Цвет его одержимости

Черепная коробка превратилась в поле боя: пульсирующая тупая боль ввинчивалась в виски, словно раскаленный молоток, бьющий точно в ритм ускоренного сердцебиения. Во рту было сухо и горько; казалось, по глотке безжалостно прошлись наждачной бумагой, а слюнные железы объявили забастовку, оставив после себя лишь привкус застоявшегося спиртного и дешевых сигарет. Тело налилось свинцом. Каждая мышца ныла, конечности окончательно затекли от неестественной позы, а под веками будто насыпали битого стекла. Фрэнк Айеро тяжело вздохнул, чувствуя себя потрепанным мешком, туго набитым ржавыми гвоздями и дерьмом. Ему до смерти не хотелось просыпаться, но еще больше он боялся шевелиться — любое движение грозило обрушить остатки сознания в бездну тошноты. Сквозь вязкую пелену полусна до него долетали отголоски чужой жизни: приглушенные голоса, шаркающие шаги и дребезжащий звон пустых бутылок — ленивая, похмельная суматоха утра после вечеринки. Гитарист замер, боясь даже вздохнуть лишний раз, но в конце концов заставил себя разлепить веки. Мир встретил его безжалостно ярким светом. Нахмурившись, Фрэнк обнаружил, что полулежит на диване в главной гостиной, зажатый между чьей-то ногой и пыльным подлокотником. Вокруг, в живописном беспорядке, вповалку спали люди. Растрепанные волосы, размазанный по бледным лицам праздничный грим, некогда эффектные костюмы, превратившиеся в измятые, грязные тряпки. Фрэнк попытался сменить положение, но тут же подавил стон: в затылок и поясницу ударил острый электрический разряд, а затекшие ноги пронзили тысячи невидимых раскаленных иголок. В нос ударил густой запах перегара и алкоголя. Желудок юноши мгновенно сжался в тугой узел, к горлу подкатил горячий рвотный позыв, заставив его судорожно сглотнуть. Кое-как совладав со своим непослушным телом, Фрэнк сел. Он уткнулся лицом в ладони, изо всех сил массируя глазные яблоки, пытаясь изгнать из головы туман. Кое-как пригладив спутанные темно-каштановые пряди, он проморгался и окинул взглядом залитую солнцем гостиную. Немногочисленные «выжившие» гости уже начали вяло наводить порядок: снимали поникшие украшения, сгребали остатки еды и, осторожно переступая через спящие тела, выносили горы мусора. Фрэнк наблюдал за этим с ватной головой, мечтая лишь об одном — холодной воде. Едва удерживая равновесие и слегка покачиваясь, он доковылял до кухни. Схватив первый попавшийся стакан, который выглядел относительно чистым, он наполнил его водой прямо из-под крана и начал жадно пить. Холодные капли стекали по подбородку, обжигая шею, которая подозрительно ныла и «тянула» при каждом глотке. Айеро осушил три стакана, и когда рука потянулась за четвертым, на кухне появился Рэй. Выглядел Торо, пожалуй, еще плачевнее: он двигался как зомби, прощупывая путь полуприкрытыми глазами. Заметив друга, Рэй выдавил из себя мученическую, сопливую улыбку. Кудрявый молча подошел, забрал стакан из рук Фрэнка и осушил его в один присест, громко и облегченно выдохнув. — С добрым утром, звезда... — невнятно прохрипел Рэй, ставя стакан на столешницу. Его вдруг пробрало на странное, глупое хихиканье, и этот звук отозвался новой вспышкой боли в голове гитариста. — Дай-ка я сам посмотрю. Вчера в этом пиздеце я просто не поверил своим глазам... Рэй потянулся к Фрэнку, но тот резко отпрянул, окончательно запутавшись. — Эй, полегче. Я уже слишком трезв для твоих нежностей. О чем ты? — возмутился Айеро, тщетно пытаясь вспомнить, в какой именно момент он успел превратиться в «звезду». Рэй продолжал смеяться, теперь уже открыто, и по-хозяйски уронил руку на плечо друга. Фрэнк вскинул бровь в немом недоумении. Его ореховые глаза в панике забегали по кухне, останавливаясь то на дергающейся от смеха макушке Рэя, то на собственных дрожащих руках. Он был в полном ступоре. — Заглянешь потом в Твиттер — сам всё увидишь, — Рэй наконец выпрямился. Он бросил короткий, красноречивый взгляд на шею друга, коротко и многозначительно присвистнул, после чего удалился, оставив гитариста в звенящем одиночестве и нарастающей тревоге. Фрэнк судорожно похлопал по карманам. Нащупав телефон, он выудил его из узких джинсов и попытался включить, но экран лишь на мгновение вспыхнул значком разряженной батареи и окончательно погас. Чертыхнувшись, Айеро провел рукой по затылку, массируя затекшие мышцы, и случайно коснулся того самого места справа на шее, которое неприятно тянуло. Кожа там была горячей и болезненно чувствительной. Рэй явно что-то недоговаривал, и это неизвестное пугало Фрэнка почти так же сильно, как и перспектива увидеть вчерашние фото. И, черт возьми, это жутко его интриговало.

***

Лицо Фрэнка застыло в немой маске ужаса. В течение нескольких бесконечных, мучительных минут он просто смотрел в экран, наконец осознав, что именно имел в виду Рэй. Кофейные глаза гитариста были распахнуты так широко, что веки начали ныть, а и без того раскалывающаяся от похмелья голова взорвалась новой порцией боли. Яркий свет дисплея выжигал сетчатку, заставляя черные точки плясать перед глазами, но Айеро не мог заставить себя отвернуться. Твиттер буквально разрывался от уведомлений. Его отметили на десятках фотографий, которые выстраивались в безжалостную хронологию его падения. Вот начало вечера: он всё еще трезв, почтительно и немного испуганно принимает поздравления, неловко улыбается в камеру. Вот середина ночи: волосы уже растрепаны, маска Франкенштейна съехала на затылок, а улыбка стала шире и глупее. И, наконец, финальные кадры, от которых кровь застыла в жилах. На них маски уже не было, лицо Фрэнка горело от нездорового жара и эмоций, а на его шее, прямо над татуировкой, отчетливо виднелось багровое пятно. Оно сияло на бледной коже, словно клеймо позора. Бросив телефон на кровать, Фрэнк рванулся в ванную. Его шатало, он едва не вписался плечом в косяк, но, влетев в тесную комнату, тут же щелкнул выключателем. Резкий свет ламп ударил по глазам, но он проигнорировал это, вцепляясь пальцами в края раковины. Айеро медленно повернул голову, вытягивая шею до хруста в позвонках. Шаткий, рваный выдох вырвался из его груди. Там, чуть выше татуировки скорпиона, красовался отчетливый, глубокий засос. По кругу шли едва заметные ямки от зубов — они уже потемнели, стали рельефными и зловещими. Кожа вокруг налилась синевой и покрылась мелкой россыпью кровоподтеков. Фрэнк осторожно коснулся отметины кончиками пальцев. Место пульсировало, обжигая фантомным жаром чужого дыхания. — Блять… — тихо сорвалось с его губ. Волна невыносимого стыда накрыла его с головой, заставляя щеки вспыхнуть пунцовым цветом. Он чувствовал, как медленно проваливался в бездну. Как гитарист мог это допустить? Фрэнк всегда гордился своим умением держать всё под контролем, даже когда в крови плескалось критическое количество спиртного. Он ведь помнил… помнил, как велел Джерарду убираться. Помнил, как шипел ему в лицо, что не хочет его видеть, что они никогда не станут друзьями. А потом… Потом что-то треснуло. В памяти всплывали обрывки: тяжелый запах краски и дешевых вишневых сигарет Уэя, его ледяные пальцы, зарывшиеся в волосы на затылке Фрэнка, и эта сводящая с ума настойчивость. Айеро ненавидел его. Ненавидел его дергание головы, его заносчивость, его вечно хитрые глаза. Но в тот момент он просто позволил Джерарду целовать свою шею. Позволил кусать кожу, доводя до состояния, когда ноги начинали дрожать, а дыхание превращалось в прерывистые всхлипы. Фрэнк смотрел на свое отражение, и ему становилось тошно от самого себя. В его голову начали заползать мерзкие и тошнотные мысли. А что, если бы Джерард не остановился? Эта мысль парализовала. Что, если бы Уэй продолжил терзать его шею, спускаясь ниже, сминая в кулаке его кофту? Фрэнк живо представил, как испачканная в черной краске ладонь художника ложится на его пах, уверенно и грубо сжимая сквозь плотный деним. Представил, как он сам, Фрэнк, вопреки всей своей гордости, прижался бы к нему теснее, скуля, как побитый пес, и шепча в бледное ухо мольбы о продолжении вперемешку с грязными ругательствами. Джерард бы наверняка ухмыльнулся. Сложил бы губы в ту самую блядскую, самодовольную улыбку, от которой Фрэнку всегда хотелось впечатать кулак в его фарфоровую челюсть. Уэй начал бы стягивать с него одежду прямо там, в темном углу пустой комнаты в разгар вечеринки. И когда Джерард встал бы перед ним на колени, растегивая ширинку штанов Фрэнка, освобождая его от мучительного и давящего ощущения ткани в районе налитого кровью паха, юноша бы потерял весь контроль и трахнул этого ненормального прямо там. Айеро вздрогнул и зажмурился так сильно, что за веками снова поплыли круги. Он яростно замотал головой, пытаясь вытрясти из сознания образ художника на коленях. Но когда он открыл глаза и попытался успокоить дыхание, то почувствовал предательскую, тянущую тяжесть внизу живота. Опустив взгляд, Фрэнк увидел отчетливый бугорок в районе ширинки джинсов. — Блядство, — выдохнул он, готовый разрыдаться от ярости. Ему хотелось разбить голову о кафельную плитку или просто раствориться в воздухе. Осознание того, что его тело реагирует на мысли об этом «красноволосом фрике», было хуже любой физической боли. Срывая с себя одежду с такой скоростью, будто она была пропитана ядом, Айеро шагнул в душевую кабину. Он выкрутил кран до упора, и на него обрушилась ледяная, колючая струя воды. Фрэнк стоял под душем, тяжело дыша и подставляя горящее лицо холоду, отчаянно надеясь, что вода сможет смыть не только запах вчерашнего перегара, но и позорную память о чужих губах на своей коже.

***

Take is Slice - Glass animals

Душная, пропитанная запахами разбавителя, горького кофе и вековой пыли комната сжималась вокруг Джерарда, словно живой организм. Ноябрьская ночь снаружи не приносила прохлады, лишь усиливая давящее ощущение замкнутого пространства. Здесь не было покоя: потрескавшийся пол был усеян ворохом вещей — клочьями бумаги, засохшими красками, брошенными кистями, каждая из которых, казалось, шептала свою жалобу. Вся мебель будто была живая, она смотрела с осуждением и говорила без остановки. Кровать стонала от того, что ее никто не заправляет и не меняет постельное белье месяцами. Краски плакали, потому что сохли и теряли свой цвет, а разбросанная одежда кричала о своей усталости, моля о забвении в стиральной машине. Каждая мелочь в этой комнате была наполнена осуждением, оживала в сознании Джерарда, превращая маленькое пространство в настоящую клетку. Голова Джерарда раскалывалась от этого хора противных, неумолкающих голосов. Левый глаз подергивался нервным тиком, бледная, липкая от пота кожа покрылась мурашками. Легкие сжимались от колючей боли, не давая сделать полной, спасительной затяжки воздуха. Красные волосы, растрепавшиеся и спутавшиеся, прилипали к лицу и шее, темнея от влаги. Под красными, воспаленными белками залегли огромные, почерневшие круги, словно доказательство бесконечных бессонных ночей. Уэй был изможден, сломлен, и единственное, чего он жаждал – это короткого, спасительного сна в тишине. Но даже в дреме голоса не отступали, они жаловались и раздражали художника. Пальцы, дрожащие от усталости и напряжения, хаотично водили карандашом по бумаге, а слипающиеся веки не могли сфокусироваться на пустом пузырьке из-под таблеток, который опустел несколько дней назад. Зеленые, лихорадочно бегающие глаза скользнули по стертой этикетке. Сухие, потрескавшиеся губы дрогнули. Облизнув их, Джерард сделал для себя единственную четкую пометку на этот безумный день: утром — найти рецепт и отправиться в аптеку. Возможно, придется выпросить денег у Майки. Он всегда завидовал своему брату, который сейчас, наверное, спал безмятежным сном, не ведая о том, что кисти Джерарда шепчут ему, что они не были промыты до конца, и краска в них засыхает. Стены комнаты, казалось, вновь начали сжиматься, когда голоса вещей слились в единый, оглушительный хор. Они смотрели на Джерарда с немым презрением, их шепот превратился в раздраженный гул. В ушах зазвенело. Художник схватился за растрепанные огненные волосы, сжимая их до боли, и ударил себя по голове. Зубы сжались так сильно, что челюсть свело судорогой. Больше терпеть было невозможно. Взрыв эмоций вырвался наружу. Джерард резко обернулся, его взгляд, полный отчаяния и гнева, метнулся в самую темную глубину комнаты. — Заткнитесь, вы все! — прорычал он, голос сорвался на хрип. — Я не хочу слушать ваше дерьмо! Мне хуже, чем вам, неблагодарные идиоты! — Он тяжело дышал сквозь стиснутые зубы, его взгляд метался, пытаясь ухватить что-то в полумраке. В ответ — тишина. Стены отступили, пространство вернуло себе прежний размер. В комнате воцарилось гнетущее затишье, нарушаемое лишь тяжелым, скрежещущим дыханием художника и стуком стиснутых зубов. Взгляд Джерарда упал на пустой, покрытый слоем пыли холст, стоявший в углу. Он был особенным. Джерард готовил для него нечто грандиозное, нечто важное. Холст терпеливо ждал своего часа, для которого у Уэя не было ни сил, ни вдохновения. Этот кусок ткани и подрамник, казалось, не имели ни малейшего понятия о том, какой шедевр готовил им их создатель. Темные брови художника сошлись на переносице, и на его губах мелькнула мрачная, почти неуловимая усмешка. — Надеюсь, ты-то не будешь жаловаться мне на то, что стоишь без дела и покрываешься пылью, — прошептал он, обращаясь к холсту, после чего коротко хмыкнул и отвернулся к столу. — Думаю, он тебе не ответит, — прозвучал тихий, едва различимый голос откуда-то сзади. Зеленые глаза Джерарда резко распахнулись, отражая внутренний шок. Он обернулся, устремляя взгляд на стоявший холст, а затем медленно поднял глаза. Гробовая тишина и мертвая пустота комнаты показались ему вдруг чужими, зловещими. Губы Уэя дрогнули, тело напряглось, готовое к обороне. — Что? — его голос дрожал. Что-то под кожей начало ползти, сводя конечности. — Ты же еще не настолько обезумел, чтобы думать, будто холсты разговаривают, верно? — Голос за спиной звучал ровно, почти насмешливо. Джерард начал отчаянно сомневаться в собственном здравомыслии. Он протер глаза, пытаясь сфокусироваться, понять, кто с ним говорит. — Кто ты? — выдохнул красноволосый, вдыхая густой, липкий воздух. — Неважно. Можешь звать меня как угодно: твое подсознание, предчувствие, внутренний голос… Как тебе будет удобнее. Это не имеет значения. Важно лишь то, что я нужен тебе, — произнес голос, пугающе похожий на собственный голос Джерарда, но искаженный ядом и холодом. — Я — единственный, кто хочет тебе помочь. Виски пульсировали в такт лихорадочному сердцебиению. Уэй чувствовал, как под кожей всё начинает гореть и невыносимо чесаться, словно по его венам и мышцам пустили тысячи голодных термитов. Но страшнее зуда был страх — липкий, зловонный, он проникал в ноздри, заполняя разум колючим напряжением. Джерард чувствовал себя загнанным в угол зверем; в собственной комнате ему некуда было бежать, и эта беспомощность парализовала. — Ты нужен мне?.. — прохрипел он, съеживаясь на стуле и вжимаясь в спинку. Его зеленые глаза в панике метались по темным углам комнаты, пытаясь поймать хотя бы тень, силуэт того, кто издевался над ним и его больным разумом. — Посмотри на этот холст... — Голос стал вкрадчивым. — Он покрывается пылью уже несколько месяцев. Ты даже не осмелился прикоснуться к нему. Джерард перевел взгляд на пустой подрамник. Белизна полотна ослепляла, вызывая приступ тошноты. Желчь подступила к самому горлу. — Ты лжешь себе, Джерард. Говоришь, что готовишь нечто грандиозное, ждешь великого откровения, но ты просто никчемен. — Нет, я просто... у меня сейчас нет вдохновения, — Уэй с трудом проглотил плотный ком в горле. Его тело снова покрылось испариной, одежда стала липкой и противной, как вторая кожа, от которой хотелось избавиться. — Жалкие, никому не нужные оправдания! Ты — слабак, построивший из собственной лжи хрупкий купол безопасности. Ты никого не подпускаешь близко, потому что боишься, что они увидят тебя настоящего, — голос становился всё громче, обретал рельеф, безжалостно надавливая на самые болезненные точки. — Тебе самому от себя не тошно? Голос перешел на издевательский смех, который эхом отдавался в черепной коробке. Художник резко отвернулся к столу, хватаясь за голову так сильно, что пальцы впились в кожу. — Нет...замолчи! Я не хочу это обсуждать! — Он лихорадочно схватил карандаш и начал выводить на бумаге бессвязные, острые линии, пытаясь заглушить невидимого собеседника скрипом грифеля. — Знаешь, а ведь те люди, что были рядом, были правы. Ты — дефект. Ошибка природы. Ты лишь портил им жизнь своим присутствием. Брови Джерарда дернулись, лицо исказилось в болезненной гримасе. — Заткнись! — прорычал он, налегая на карандаш. Линии становились жирнее, агрессивнее, бумага под острием начала рваться. — Разочарование! — Громкий окрик ударил по ушам, заставляя Джерарда зажмуриться до боли. — Хватит... — прошипел художник, сжимая карандаш до побелевших костяшек. — Неудачник! — Голос двоился, троился, становясь невыносимым, словно скрежет ржавого металла по стеклу. — Прекрати... пожалуйста... Внезапно этот неистовый, звенящий хаос оборвался оглушительной, мертвой тишиной. Пальцы Джерарда невольно расслабились. Он медленно открыл глаза, лениво рассматривая импульсивные, хаотичные штрихи на листе. Сердце всё еще колотилось о ребра, а желудок сжимался в предчувствии последнего удара. Он знал, что это еще не конец. — Донна была права, — прозвучал голос, на этот раз тихо, почти нежно, и от этого стало по-настоящему жутко. — Ты — монстр. Эти слова обрушились на него подобно грому, став последней каплей в чаше его терпения. — ДОВОЛЬНО! — Зеленые глаза яростно блеснули в полумраке. Джерард с криком замахнулся и со всей силы обрушил кулаки на стол. Грохот удара эхом разнесся по комнате. Его лицо исказилось смесью ненависти и чистой, неразбавленной ярости. Он дышал часто и тяжело, чувствуя, как отрезвляющая, почти приятная боль в отбитых руках медленно разливается по телу, вытесняя зуд. Зубы были стиснуты до скрежета, красные пряди упали на лицо, скрывая его безумный взгляд. Ногти впивались в ладони так сильно, что на коже остались глубокие лунки, грозящие вот-вот сочиться кровью. Джерард кожей чувствовал, как Голос ухмыляется внутри его черепа. Тот упивался триумфом, смакуя каждое мгновение этой вспышки: Голос получил именно ту реакцию, которой добивался. Руки Уэя била мелкая, неуправляемая дрожь, голова подергивалась в такт судорожным мыслям, а по вискам стекали капли горячего соленого пота. Кровь в жилах превратилась в кипящий свинец. Он и вправду был слабаком. Позорно мягким, податливым материалом, раз позволил собственному разуму так легко выпотрошить себя. Джерард в очередной раз проиграл в этой внутренней войне, но сейчас поражение на вкус было слаще любой победы. В глубине его расширенных зрачков запульсировал безумный изумрудный огонек, хищно ждавший своего часа. Тьма внутри наконец-то расправила плечи. Голос не просто сломал его — он помог ему освободиться от оков приличий. — Не лги хотя бы сейчас, — сладкий, почти паточный шепот Голоса обволакивал извилины, маня за собой в бездну. — Тебе ведь нравится это чувство... Ощущать себя на самой грани, там, где заканчивается хрупкое здравомыслие и начинается чистое, первобытное безумие. Это была ловушка, расставленная с филигранной точностью, и Джерард больше не собирался сопротивляться. На его бледных губах медленно, словно трещина на льду, расцвела нездоровая, ломаная ухмылка. Он едва заметно качнул головой, соглашаясь с невидимым мучителем. Кулаки всё еще были сжаты до белизны, а жжение от впившихся в ладони ногтей приносило странное, почти эйфорическое успокоение. — Мы оба знаем того, кто способен дать тебе это, — Голос завибрировал, заставляя кончики пальцев Джерарда колоть от невидимых разрядов. — Ту самую призрачную границу между полным разрушением и обманчивой безопасностью. Между тотальной сломленностью и истинной силой. Улыбка художника стала шире, обнажая зубы в хищном оскале. — Между невыносимым удовольствием и острой, исцеляющей болью... — Голос стал тише, переходя на интимный рокот. — Его образ уже всплыл перед твоими глазами, не так ли? Ты чувствуешь его запах? Видишь его взгляд? Глаза Джерарда вспыхнули, словно факела, брошенные в беспросветную темень. В голове возник один-единственный силуэт, вытеснивший весь остальной мир. — Фрэнки… — выдохнул Джерард. Само звучание этого имени, сорвавшееся с его пересохших губ, заставило мощную волну мурашек пронестись по телу. Горячая, лихорадочная кожа вмиг покрылась ледяным холодом, а сердце пропустило удар, прежде чем пуститься вскачь с новой, удвоенной силой. Охота началась.

***

В университете всем вокруг начало казаться, будто капюшон толстовки намертво приклеился к голове Фрэнка. Юноша натягивал его по самый кончик носа, отчаянно пытаясь спрятать то, что вызывало у него неконтролируемые приливы жгучего стыда и тошнотворное чувство грязи. Будь это след, оставленный какой-нибудь эффектной брюнеткой или симпатичным парнем, Айеро, возможно, даже щеголял бы этим «трофеем», словно четырнадцатилетний подросток, гордящийся своим первым засосом. Но одна лишь мысль о том, что очертания неглубоких выемок на его коже с точностью до миллиметра совпадают с зубами Джерарда Уэя, вгоняла его в дикую, сводящую с ума смесь ярости, унижения и… пугающего возбуждения. Каждое утро гитарист вскакивал с постели и несся к зеркалу в ванной с безумной надеждой: вдруг синяк побледнел? Вдруг этот нелепый «подарок» наконец начал таять? Но каждый раз Фрэнк отпрядывал, чувствуя себя абсолютно раздавленным. Глубокий синий цвет с алым крапом лопнувших сосудов сменился болезненным багрово-фиолетовым. Айеро казалось, что с каждым днем это клеймо становится только ярче, пульсирует в такт его испуганному сердцу, будто пытаясь докричаться до его сознания. Это пятно словно шептало ему что-то, чего он — Фрэнк был уверен в этом — слышать не хотел. В голове царил хаос. Ему чудилось, будто каждый встречный в коридорах университета знает имя того, кто оставил эту метку. Фрэнку казалось, что случайные прохожие косятся на него с насмешкой, что за его спиной расцветает ядовитый шепот. Ему нестерпимо хотелось провалиться сквозь землю, исчезнуть, стереть себя из реальности. И даже осознавая, что он, скорее всего, преувеличивает, Айеро не мог расслабиться. Образ художника преследовал его, превращая дни и ночи в бесконечный лихорадочный круговорот красного, мертвенно-бледного и болезненно-зеленого. Запах горелой вишни и едких масляных красок, казалось, въелся в сами легкие — Фрэнк чувствовал его с каждым вдохом. На шее то и дело возникали фантомные ледяные прикосновения, а пульсация в месте укуса становилась такой отчетливой, будто чужие мелкие зубы всё еще впивались в его плоть, намереваясь вырвать кусок живого мяса. Это медленное безумие заставляло Фрэнка выкуривать по шесть сигарет в день вместо привычных двух. Даже сейчас, валяясь на неприбранной постели вниз головой после четырех изнурительных пар, он крепко сжимал фильтр зубами. Юноша устало наблюдал, как тонкая струйка сезого дыма поднимается к потолку, заполняя комнату и медленно растворяясь в полумраке. Музыка, которая всегда была его спасением, больше не заглушала мысли. Она стала их продолжением, горьким аккомпанементом к бесконечным размышлениям, от которых Айеро смертельно устал. Выдохнув облако дыма, он перевел взгляд на гитару. Она сиротливо стояла в углу, покрываясь пылью с того самого дня, как он закончил песню для конкурса. Фрэнк сделал долгую затяжку, лениво рассматривая струны и потертый корпус, а затем перевернулся на живот, перехватив сигарету пальцами. Может, стоит просто заткнуться? Перестать истязать себя мыслями об Уэе и просто… играть? Он коснулся кончиков своих пальцев — мозоли стали мягче, и это вызвало у него приступ глухого раздражения на самого себя. Фрэнк поднялся с кровати и, затянувшись в последний раз, впился взглядом в инструмент. Он почти забыл, каково это — погружаться в игру настолько глубоко, чтобы реальность перестала существовать. Каково это — падать в эйфорию, в транс, который выстраивает вокруг него непроницаемую стену, защищая от внешнего мира и, самое главное, от этих мучительных, ненужных диалогов внутри собственной головы. Поправив отросшие каштановые пряди, Фрэнк уже сделал шаг к инструменту, когда в дверь резко, требовательно позвонили. Звук разрезал тишину комнаты, заставляя юношу вздрогнуть. Волосы на затылке встали дыбом, а всё нутро гитариста инстинктивно сжалось в тугой узел. Айеро замер, сверля взглядом входную дверь, словно та могла стать прозрачной, но звонок повторился — на этот раз длиннее и настойчивее. Фыркнув, Фрэнк сделал последнюю судорожную затяжку и буквально вдавил сигарету в пепельницу на комоде. Он шел к дверям, гадая, кто это: Рэй, решивший заглянуть на внезапный джем-сейшн, или Джамия, перед которой было совестно за долгое отсутствие? Но когда замок щелкнул и дверь распахнулась, челюсть Фрэнка едва не впечаталась в пол, а сердце пропустило удар, прежде чем пуститься в бешеный галоп. — Привет, Фрэ... Айеро захлопнул дверь прямо перед носом Джерарда. Громкий «бум» эхом отозвался в пустой прихожей. Фрэнк вцепился в дверную ручку так, что побелели костяшки, пытаясь совладать с накатившей паникой. Какого черта этот фрик здесь забыл?! Как он посмел прийти к нему домой после того, что сделал? Спустя несколько секунд, набрав в легкие побольше воздуха, гитарист снова открыл дверь. Джерард стоял там же, выглядя не менее удивленным, но в его взгляде уже разгоралось знакомое лукавство. Уэй небрежным жестом поправил спадающие на лицо кроваво-красные пряди и скрестил руки на груди, чуть нахмурив тонкие брови. — Не очень-то вежливо с твоей стороны, — негромко произнес художник, вздернув подбородок и вальяжно облокотившись о дверной косяк. — Какого хрена ты тут делаешь? — выплюнул Фрэнк, держа дверь полуприкрытой, как щит. — И откуда, черт возьми, ты знаешь, где я живу?! — О, твой кучерявый друг оказался на редкость любезным. Рэй, кажется? — на губах Джерарда заиграла хитрая, почти кошачья ухмылка. — Он очень болтлив, а мне всего-то пришлось признаться в любви к «Звездным войнам». Уэй тихо рассмеялся, и этот звук прошелся по позвоночнику Фрэнка неприятным холодом. Зеленые глаза художника блестели, не отрываясь от лица Айеро. Фрэнк мысленно пообещал себе придушить Рэя при первой же встрече, а пока лишь устало потер переносицу. Ему казалось, что вся Вселенная сговорилась, толкая его в объятия этого безумца. — Что тебе нужно? — выдохнул он, чувствуя, как слабеет его напускная уверенность. Джерард не ответил сразу. Он медленно, почти осязаемо прошелся взглядом по фигуре Фрэнка: от взлохмаченных каштановых волос до кофейных глаз и маленького шрама у губы. Но когда его взор опустился ниже, к открытой шее, в глубине зрачков Уэя вспыхнуло что-то пугающее. Голодное. Фрэнк почувствовал себя жертвой, которую хищник не просто загнал в угол, а начал неспешно пробовать на вкус. — Как тебе мой... подарок? — вкрадчиво спросил Джерард, подаваясь вперед. Его голос стал ниже, приобретая бархатистые, опасные нотки. — Вижу, он всё так же ярок. Прямо как в ту ночь. Фрэнк сглотнул тяжелый ком. Легкие обожгло нехваткой кислорода, а кончики пальцев закололо от адреналина. — Хуже подарка в жизни не получал, — отрезал Айеро, стараясь, чтобы голос не дрогнул. Но предательское тепло разлилось по телу, а внизу живота натянулась невидимая струна. — Жду не дождусь, когда это клеймо позора наконец сойдет. — Той ночью ты стонал по-другому, — хмыкнул Джерард, сокращая расстояние между ними до минимума. Перед глазами Фрэнка вспыхнули обрывки воспоминаний: душная темнота, его собственные хриплые вздохи и то, как его татуированные пальцы до боли впивались в волосы Уэя, притягивая того ближе, требуя большего. — Я был пьян. Это ничего не значило, — Фрэнк нахмурился, чувствуя, как горят кончики ушей. — Перестань сопротивляться, Фрэнки. Я же вижу, как ты на меня смотришь, — томно прошептал художник, почти касаясь его губами. Мерцающая зелень его глаз затягивала, словно зыбучие пески. — Ты ведь думал об этом всё время. Вспоминал, как я впиваюсь в твою кожу, и дрочил в душе, мечтая, чтобы я снова оказался рядом. Джерард хищно улыбнулся, и Фрэнк, вместо того чтобы возмутиться, лишь судорожно выдохнул, окончательно теряя опору под ногами. — Ты слишком много о себе мнишь, идиот, — Фрэнк наконец отпустил дверную ручку и, зеркально повторив позу художника, вызывающе скрестил руки на груди, прислонившись к косяку. — Ты вызываешь у меня лишь тошноту. Уэй лишь понимающе ухмыльнулся. Выпрямившись, он шагнул в личное пространство Фрэнка, сокращая дистанцию до опасного минимума. Его пальцы, длинные и изящные, коснулись ворота растянутой домашней футболки гитариста, медленно и почти ласково очерчивая линию ткани. — То есть ты хочешь сказать, что если я сделаю это снова, ты сможешь совладать с собой? — вкрадчиво поинтересовался красноволосый. Его пальцы, пахнущие растворителем, плавно скользнули с хлопка футболки на обнаженную кожу шеи. Джерард с восторгом наблюдал, как судорожно дернулся кадык Фрэнка. Тонкая, едва уловимая грань между здравым рассудком и первобытным, животным желанием сейчас была натянута до предела. Уэй чувствовал её почти физически — достаточно было лишь подобрать правильные слова, чтобы она лопнула с оглушительным треском. Айеро отчаянно пытался сохранять маску безразличия, но от этих невесомых прикосновений его тело прошибало разрядами тока, а каждое касание Джерарда оставляло на коже невидимые, но жгучие ожоги. — Может, я просто притворюсь, чтобы не задеть твое самолюбие, — хрипло выдохнул Фрэнк, до боли сжав челюсти. В этот момент испачканные краской пальцы Джерарда накрыли тот самый след. Он надавил на потемневший синяк, вызывая резкую, тянущую боль, которая странным эхом отозвалась где-то внизу живота. — Как это мило, — Джерард иронично вскинул брови, не отрывая взгляда от метки на шее, словно любуясь своим произведением искусства. — Твое дыхание сбилось, щеки горят, как у девственницы, а я ведь всего лишь дотронулся до тебя. — Он негромко рассмеялся, убирая руку, и победоносно посмотрел Фрэнку прямо в глаза. — Ты продержался недолго, Айеро. Уэй выпрямился, упиваясь своим триумфом и ожидая, что Фрэнк окончательно стушуется. Но вместо этого он спровоцировал взрыв.

Christian woman-type o negative

Фрэнк резко подался вперед, мертвой хваткой вцепился в лацканы кожаной куртки художника и одним рывком затащил его внутрь квартиры. Входная дверь захлопнулась с оглушительным грохотом, и Айеро буквально впечатал красноволосого в нее. Джерард лишь нагло оскалился, глядя на тяжело дышащего, взбешенного парня. Сломить его оказалось слишком просто, и оба они это знали. Фрэнк понимал, что проиграл этот раунд, что признал свою слабость, но в эту секунду ему было абсолютно плевать на гордость. — Заткнись уже, нахуй, — прорычал Айеро и, привстав на носки, грубо впился в губы Джерарда, до хруста сжимая в кулаках жесткую кожу его куртки. Джерард ответил на поцелуй не сразу — он позволил Фрэнку секунду насладиться мнимым триумфом, прежде чем перехватить инициативу с пугающей, жадной готовностью. Его ладони, все еще холодные с улицы, проскользнули под футболку Айеро, обжигая поясницу и заставляя гитариста вздрогнуть. Фрэнк целовал грубо, наотмашь, словно пытался вытравить из Уэя эту невыносимую самоуверенность, но на деле лишь признавал свое полное поражение. Запах масляной краски, дешевых сигарет и какого-то терпкого парфюма Джерарда кружил голову, заставляя здравый смысл окончательно капитулировать. Поцелуй был со вкусом горького табака, дешевой вишневой помады и чего-то металлического, едкого — так пахнет адреналин и застарелая злость. Это не было нежностью. Это была битва за территорию, попытка вырвать друг у друга признание в собственной слабости. Фрэнк кусался, оттягивая зубами слюнявые губы Уэя, впивался пальцами в жесткую кожу куртки, стараясь подавить Джерарда, раздавить его своей внезапной агрессией, но Уэй лишь глухо рычал в самые губы, толкая Фрэнка вглубь квартиры, пока они не пошатнулись и не врезались в комод. Стоявшая на краю пепельница с грохотом перевернулась. Серый пепел посыпался на пол, смешиваясь с грязью от уличной обуви. Уэй, высвободив одну руку, запустил ее в густые волосы Фрэнка на затылке, притягивая его еще ближе, лишая последнего пространства между ними. Его пальцы, все еще испачканные в подсохшей охре, пачкали кожу и волосы Айеро, но ни одного из них это не волновало. — Ну же, — выдохнул Джерард, отстранившись на миллиметр, его зрачки расширились так сильно, что радужка превратилась в тонкое зеленое кольцо. — Скажи еще раз, как я тебе противен. Повтори это, Фрэнки. Он резко дернул Айеро за волосы, заставляя его запрокинуть голову. Открытая шея Фрэнка, украшенная тем самым багровым пятном, оказалась прямо перед глазами художника. Джерард прижался к ней губами, но не для поцелуя — он прижался щекой к метке, вдыхая запах кожи Фрэнка, смешанный с запахом его пота и страха. — Ты пахнешь так, будто уже неделю не спишь, — прошептал Уэй, и его горячее дыхание обожгло синяк, вызывая у Фрэнка непроизвольный стон, который он тут же попытался превратить в кашель. — Все думаешь о том, как мои зубы входили в твою плоть? Как ты сам просил меня не останавливаться? — Заткнись... просто заткнись, — Фрэнк вцепился в плечи Джерарда, чувствуя, как мир вокруг схлопывается до этого грязного момента и безумного художника. — ты невыносим. Айеро чувствовал, как его собственное тело предает его. Стык между яростью и желанием оказался настолько размытым, что он перестал понимать, хочет ли он ударить Уэя или сорвать с него эту чертову куртку. Внутри все выгорало, оставляя лишь звенящую пустоту, которую сейчас мог заполнить только этот ненормальный художник с его вечной ухмылкой. Джерард снова потянулся к его губам, но на этот раз медленно, мучительно дразня. Его пальцы переместились выше, очерчивая контур челюсти Фрэнка, заставляя того буквально дрожать от предвкушения. — Знаешь, что самое забавное? — голос Джерарда сорвался на интимный хрип. — Ты можешь ненавидеть меня сколько угодно. Можешь проклинать тот день, когда мы встретились. Но пока этот след на твоей шее не сошел — ты мой. Я нарисовал тебя на этой коже, Фрэнки. Ты — моя лучшая работа. Фрэнк почувствовал, как к горлу подкатывает ярость, смешанная с болезненным восторгом и тошнотворным страхом. Он не нашел ничего лучше, как снова схватить Джерарда за затылок, притягивая к себе для очередного сокрушительного поцелуя. Он хотел доказать, что это не так. Хотел доказать, что он все еще принадлежит самому себе. Но каждый раз, когда их языки сталкивались, слюни перемешивались, а тела прижимались друг к другу сквозь слои одежды, Фрэнк понимал: он лжет самому себе. Гитара в углу, о которой Фрэнк думал всего пять минут назад как о спасении, теперь казалась куском мертвого дерева. Единственной музыкой, которая имела значение, было сбивчивое дыхание Айеро, чьи губы яростно терзали покрасневшие и набухшие губы художника, и его тихие стоны, которые каждый раз отзывались в голове Фрэнка, запуская импульс жгучего и тянущего чувства внизу живота. Оторвавшись от запыхавшегося Фрэнка, Джерард поймал его затуманенный взгляд и резко толкнул его на не заправленную кровать. Они рухнули на матрас, и старые пружины жалобно взвизгнули под их весом, но этот звук потонул в рваном, судорожном выдохе Джерарда. Кожаная куртка скрипела, сковывая движения, и Фрэнк, охваченный каким-то лихорадочным нетерпением, схватился за нее, пытаясь стянуть с художника. Ему нужно было добраться до него, почувствовать тепло кожи, а не холод мертвой ткани. Джерард навис сверху, упираясь ладонями в подушки по обе стороны от головы Фрэнка. Его красные волосы каскадом рассыпались по лицу Айеро, создавая подобие кровавого занавеса, отделяющего их от всего остального мира. В полумраке комнаты глаза Уэя казались двумя фосфоресцирующими озерами, в которых отражалось всё то желание, что Фрэнк так долго пытался в себе подавить. — Посмотри на себя, — прошептал Джерард, и его голос вибрировал от странного, почти болезненного восторга. — Ты ведь ненавидишь меня, Фрэнки. Ненавидишь за то, что я выставил тебя напоказ. За то, что я вскрыл тебя, как консервную банку. Он медленно спустился горячими поцелуями от челюсти к ключице, намеренно избегая губ, заставляя Фрэнка выгибаться навстречу в немой просьбе. — Но правда в том, — Джерард на мгновение замер, его губы едва касались пульсирующей жилки на шее, — что тебе никогда не было так страшно и так… живо, как сейчас. Айеро чувствовал, как внутри всё плавится. Его руки, всё еще стискивающие плечи Уэя, дрожали. Он хотел ударить его, вышвырнуть вон, запереться на десять замков — и одновременно с этим он хотел, чтобы Джерард оставил на нем еще десяток таких же меток, чтобы на его теле не осталось ни одного чистого места, которое не принадлежало бы этому сумасшедшему художнику. — Хватит… — Фрэнк вцепился в черную испачканную краской майку под курткой Джерарда, комкая ткань. — Хватит нести эту чушь. Ты просто хочешь чувствовать контроль. — А ты просто хочешь, чтобы кто-то наконец его у тебя забрал, — парировал Уэй. Он снова приник к тому самому засосу, но на этот раз не просто поцеловал. Он прикусил кожу — ровно на грани боли, там, где она переходит в чистое, ослепляющее наслаждение. Фрэнк вскрикнул, его спина выгнулась дугой до хруста, а пальцы до боли впились в лопатки Джерарда. В голове вспыхнули белые искры. Запах сгоревшей вишни стал невыносимо острым, заполняя всё пространство, вытесняя кислород. Это было клеймо. Повторное, окончательное. Джерард отстранился, тяжело дыша, и посмотрел на дело своих рук. Его губы были влажными, а в глазах металось что-то сродни религиозному экстазу. Он выглядел как человек, который только что закончил шедевр и теперь наслаждается тем, как свет падает на свежие мазки краски. — Теперь ты не сможешь это спрятать под капюшоном, — истерично выдохнул он, коснувшись кончиком языка алой отметины. — Все будут видеть. Все будут знать. Фрэнк потянул его за затылок вниз, заставляя их лбы соприкоснуться. Его кофейные глаза, обычно мягкие и теплые, теперь горели темным, опасным огнем. — Пусть смотрят, — прохрипел он, и в этом голосе уже не было ни грамма стыда — только чистая, выкристаллизованная ярость пополам с похотью. — Мне плевать на них. Но если ты думаешь, что это сделает меня твоим рабом… ты ошибаешься, Уэй. Фрэнк резко перекатился, подминая Джерарда под себя. Теперь он был сверху, тяжело дыша и глядя на художника свысока. Он видел, как расширились зрачки Джерарда, как дрогнули его губы в предвкушении. — Ты пришел сюда за реакцией? — Фрэнк грубо схватил Джерарда за запястья, прижимая их к матрасу. — Ты её получишь. Но играть мы будем по моим правилам. Он больше не бежал от бездны. Он прыгнул в неё первым, увлекая Джерарда за собой. Барьеры разрушены. Чувство собственного достоинства сломлено. Художник резкими и рваными движениями стянул с себя кожанку, откидывая ее куда-то за кровать. Вид открытых бледных плеч вскружил голову Фрэнка. Кофейные глаза бегали по очертанию натянутых и напряженных мышц красноволосого, паутинкам набухших вен, что были видны под прозрачной кожей. Джерард лежал под ним, раскинув руки, и в его позе не было ни капли страха — только жадное, почти торжествующее ожидание. Его бледная кожа на фоне черных простыней казалась фарфоровой, а растрепанные красные волосы — пятном свежей крови на месте преступления. Он смотрел на Фрэнка снизу вверх, и в этом взгляде читалось немое: «Ну же, покажи, на что ты способен, когда перестаешь притворяться паинькой». — Твои правила? — Джерард хрипло рассмеялся, и этот смех провибрировал прямо в грудную клетку Фрэнка. — Ты сам в это веришь, Фрэнки? Ты уже по колено в моей грязи, и тебе это нравится. Ты хочешь, чтобы я выпотрошил тебя до конца. Фрэнк не ответил словами. Он сильнее сжал запястья художника, чувствуя под пальцами его быстрый, неровный пульс. Ярость внутри него требовала выхода, она клокотала, как перегруженный усилитель перед тем, как взорваться снопом искр. Если Джерард хотел сделать из него искусство, то Фрэнк собирался показать ему, что такое настоящий, неконтролируемый хаос. Он наклонился, почти касаясь носом носа Джерарда. Запах красок и вишни теперь смешался с запахом пота и чего-то острого, первобытного. — Ты думаешь, ты единственный, кто может оставлять следы? — прорычал Фрэнк. Он резко подался вниз, впиваясь зубами в бледную кожу на плече Джерарда. Он не просто кусал — он клеймил в ответ. Грубо, отчаянно, выплескивая всю ту горечь и стыд, которые копились в нем последние дни. Он хотел, чтобы завтра Уэй проснулся и, взглянув в зеркало, увидел там его работу. Джерард резко выдохнул, его тело под Фрэнком натянулось, как гитарная струна перед обрывом. Его пальцы, до этого прижатые к матрасу, судорожно вцепились в одеяло, а голова откинулась назад, подставляя Фрэнку горло. Из его груди вырвался звук — что-то среднее между стоном боли и торжествующим воплем. — Да… — выдохнул Уэй, когда Фрэнк наконец отстранился, оставляя на его плече рваный алый след, соединяющийся с губами Айеро тонкой слюнявой ниткой. Фрэнк тяжело дышал, чувствуя на губах металлический привкус. Его зрачки были расширены до предела, стирая границу между радужкой и тьмой. Он чувствовал, как его контроль ускользает, но впервые в жизни ему было на это плевать. Джерард высвободил одну руку и, вместо того чтобы оттолкнуть Фрэнка, запустил пальцы в его волосы, грубо притягивая его лицо обратно к себе для поцелуя, который больше походил на столкновения двух поездов. Это была уже не просто страсть — это было взаимное уничтожение. Фрэнк чувствовал, как его пальцы нащупывают край майки Джерарда, как они оба путаются в одежде, которая сейчас казалась лишней кожей, мешающей добраться до сути. Избавившись наконец от ненужной ткани, Фрэнк завис на мгновение, рассматривая почти серую, мертвенно-бледную кожу Джерарда. Его глаза жадно бегали по изгибам тела художника: по острой линии талии, выпирающим косточкам ребер и едва заметным растяжкам на боках, которые делали этого самовлюбленного фрика пугающе настоящим. Тело Уэя было… порочным. И сам художник прекрасно это знал, с нескрываемым торжеством наблюдая за тем, как зрачки гитариста расширяются, стирая радужку. Джерард отозвался с той же отчаянной, больной силой. Его руки, скользнув с плеч, принялись исследовать тело Фрэнка с наглой, хозяйской страстью. Каждый нерв, каждая мышца гитариста отзывались на эти касания, выгибаясь навстречу, как изголодавшееся по свету растение. Айеро чувствовал, как его разрывает: одна часть сознания всё еще хотела сбежать и зарыться в землю от стыда, а другая — сгорала от желания впиться в Джерарда, прокусить его кожу и раствориться в нем до костей. Красноволосый начал нетерпеливо ерзать под Фрэнком, и тот был не в силах больше медлить. Он припал к груди Джерарда, начиная жадно, грубо, оставляя влажные и липкие следы, покрывать его тело поцелуями. Уэй прогнулся в спине, с силой хватая Айеро за волосы и прижимая к себе, заставляя вдыхать запах своего пота и дешевого парфюма. Бесстыдные, надрывные стоны Джерарда ласкали слух. Фрэнк пустил в ход зубы, зло кусая бледную кожу, пока не спустился к самой ширинке узких джинсов. Лукавая, хищная улыбка коснулась губ Айеро, когда он увидел отчетливый бугорок. Выпрямившись и прильнув к шее Джерарда, Фрэнк резко, почти до боли сжал его промежность сквозь плотный деним. Уэй дернулся, выдав такой жаркий и вожделеющий стон, какого Фрэнк никогда не слышал даже в самых смелых фантазиях. Жар опалил лицо Айеро, когда Уэй начал тереться о его ладонь, жалобно скуля и требуя большего. Фрэнк был не в силах продолжать эти прелюдии — риск кончить прямо в белье стал слишком велик. Резко оторвавшись, он дрожащими руками рванул ремень своих джинсов, в то время как тяжело дышащий Джерард стягивал свои, едва не запутавшись в штанинах. Когда они остались без преград, Фрэнк почувствовал себя пугающе беззащитным под этим лихорадочным взглядом. Уэй не просто смотрел — он раздевал его взглядом снова и снова, запоминая каждый шрам и татуировку, словно нанося их на холст своего безумия. — Пожалуйста, Фрэнки… — проскулил Джерард. Его рука дразняще скользнула по собственному животу вниз, к налитому кровью члену, но Фрэнк перехватил его запястье, грубо заламывая руку Уэя за голову и вжимая в матрас. Художник выгнулся дугой, когда Фрэнк развел его колени, устраиваясь между ними. Это был момент окончательного краха, который ощущался как величайший триумф. Плюнув на ладонь, Айеро начал размазывать вязкую слюну по собственной набухшей плоти, глядя Джерарду прямо в глаза. Красные пряди волос рассыпались по лицу художника, но сквозь них отчетливо читался его мнимый успех. Однако, когда Фрэнк вошел в него — резко, без подготовки, вбиваясь до самого упора — уверенность Джерарда пошатнулась. Из его глотки вырвался протяжный, животный хрип, полный боли и чистого экстаза. Мир Айеро в это мгновение окончательно рухнул, разлетевшись на тысячи осколков. Воздух в комнате стал густым и едким, как свежая масляная краска. Джерард закинул голову, вжимаясь затылком в подушку, и его горло выдавало звуки, которые гулким эхом отдавались в черепной коробке Фрэнка. Айеро двигался в нем с яростной, методичной жестокостью, будто вколачивал всё свое унижение и злость прямо под ребра художника. Звенящие шлепки плоти о плоть звучали грязно и дико в тишине комнаты. Пухлые бедра Джерарда мелко дрожали от каждого сокрушительного толчка. В этом не было ни капли нежности — только первобытный, животный секс, утоление голода, который терзал их обоих. Капля пота скатилась по виску Фрэнка, с его губ слетали резкие, рваные выдохи. Тело двигалось само по себе, ведомое инстинктом. Все мысли тонули в стонах Джерарда, в ритмичном хлюпанье и жалобном скрипе старой кровати. — Смотри на меня! — потребовал раскрасневшийся, взмыленный Джерард, хватая Фрэнка за подбородок и заставляя его сфокусировать взгляд. В этой полыхающей зелени зрачков Фрэнк увидел свое отражение: разбитое, измученное, грязное, но до краев полное первобытного, испепеляющего желания. Он понял, что проиграл, но в этом грязном ритме проигрыш был слаще любой победы. Гитарист снова вгрызся в его шею, и на этот раз это не имело ничего общего с лаской. Он жадно слизывал соленый пот с мертвенно-бледной кожи, смешивая его с едким привкусом табака, и выдыхал в искусанную плоть бессвязные, безумные проклятия, которые звучали как самая искренняя благодарность за эту боль и этот хаос. С каждым толчком Фрэнк наращивал темп, доводя его до предела, пока звук их сталкивающихся тел не стал единственным ритмом в комнате — грязным, влажным и диким. Сознание Айеро окончательно распадалось на атомы. Тело Джерарда под ним ощущалось не как чужое, а как продолжение его собственной изломанной сути, будто они были частями одной скульптуры, которую кто-то в ярости разбил вдребезги. Их хриплые, рваные стоны сплелись в единый надрывной гул. Уэй двигался навстречу с остервенением, дергая бедрами и впиваясь ногтями в лопатки Фрэнка, оставляя на них глубокие багровые борозды. Красноволосый обхватил его ногами за талию, притягивая к себе с такой силой, будто хотел вжать гитариста внутрь, чтобы между ними не осталось даже молекулы воздуха. В этот момент, когда ритм стал невыносимо, до боли быстрым, а кислорода в легких не осталось совсем, Фрэнк почувствовал, как последняя тонкая черта его гордости лопается с оглушительным треском. Это была высшая точка напряжения — точка невозврата, за которой следовало лишь полное, сокрушительное разрушение всего, кем он был до этой ночи. Крик Джерарда, полный животного экстаза, утонул в жестком, властном поцелуе Фрэнка. Айеро кусал его губы, чувствуя вкус крови, когда бедра Уэя зашлись в неконтролируемой дрожи. В ту же секунду Фрэнка накрыло оргазмом — мощным, как взрыв, выжигающим всё внутри. Вспышка наслаждения была настолько острой, что она граничила с агонией, на мгновение ослепляя и лишая воли. Весь мир перестал существовать, сузившись до безумной пульсации внизу живота и бьющегося в конвульсиях Джерарда под ним. Это была победа художника, пахнущая грязью, потом и краской. Тяжело дыша, Фрэнк еще несколько мгновений нависал над обмякшим Джерардом, пока сознание медленно, по крупицам не начало возвращаться к нему. Когда он наконец отстранился, выходя из Уэя, Айеро почувствовал странную, почти болезненную пустоту. Он рухнул на кровать рядом, вминаясь затылком в мокрую от пота подушку, и даже не пытался осознать случившееся. У него еще будет время для рефлексии и самобичевания, но только не сейчас — сейчас на это просто не было сил. Фрэнк чувствовал, как по его телу разливается тяжелая, свинцовая истома. Каждое сухожилие, каждая мышца ныли от запредельного напряжения, которое только что нашло выход. Воздух в комнате казался невыносимо плотным, пахнущим солью, сексом и всё тем же едким растворителем. Разлепив отяжелевшие веки, Фрэнк повернул голову. Джерард лежал на спине, неподвижный, как мраморная статуя, и тупо смотрел в потолок. Его грудная клетка всё еще ходила ходуном, пытаясь совладать с рваным дыханием. Без своей вечной ядовитой ухмылки, с размазанной по лицу бледностью и спутанными красными волосами, разметавшимися по простыне, он казался удивительно уязвимым. Почти человечным. Весь его ореол пугающего безумца осыпался, как сухая краска, обнажая лишь измотанного юношу. Фрэнк хотел что-то сказать — возможно, съязвить или спросить, доволен ли теперь этот чертов идиот, — но слова застряли в пересохшем горле. Липкое от пота тело окончательно обмякло, теряя связь с реальностью. Сопротивляться навалившейся усталости было невозможно: она накрыла его душным темным одеялом, погружая в крепкий и беспросветный сон прежде, чем он успел услышать хотя бы один звук из уст Джерарда.