этом? — Торо пронзительно посмотрел на гитариста. Фрэнк глубоко, прерывисто вздохнул. Его плечи опустились, выдавая усталость, но в глазах по-прежнему горел тот самый огонек, теперь смешанный с сомнением и страхом. Возможно, он был не совсем честен, когда сказал, что старые раны затянулись. — Я знаю. И я думаю, что готов, — Рэй скептически прищурился, не особо веря его словам. — Ну… наверное. Но послушай, я устал писать то, что, как мне кажется, люди должны услышать, а не то, что я чувствую. — Фрэнк пожал плечами, обхватив предплечье другой рукой. — И я думаю, сейчас самое время раскрыть то, чего я избегал все эти годы. И знаешь что? — Айеро выпрямился, принимая более уверенную позу. Его кофейные глаза блеснули с вызывающей решимостью, от которой по коже побежали мурашки. — Мне не страшно. Мне… мне легче. — Монотонно произнес Фрэнк, нахмурив брови, словно сам удивляясь этой внезапной, освобождающей правде.

***

Spit — Show Me the Body

Резкий, пронзительный звонок, возвещающий об окончании урока, ударил по ушам, но для Фрэнка он прозвучал как сигнал к спасению. Айеро уже физически ощущал на себе этот взгляд — тяжелый, прожигающий. От этого ощущения лицо моментально вспыхнуло жаром, грудь сжало в тисках, а мозг отчаянно кричал только одну команду: бежать, и как можно быстрее. Он сгреб учебник и тетрадь, втолкнул их в портфель и, даже не потрудившись застегнуть молнию, вылетел из класса одним из первых. Глаза Энтони бешено метались по сторонам, ища угрозу, пульс колотился в висках, а непослушные каштановые пряди лезли в глаза, мешая обзору. Он нёсся по коридору, постоянно оглядываясь через плечо, и именно из-за этой паники на полном ходу врезался в кого-то. Раздался громкий, возмущенный вскрик, и Фрэнк, споткнувшись, ахнул вместе с пострадавшей. Мальчик замотал головой, чтобы сбросить волосы с глаз, и когда его взгляд наконец сфокусировался на девушке, он почувствовал, как желудок скрутило в тугой узел. Он сразу понял, чья она. «Придурок, у тебя что, глаза на заднице?!» — она мгновенно вспыхнула от злости, но затем, узнав его, на ее лице расцвела медленная, насмешливая и отвратительно мерзкая улыбка. Фрэнк продолжал бежать, но теперь паника была пропитана леденящим ужасом. Он точно его убьет. Галстук, словно удавка, давил на горло, ладони мгновенно вспотели, а в голове стоял оглушительный гул. Школьный коридор превратился в бесконечный, запутанный лабиринт, пока его кофейные глаза наконец не выхватили спасительный ориентир — дверь мужского туалета. Айеро рывком влетел в это временное убежище. Захлопнув дверь, он прислонился к ней, пытаясь отдышаться и вернуть контроль над собой, но тут же услышал за дверью тяжелый, приближающийся топот. Сердце рухнуло в пятки. Живот скрутило судорогой — то ли от животного страха, то ли от странных, болезненных «бабочек» в ожидании встречи. В следующую секунду в дверь прилетел мощный удар, и Фрэнк, потеряв равновесие, с грохотом отлетел на грязный, липкий пол туалета. Он шикнул от пронзительной боли в коленях, когда ударился, но тут же рывком перевернулся на спину, когда дверь резко распахнулась. Кофейные глаза Фрэнка заблестели, когда он увидел его. Запыхавшегося, с багровым от злости лицом, сжатыми до побеления костяшек кулаками. Но Айеро казалось, что прямо перед ним стоит спустившийся ангел. От этого странного, извращенного восторга щеки загорелись еще сильнее, а сердце сжималось так сильно, что дышать становилось физически больно. Одним мощным рывком его подняли на ноги и с силой припечатали к холодной стене. Фрэнк не мог оторвать от него взгляда, застыв, словно олень перед несущейся на всех скоростях фурой. Разбитые костяшки крепко держали его, не давая вырваться из мощной хватки. В нос ударил резкий запах дешевых сигарет, смешанный с каким-то горьким, терпким парфюмом, окончательно одурманивая маленького Энтони.Он был опьянен этим чувством к тому, кого все боялись, и ему было отвратительно мерзко от самого себя. «Ангел» не стал долго церемониться. Фрэнк прекрасно знал, как виртуозно тот владеет безжалостным правым хуком. Удар пришелся прямо в глаз. Его моментально пронзила острая, пульсирующая боль, и Айеро громко вскрикнул. Горячая слеза скатилась по щеке, а место удара краснело и опухало с каждой секундой. Хватка ослабла. Фрэнк сполз по ледяной плитке, оседая на полу и прижимая ладонь к пострадавшему глазу. Он поднял голову, чтобы посмотреть на парня. Тому не было ни капли жаль Айеро. Он смотрел на него с чистым отвращением и надменностью, пока слезы непроизвольно катились по лицу Фрэнка. «Педик», — с презрительным плевком прошипел парень, после чего развернулся и покинул туалет, оставляя плачущего Фрэнка совсем одного в вонючем, гулком помещении. Ноги онемели и затекли от долгого сидения в одной скрюченной позе. Глаз не просто болел — он ныл тупой, пульсирующей болью, но Фрэнк даже не думал идти к медсестре. Ему хотелось только одного: поскорее добраться до дома, зарыться под одеяло и провалиться в небытие. Сердце продолжало колотиться в бешеном ритме, а нос, к его ужасу, все еще улавливал остатки того горького парфюма, отчего становилось только хуже. Энтони не знал, сколько времени он просидел в этом мрачном углу, но неожиданное, осторожное прикосновение заставило его резко вздрогнуть и поднять здоровый глаз. Из-под спавших на лицо каштановых волос он увидел знакомую, растрепанную кудрявую шевелюру и обеспокоенный взгляд лучшего друга, в котором смешались шок, удивление и острая тревога. Рэй, присев на корточки, аккуратно убрал спутанные пряди с лица Фрэнка, приподнимая его голову. Его взгляд застыл на левом глазу Айеро — там уже расцветал безобразный, синеющий фингал. Фрэнку стало невыносимо стыдно. Его щеки вновь вспыхнули огнем, и он инстинктивно попытался спрятаться от Торо, но тот не позволил. Застывшие дорожки слез на щеках блестели под тусклым светом, и Энтони воспринимал их как неоспоримый признак слабости, несмотря на то, что Рэй смотрел на него с бесконечным сочувствием. Торо тяжело выдохнул, глядя на поврежденный глаз, с которым Фрэнку придется ходить, как минимум, следующие две недели. «Это он сделал?» — спросил Рэй, его голос был низким и сдавленным от сдерживаемой ярости. Губы Фрэнка скривились. Он кивнул, тут же вытирая новые, предательски скатывающиеся слезы. «Фрэнк, ты же понимаешь, что это ненормально? Он просто кусок дерьма!» — Торо понимал чувства друга, но никак не мог принять этой жестокости. «Я знаю», — всхлипнул Фрэнк, поднимая плечи в жесте бессилия. — «Но сердцу не прикажешь…» — Айеро попытался выдавить улыбку, но она вышла кривой и жалкой, лишь подчеркивая синяк.

***

Рэй молча смотрел на него. Слова Фрэнка, хоть и наивные, были пропитаны такой искренностью и болью, что Торо не смог найти в себе силы для дальнейших упреков. Он медленно кивнул. Фрэнк был непоколебим: взгляд серьезный и уверенный, губы сжаты в тонкую, решительную линию, а брови нахмурены в сосредоточении. Рэй видел эту стальную решимость в глазах друга, эту внезапно обретённую, хрупкую смелость. Он понял, что остановить Фрэнка сейчас — значит не просто отговорить, а сломать его, погасить тот единственный огонек, который он осмелился зажечь. — Хорошо, — сказал Рэй, его голос звучал твердо и окончательно. Он скинул с себя одеяло, которое до сих пор покоилось на нем, и поднялся с дивана. Торо подошел к своей любимой гитаре, висевшей на стене, и бережно снял ее. Фрэнк следил за каждым его движением, и выражение его лица постепенно менялось с тревожного на восторженное. — Тогда давай сделаем это, — Рэй повернулся к другу, и в его глазах не осталось и следа от сонной апатии. — Если ты собираешься открыть свой Ящик Пандоры, то мы сделаем это так, чтобы мир не смог отвернуться. Мы заставим их слушать. Кудрявый одарил Фрэнка широкой, поддерживающей улыбкой, отчего Айеро засветился еще ярче, словно внутри него зажгли прожектор. В этот момент страх отступил, уступая место волнующему предвкушению. — Начнем с ритма, — сказал Рэй, его голос был сосредоточенным. — Как это звучит у тебя в голове? Гневно? Медленно? Вновь сев на диван, пальцы Рэя привычно легли на гриф. Он пробежался по струнам, извлекая несколько аккордов, которые, казалось, сами собой ложились на слова Фрэнка. Мелодия, поначалу нерешительная, начала обретать форму – тяжёлую, меланхоличную, но с пробивающейся сквозь неё надеждой. Фрэнк подошёл ближе, его глаза следили за каждым движением Рэя. Он начал тихо напевать, пробуя слова на вкус, и комната наполнилась звуками, которые были одновременно старыми и совершенно новыми, рождёнными из боли и освобождения. — О да, блять, то что нужно! — выкрикнул Фрэнк, садясь рядом с Рэем, хватая свою тетрадь. Рэй посмотрел на Фрэнка, его взгляд был полон гордости и лёгкой тревоги. Он знал, что эта песня станет для Фрэнка не просто выступлением на конкурсе, а настоящим актом исповеди. И последствия этого акта могли быть непредсказуемыми. Но сейчас, в этот момент, когда музыка и слова сливались воедино, создавая нечто прекрасное и болезненное, он понимал: это именно то, что Фрэнк должен был сделать. Следующие шесть часов пролетели в состоянии почти религиозного погружения. Комната Рэя, освещённая лишь тёплым, тусклым свечением настольной лампы, превратилась в алхимическую мастерскую: здесь боль растворялась в звуке и складывалась в новые формы. Между ними возник невидимый, но прочный канал — почти телепатический, где один подбрасывал искру, а другой превращал её в пламя. Фрэнк — с рваной, исповедальной лирикой, которая выходила прямо из глотки и головы; Рэй — с точностью ремесленника, который умел упаковать эту сырую эмоцию в сложные, но органичные аккорды. Они разбирали текст по косточкам. Заброшенные бутерброды, чашки и пустые пакеты валялись в стороне — время и еда перестали иметь значение. Фрэнк работал с маниакальной одержимостью: каждую мысль он вытаскивал наружу, выжимал из неё сок, переписывал строчки, подбирал рифмы, словно пытался похоронить воспоминание прямо в музыке. Его пальцы пахли смолой и мозолями; они нередко болели от постоянного перебора струн, но это причиняло меньше боли, чем воспоминания, которые вновь и вновь поднимались на поверхность. — Здесь нужно больше грязи, Рэй, — настаивал Фрэнк, когда Торо играл слишком чисто. — Это не просто грусть, это мерзость, это то, что я чувствовал, когда он… когда я был ребенком. Ты должен это слышать. Рэй кивал, его брови были сведены к переносице. Он экспериментировал с педалями, добиваясь нужного, слегка искаженного звучания. Они могли полчаса спорить из-за одного слова, чтобы точнее передать токсичную природу воспоминания. Каждое слово рождало отзвук в аккорде, каждое аккордовое решение меняло смысл строки. Когда часы пробили два ночи, песня обрела форму. Это была тяжелая, эмоционально изматывающая композиция, которая требовала от Фрэнка всей его внутренней силы. Айеро пел припев раз за разом; голос становился всё более надрывным и одновременно чище, будто с каждым новым проспевом он вычищал из себя кусочек старой раны. Когда последние ноты затихли, в комнате повисла такая тишина, что было слышно, как где-то вдалеке тикал заспанный будильник. Фрэнк был полностью опустошён, но освобождён. Не просто выплеснул на бумагу слова — он перелил в музыку годы страха, стыда и странной, извращённой привязанности, которую так долго прятал. Эмоциональное напряжение, копившееся этим днём и сжимавшее грудь, наконец прорвалось, оставив после себя горькое, но чистое облегчение. Когда Айеро в последний раз проиграл финальные аккорды уже почти законченной песни, он остался сидеть, прислонившись к спинке дивана, с гитарой, покоящейся на коленях. Тишина, наступившая после многочасового творческого штурма, казалась не просто тишиной — она была густой, оглушительной, словно вата. Он медленно опустил голову, и из самой глубины груди вырвался глубокий, надсадный зевок. Глаза слезились от перенапряжения, и он с трудом удерживал их открытыми. — Чёрт, — пробормотал Фрэнк, пытаясь сфокусировать взгляд на Рэе. — Я… я даже не чувствую своих пальцев. — Энтони взглянул на свои покрасневшие, истертые подушечки, на которых чётко отпечатались следы острых струн. Он попытался выдавить улыбку, но уголки губ предательски опустились. Его тело, до этого напряженное от адреналина и бурных эмоций, внезапно обмякло, требуя немедленной капитуляции. Мышцы размякли, и потрепанный диван Рэя показался ему невероятно мягким и манящим. Он чувствовал, как силы покидают его, словно песок, утекающий сквозь сжатый кулак. — Рэй, — голос Фрэнка был тихим, хриплым, почти шепотом. Он с трудом поднял руку, чтобы похлопать друга по плечу. — Спасибо, чувак. Серьезно. Без тебя… без тебя это осталось бы просто дерьмом в моей голове. — Фрэнк печально выдохнул, с трудом сглатывая тяжелый ком, застрявший в горле. Он посмотрел на Рэя с искренней, глубокой благодарностью. В его глазах больше не было ни паники, ни стыда, только измождение и странное, почти светлое облегчение. Рэй, уже начавший собирать разбросанные нотные листы, улыбнулся в ответ. — Не за что, чувак, — Рэй, на удивление бодрый, улыбнулся. Его глаза сияли, пока он смотрел на слипающиеся веки друга. — Уверен, ты не зря решился пройти через это ради такой крутой песни. — Торо подбадривающе похлопал Фрэнка по руке, продолжая наводить порядок. Фрэнк попытался встать, но ноги отказались слушаться. Он снова зевнул, прикрывая рот ладонью. Убрав гитару с колен, он передал ее Рэю, а сам откинул голову назад, упираясь затылком в спинку дивана. — Мне нужно… просто пять минут… — пробормотал он, и его веки окончательно закрылись. Взяв гитару, Рэй начал наигрывать тихую, меланхоличную мелодию, которая, казалось, была соткана из последних, угасающих аккордов их песни. Это была не просто музыка, а звуковая колыбельная, убаюкивающая измученное сознание. Фрэнк не боролся со сном. Он просто позволил ему накрыть себя, словно теплое, тяжелое одеяло. Дыхание его стало ровным, глубоким, почти детским, и через мгновение он уже спал, впервые за долгое время по-настоящему крепким, нетревожным сном. Рэй продолжал играть еще несколько минут, пока не убедился, что друг полностью погрузился в сон. Он осторожно, с почтительной тишиной, отложил гитару. Встав, он аккуратно переместил обмякшего Фрэнка, укладывая его поудобнее на диване. Рэй нашел старый, выцветший теплый плед, пахнущий пылью и домом, и бережно укрыл друга. Рэй склонился над спящим Фрэнком. На его лице, несмотря на следы усталости и эмоционального истощения, впервые за долгое время не было того нервного напряжения, которое обычно его сковывало. Рядом лежала тетрадь — теперь это был не просто черновик песни, а самая настоящая исповедь, вырванная из самой глубины души Фрэнка. Рэй знал, что они только что сделали нечто большее, чем просто написали песню. Они начали процесс исцеления. Рэй остался сидеть рядом, охраняя сон Фрэнка, который наконец-то нашел безопасное место, чтобы расслабиться. Он смотрел, как первые, бледные, холодные лучи рассвета проникают сквозь неплотно задернутые шторы. Только когда комната наполнилась этим предрассветным светом, Рэй позволил себе откинуться на спинку дивана и задремать, чувствуя себя невероятно уставшим, но абсолютно правым в своем решении.