Цвет его одержимости

Октябрь проносился стремительно и в то же время тянулся до невозможности долго. Щедрое летнее солнце окончательно сдало свои позиции, оставив после себя лишь бледный, негреющий диск в белесой дымке облаков. На смену теплу пришли бесконечные дожди, пахнущие мокрым асфальтом и палой листвой. Колючий ветер стал постоянным спутником прохожих: он ледяными пальцами пробирался под воротники, вырывая из рук зонты и заставляя людей ускорять шаг. Скверы и парки постепенно теряли свою пышную стать. Деревья, словно устав сопротивляться, сбрасывали золото и медь, оголяя свои костлявые, черные на фоне серого неба ветви. Хруст сухих листьев под ногами стал громче, а их яркие краски — тусклее под гнетом сырости. Сумерки теперь наступали внезапно, словно кто-то невидимый гасил свет в комнате раньше времени. Длинные вечера, пропитанные одиночеством и запахом сырой земли, погружали город в глубокую меланхолию, из которой не хотелось выбираться. Всю вторую половину октября Фрэнк жил как на автомате: утром он ходил в университет, слушал нудные лекции, писал огромные конспекты, играл на гитаре в музыкальном кабинете и общался с однокурсниками. Иногда он подолгу засматривался в окно, окутанный своими мыслями, и совсем не замечал, как заканчивалась пара или как пристально на него смотрели раздраженные преподаватели. Он думал о многом и при этом ни о чем, что могло бы по-настоящему его волновать. В голове была каша, которую Айеро никак не мог разгрести. Неясное чувство нарастающей тревоги не давало ему успокоиться; нервозный зуд ощущался прямо под кожей, а тупая боль в животе только усугубляла это состояние. После занятий Фрэнк шел домой и брался за гитару. Иногда юноша записывал строки зарождающихся песен или риффы, но ничто не увлекало его настолько, чтобы довести дело до конца. В итоге он просто лежал на кровати, курил и слушал музыку из небольшого CD-проигрывателя. В последнее время он начал курить больше и убедил себя, что это расслабляет его куда сильнее, чем игра на инструменте. Несмотря на то что наступил его любимый месяц в году, дожди и холод превратили его в амебу, которая не хотела двигаться и проявлять активность. Гитарист с удовольствием впал бы в спячку, чтобы проспать конец осени и всю зиму, проснувшись сразу в теплой и солнечной весне. Но реальность была жестока, и теперь ему приходилось надевать несколько кофт, шапку и кутаться в шарф, надеясь, что волна гриппа или простуды обойдет его стороной. Фрэнк правда не хотел провести две недели в постели с насморком и сухим кашлем. Иногда он тусовался с Рэем, и тогда Айеро выходил из этого «амебного» состояния. Они разговаривали, устраивали марафоны фильмов ужасов, настраиваясь на атмосферу предстоящего праздника, играли в видеоигры, ели пиццу и курили, а в перерывах пытались репетировать. Иногда Рэй помогал Фрэнку, показывал сложные аккорды или запутанные последовательности акцентов, и в итоге у них получался неплохой дуэт. Это ощущалось уже на подсознательном уровне, когда один мог продолжить мелодию другого чисто интуитивно. В компании Рэя Фрэнк много смеялся и чувствовал себя легко и свободно, несмотря на погоду за окном и сумбур в мыслях. Фрэнк также не забывал и о Джамии. Они часто виделись в университете, сидели вместе в столовой, подолгу разговаривая о всякой ерунде. Пока девушка потягивала яблочный сок через трубочку, Айеро говорил с набитым ртом, накалывая на вилку листок не самого свежего салата. Обычно всё заканчивалось тем, что Нестор пинала Фрэнка по ногам, когда тот отпускал какую-нибудь мерзкую шутку про чей-нибудь рот или ноги. Пару раз им удалось прогуляться по парку, чтобы в последний раз насладиться теплой погодой перед предстоящей зимой. Они смеялись, когда ласковый и освежающий ветер обдувал их лица. Нестор была ему как сестра — она понимала его юмор, хотя иногда могла быть слишком серьезной. Она еще несколько раз пыталась затащить его на выставку, заводя разговоры об искусстве, но Фрэнк упорно противился и отказывался. Ему становилось не по себе, когда речь заходила о картинах, красках и галереях, и всё дело было в одном человеке. Джерард. Джерард Уэй. Джерард-с-красными-волосами-и-до-усрачки-странным-взглядом-Уэй. Его образ будто прижгли на обратной стороне век гитариста, и тот никак не мог выкинуть его из головы. Иногда Фрэнк ловил себя на том, что слишком часто смотрит на сохраненный номер художника, наивно ожидая чего-то. Звонка? Сообщения? Какого вообще черта?! Они даже не приятели и уж тем более не друзья, чтобы Фрэнку приходилось так часто проверять телефон на наличие пропущенных от красноволосого. Это невероятно раздражало и бесило, но в то же время — сильно пугало юношу. Странный, противный зуд появлялся каждый раз, когда Айеро вспоминал алый цвет волос художника, его болотные глаза с длинными ресницами, аномально мелкие зубы в улыбке-оскале или чёртов прямой нос с крошечной родинкой на кончике. Это, блять, было невыносимо! Фрэнк расчесывал себе кожу до красноты в попытках избавиться от этого ощущения шевеления под кожей, но оно не проходило до тех пор, пока мысли о Джерарде не оставляли его. И то это срабатывало не всегда. Гитарист часто возвращался памятью к тому дню, когда они с Уэем пили в баре, пытаясь выудить из подсознания хоть что-то, что могло бы успокоить его и дать уверенность в том, что он точно не флиртовал. Ну, или хотя бы не поддавался на флирт со стороны красноволосого. Но всё было тщетно: тот вечер окончательно растворился в памяти, оставив после себя лишь разрозненные пьяные отрывки. От этого становилось чуть легче, но чувство тревоги и напряжения не покидало Фрэнка. По словам Рэя, пьяный Айеро сам пригласил художника на свой день рождения, но не было никакой гарантии, что Уэй не воспринял это как шутку и действительно придет. Фрэнк не называл ему ни адреса, ни точного времени, но вряд ли такие мелочи могли остановить этого чудака. По мере приближения тридцать первого октября Фрэнк всё сильнее впадал в панику. Если художник оказывает на него такое влияние, когда юноша просто о нем думает, что же будет на самой вечеринке, когда этот ненормальный заявится собственной персоной со своей широкой маниакальной улыбкой?

***

Фрэнк Айеро проснулся тридцать первого октября от того, что его телефон буквально разрывался от звонков. Слипшиеся, заспанные глаза никак не хотели открываться; гитарист хмурился от яркого солнца, просачивающегося сквозь шторы. Его отросшие каштановые волосы слегка завились после сна, мягко рассыпаясь на подушке. Юноша тяжело вздохнул, переворачиваясь на живот, уткнувшись лицом в мягкую, тёплую подушку. Он схватил телефон, глядя на него одним глазом. Вот и настал тот день, когда ему исполнилось двадцать два года, и назад дороги не было. Кажется, ему уже успело позвонить всё его семейство, и теперь предстояло выслушивать неловкие поздравления от родственников, которых он видел от силы пару раз в детстве. — Спасибо, мам, — с улыбкой произнёс Айеро, стоя на кухне и заваривая себе кофе. Он зевнул, слушая поздравления от Линды. Держа телефон между ухом и плечом, Фрэнк начал готовить завтрак. Поставив сковородку на огонь, он подготовил два яйца и принялся нарезать помидоры. В это время мать передала телефон отцу, и гитарист снова начал слушать поздравления, благодаря, параллельно с этим наливая масло в разогретую сковородку. Родители так волнительно расспрашивали его об учёбе, о его игре на гитаре, что в какой-то момент Фрэнк почувствовал небольшой укол вины за то, что давно не навещал их. Ведь он был их единственным сыном, а это определённо ещё больше давило на него. — Да, у меня всё отлично, — Фрэнк продолжил разговаривать с матерью. В его зубах оказалась сигарета, и, делая затяжку, он жарил яичницу, выслушивая обеспокоенный монолог матери. — Нет, мне хватает денег. Со мной Рэй, не забыла? С ним я не пропаду. — Айеро хихикнул, выдохнув дым, и провёл свободной рукой по волосам. — Вы будете праздновать? — поинтересовалась Линда, на что Фрэнк фыркнул. — Конечно! Мой одногруппник разрешил устроить вечеринку у него дома, мы повеселимся. — Делая очередную затяжку, Фрэнк выключил огонь на плите, стряхивая пепел в пустую грязную кружку. — Будьте аккуратнее, — обеспокоенно произнесла Линда, но Фрэнк лишь мягко улыбнулся, чувствуя горечь во рту. Чёрт. — Конечно, мам, мы же не маленькие дети, — тихо сказал гитарист и после недолгого молчания попрощался с матерью. — Люблю тебя. — Завершив вызов, Энтони слегка прикусил губу, когда мысли о предстоящем празднике вновь окутали его. У него было не самое хорошее предчувствие.

***

Город снимает привычную маску будничности и примеряет наряды самых смелых и страшных фантазий. Улицы будто окончательно выдохнули лето и наполнились холодным, прозрачным дыханием осени; туман стелется по брусчатке, и в нём плавают огни — фонарей, витрин, вырезанных тыкв, как маленькие маячки в море сумерек. Запахи витают слоями: пряный дым каштанов, карамель с прилавков, сладковатая дымка от яблок в карамели и терпкий аромат дождя, который только что смыл прохожих с улиц. Голоса сливаются в полусловах и смехе — детские вопли о сладостях, хриплые напевы уличных музыкантов, гул такси, ритм шагов, превращающийся в общий пульс. Все звуки кажутся чуть дальше обычного, словно город слушает сам себя и выслушивает чужие истории. Люди преобразились в самых различных монстров: здесь и клоуны с горящими глазами, и призраки в ситцевых простынях, и герои давно прочитанных книг. Их тени растут на стенах домов, изгибаются, пересекаются и снова теряются в переулках; они то смеются, то замирают, когда встречают взгляд, и в этом взгляде проскальзывает обещание тайны. Колядующие дети находились в самой живой и пульсирующей части города, ходя по домам, они грозились хозяину, что заберут их жизнь, если он не отсыпет им конфет. И пока что, все взрослые оставались в живых. Фрэнк просто обожал Хэллоуин, а тот факт, что он родился прямо в этот потрясающий праздник, делал его ещё более особенным. В детстве, когда он наряжался в зомби или оборотня, бегая по всему Бельвиллю и выпрашивая в каждом доме конфеты, ему казалось, что он самый счастливый ребёнок на свете. А ещё, ему чудилось, что весь город празднует его день рождения, отчего он сиял, объедаясь конфетами до тошноты. Это был единственный день, когда маленький Айеро чувствовал себя по-настоящему особенным. И, кажется, ничего не изменилось. Сидя в такси и проезжая мимо украшенных домов, Фрэнк, на лице которого висела маска Франкенштейна, с детским восторгом рассматривал вырезанные тыквы, жутковато подсвеченные изнутри, раскинутую по стенам искусственную паутину с гигантскими пластиковыми пауками и чучела призраков, что выглядели одновременно смешно и устрашающе. Ветви деревьев были обмотаны мерцающими оранжевыми гирляндами, а на некоторых лужайках виднелись имитации надгробий, словно из земли восстали недавние покойники. Всё это выглядело так атмосферно, что у Айеро перехватывало дыхание. Он начал теребить край толстовки, когда они подъехали к небольшому частному дому, который был украшен не хуже тех, мимо которых они ехали: на крыльце горели светящиеся тыквы с вырезанными мордочками, по периметру дома висели гирлянды в виде летучих мышей, а на веранде стояли манекены скелетов, словно приглашая войти. Кофейные глаза Айеро засияли, и, выйдя из машины, он неторопливыми шагами направился к дому. Огромная и завораживающая луна проглядывала сквозь лёгкий туман, освещая тропинку к входной двери. Фрэнк чувствовал небольшой мандраж, сопровождающийся покалыванием на кончиках пальцев. Прикусив губу, Айеро пытался услышать голоса или музыку, но вокруг было так тихо, что на секунду он даже засомневался, а пришёл ли кто-нибудь вообще? Сердце начало волнительно стучать, когда, прикоснувшись к дверной ручке, гитарист открыл дверь и тут же замер. Его кофейные глаза распахнулись, увидев толпу друзей и знакомых, одетых в самые разнообразные костюмы, которые смотрели на него с улыбкой. И все в один момент радостно закричали, когда кто-то взорвал хлопушки, и конфетти посыпалось прямо на Фрэнка, после чего все хором прокричали: — С днём рождения, Фрэнки! — Люди начали хлопать, кричать, кто-то даже свистел, пока Фрэнк хихикал и пытался отбиться от праздничного разноцветного дождя, который покрыл его с головы до ног. — Счастливого Айероуина! — снова произнесли хором, поскорее затаскивая именинника вглубь дома.

***

Фрэнк обнаружил себя на диване в разгар вечеринки, окружённым кучей людей, медленно затягиваясь косяком, не имея ни малейшего понятия, кто сунул его ему в зубы. Перед глазами всё расплывалось: стены будто ходили ходуном, пьяные танцующие вокруг передвигались со скоростью, что казалась слишком быстрой, а громкая музыка звучала приглушенно, будто Айеро сидел в вакууме. Он ощущал слабость и пульсирующую боль в животе от выпитого, а в носу отчётливо стоял запах травы, проникший в каждый сантиметр кожи. Юноше было душно; щеки пылали, лицо вспотело под маской Франкенштейна. Сосредоточиться он мог только на тонкой струйке дыма, поднимающейся из самокрутки; сделав затяжку, Айеро выдохнул через ноздрю и не испытывал желания шевелиться. Глупая улыбка расплылась по его лицу, когда он наблюдал за веселящимися людьми в костюмах: от уродливых монстров до героев старых фильмов — всё это выглядело одновременно нелепо и забавно. Не удержавшись, Фрэнк пьяно и накурено хихикнул, моргнув сначала левым, затем правым глазом. — Веселишься, приятель? — послышалось сбоку. Обернувшись и всё ещё хихикая, Айеро столкнулся с огромной копной кудрей, отчего новая волна смеха захлестнула его. Держа в одной руке пластиковый стакан, Рэй хмыкнул, выхватил у Фрэнка косяк, затянулся и уселся рядом. Айеро, прежде чем заметить пропажу, пытался отдышаться, хватаясь за живот и повернувшись к другу. — Господи, чувак, ты выглядишь пиздец как смешно. Где ты взял этот прикид? — задыхаясь, спросил он, глядя на самодельный костюм Чубакки у Рэя.

Snap Out of It - Arctic Monkeys

Друг лишь улыбнулся, показал средний палец и, туша самокрутку о пепельницу, оставил её дотлевать. Встав с дивана, Рэй потянул Фрэнка за собой со словами: «Хватит киснуть, ты сегодня в центре внимания». Айеро не стал возражать — наоборот, мир вокруг вдруг стал казаться ещё радостнее. Они вышли в главную комнату, где было больше всего людей. Комната горела огнями: вдоль потолка были натянуты гирлянды оранжевых лампочек и маленьких бумажных тыкв, на столах — вырезанные фонарики‑джек‑о‑лантеры с тёплым огоньком, в углах — искусственные надгробья и чучела, изредка мерцали свечи в тыквенных подсвечниках. Центральный свет приглушили: висящие лампы бросали мягкое янтарное сияние, а на стенах играли прожекторы с оранжево‑фиолетовыми лучами и лёгкая дымка от дешевой машины дыма делала свет полупрозрачным. Внезапные вспышки стробоскопа дробили пространство на отрывочные кадры. По всей комнате развесили искусственные паутины, из которых свисали чёрные пластмассовые пауки, а на люстре болтался пластмассовый ворон, чьё крыло отбрасывало длинную тень на пол. Музыка была громкая. Глубокий бас ударял в грудь, заставляя сердце биться с ним в одном темпе. Фрэнк точно знал, что это за песня, но никак не мог вспомнить название. Рэй втащил Фрэнка в поток людей и, начиная танцевать, Айеро снова начал хихикать, после чего замотал головой, прыгая и пьяно подпевая, путая слова, он держался за маску, чтобы она не слетела. В кругу людей было еще жарче, но продолжая двигаться, гитарист смеялся, крутился, задыхался и просто был собой. Его темно каштановые волосы прилипли к лицу, голова начал крутится от быстрых и резких движений, но Айеро не останавливался, поддавшись музыке. Но когда ритм стих, Фрэнк, еле дыша, крикнул Рэю на ухо, что пойдет нальет себе что-нибудь, на что Торо кивнул и Айеро начал протискиваться через толпу. Качаясь по сторонам, юноша прошел на кухню, где людей было уже не так много. Но это не мешало смеху и крику перемещаться с громкими поздравлениями и шуткам. Воздух был пропитан смесью дыма, согревающего алкоголя, соуса для пиццы и апельсиновых цедр, привносящих немного сладости в эту горячую, шумную ночь. Ну и травы, конечно же. Намешав себе коктейль, Фрэнк хотел сделать глоток, как вдруг его позвали. Обернувшись, он увидел Джамию, идущую к нему в образе зомби-медсестры. — Там какой-то парень пришел, просил позвать тебя, — с улыбкой сказала Джамия, наклонившись к уху Фрэнка и перебивая музыку, держа в руке пластиковый стаканчик. Фрэнк непонимающе поднял бровь, после чего, качаясь, пошел к прихожей. Голова шла кругом после танца, он сглатывал горечь во рту, сдерживаясь от плевка. Веки медленно закрывались и так же медленно открывались. Но когда он подошел к входной двери и увидел, кто пришел, его глаза распахнулись так резко, что на секунду Энтони показалось, что он протрезвел. На пороге открытой двери стоял улыбающийся своей хитрой и надменной усмешкой Джерард. Его красные волосы спадали на бледное лицо, подсвечиваемое ярким светом луны. Зеленые глаза смотрели прямо на Фрэнка, проникая в его душу, а блеск в них заставил гитариста съежиться и покрыться мурашками. Но больше всего его удивило не наличие Джерарда-ебаного-Уэя на пороге, а то, что на нем была шуба. Блядская пушистая серая шуба, надетая поверх той майки, которую он никогда не снимает, в узких черных джинсах, обтягивающих его бедра, и длинных сапогах до колена. Уэй держал в одной руке солнцезащитные очки, и на секунду у Фрэнка появилась мысль, что он настолько странный, что ходит в них ночью. Юноша даже не понял, что у него был открыт рот, пока художник не подошел и не закрыл его, проводя кончиками испачканных в краске пальцев по подбородку гитариста, продолжая улыбаться. Айеро удивленно таращился на него, не понимая, действительно ли художник перед ним, или у него просто начались галлюцинации от травы. — Привет, Фрэнки, — нет, не начались. Айеро проморгался, но и это не помогло. Он правда был здесь. — С днем рождения! — сказал Джерард, наклоняясь к Фрэнку для объятий. Гитарист нахмурился, чувствуя холод от мягкой шубы, обволакивающей его тело. Быстро разорвав объятья, он слегка пошатнулся, встал ровно и скрестил руки на груди. — Как ты… сюда пришел? — спросил Айеро, поправляя маску и стараясь сохранять грозный трезвый вид. Но на самом деле вид Джерарда его слишком сильно смешил. — О, я приехал на такси, — обыденно сказал Уэй, но Айеро не был впечатлен. — Ты пригласил меня, помнишь? — художник положил руку на бок, а другой ткнул пальцем гитариста в лоб, на что тот начал отмахиваться. — Да, но я не говорил тебе адрес, — юношу это начало раздражать и беспокоить. Он оглянулся, вдруг Рэй или Джамия захотят его спасти. — Я знаю, но какая разница? Я здесь ради тебя, так что прими гостя как положено, — хмыкнул Уэй. Сняв с себя шубу, он всучил ее Фрэнку, затем, подмигнув, надел очки и прошел вглубь дома. Ореховые глаза округлились от удивления и наглости. Фрэнк смотрел на уходящего Джерарда, а потом на его вещи, чувствуя нарастающее недовольство и раздражение. Он быстро кинул вещи красноволосого на вешалку и, побежав за ним, случайно задевал стоящих и ходящих людей, пытаясь разглядеть среди них красную копну волос. Фрэнк боялся, что его вечеринка будет испорчена, если этот фрик заговорит с кем-то из его друзей или будет вести себя как сумасшедший. Айеро уже убедился, что Джерард именно такой. Фрэнк метался по дому, но Уэй будто растворился в густом мареве вечеринки, словно его и вовсе не существовало. Тревога колючим комом ворочалась в груди. Алкоголь постепенно выходил вместе с потом, оставляя после себя лишь липкое беспокойство. Ворвавшись в главную комнату, Фрэнк заприметил густую копну кудрей Торо. Он подлетел к нему и резко развернул за плечо — Рэй пошатнулся, едва не выронив бутылку, и недоуменно вскинул брови. — Ты видел тут парня с красными волосами? — проорал Фрэнк, пытаясь перекричать надрывный бас колонок. Лицо Рэя расплылось в широкой пьяной улыбке. — Да, чувак! Он только что подходил. Сказал, что у меня крутой костюм, а «Звёздные войны» — это святое. Да черт возьми! — Рэй победно вскинул бутылку, празднуя неожиданное одобрение. — Где он?! — Фрэнк едва сдержал рычание, и Торо неопределенно махнул в сторону кухни. Айеро двинулся туда. После полумрака во всем доме резкий свет кухни ударил по глазам, заставляя сощуриться. Джерард стоял у стола с выпивкой. Очки он уже снял и теперь нервно крутил их в руках, глядя на кучу бутылок странным, лихорадочным взглядом. В его глазах отражались блики стекла — этот блеск то вспыхивал, то гас, словно затухающий сигнал маяка. Боже, он ведет себя как ебаный ребенок. Фрэнк выдохнул, сокращая дистанцию, и потянулся к первой попавшейся бутылке, чтобы наполнить чистый стакан. — Что тебе налить? — голос Фрэнка прозвучал неожиданно мягко. — Я не пью, — резко перебил Уэй. Сейчас, без своих очков и надменной ухмылки, он казался пугающе уязвимым. Тень какой-то старой боли промелькнула на его лице, когда он посмотрел на ряды алкоголя. — Совсем? — Фрэнк замер, продолжая наполнять стакан уже для себя. — Нет, в смысле… я на таблетках, — Джерард не отрывал взгляда от того, как Айеро вливает в себя жидкую отраву. Гитаристу показалось, что он услышал, как художник тяжело сглотнул, а его кадык судорожно дернулся, словно от фантомной жажды. — На каких еще таблетках? — Фрэнк вытер губы тыльной стороной ладони, ощущая привычную горечь. Он смотрел на Уэя с прищуром, пытаясь разгадать эту внезапную перемену. — Не важно, — отрезал красноволосый. Фрэнк лишь пожал плечами, не желая копаться в чужих скелетах, хотя Джерард всё больше напоминал ему одну большую неразрешимую задачу. Айеро медленно моргнул. Его взгляд, затуманенный алкоголем, невольно скользнул по фигуре художника: от вызывающе ярких волос до кончиков сапог. В Джерарде раздражало всё. Раздражало, что он выше почти на голову. Раздражало, как безупречно выглядит его острый профиль в холодном свете ламп. Его густые ресницы, отбрасывающие длинные тени на бледные скулы, его пальцы, вечно испачканные в краске, будто он только что препарировал радугу, и его губы, которые он терзал зубами в моменты волнения. От этого странного коктейля из злости и необъяснимого притяжения у Фрэнка начало гореть лицо, а в горле встал ком. Джерард покосился на него и, поймав этот пристальный, почти осязаемый взгляд, вдруг снова ухмыльнулся своей прежней, лисьей усмешкой. Фрэнк вздрогнул, посильнее натянул маску и обошел его, вставая по правую руку. — Ты пришел без костюма, — буркнул он, стараясь вернуть себе контроль. — Вообще-то сегодня Хэллоуин. Джерард тихо хихикнул. Этот звук был похож на шелест сухих листьев. Он внезапно наклонился к самому лицу Фрэнка, обдав его ухо горячим дыханием, от которого по коже мгновенно разбежались мурашки. — Ты увидишь мой костюм чуть позже, Фрэнки, — прошептал он, выделяя каждое слово. Прежде чем Айеро успел хоть что-то возразить, Джерард отстранился и вышел из кухни, оставив после себя лишь легкий запах краски, сожженной вишни и ледяное замешательство.

***

Фрэнк давно потерял счет времени. Казалось, люди вокруг совсем не знали усталости: они продолжали неистово танцевать и пить, растворяясь в безумии этой ночи. Тело Айеро стало тяжелым, словно налитым свинцом, от бесконечных танцев и постоянных перебежек на улицу ради очередной сигареты. Веки слипались, а выпитый алкоголь вместо веселья принес лишь вязкую сонливость. Голова начала пульсировать от грохота басов, и, отыскав пустую комнату в самом дальнем крыле дома, Фрэнк скользнул внутрь, плотно прикрыв за собой дверь. Музыка тут же превратилась в глухое, едва различимое сердцебиение дома, а спасительная темнота мягко приняла его в свои объятия. Дав глазам привыкнуть к сумраку, он дошел до кровати и рухнул на покрывало, интенсивно массируя виски. С того самого момента, как здесь появился Уэй, Фрэнк не мог выдохнуть. Он был натянут как струна, то и дело выхватывая взглядом красную макушку в толпе. Он ждал подвоха: ждал, что Джерард начнет огрызаться, провоцировать драку, обольет кого-нибудь виски или устроит очередной безумный перформанс. Но Уэй вел себя… странно. Почти прилично. Может быть слегка отстраненно. Он не пил, не танцевал и почти ни с кем не заговаривал, просто веселись по своему. И это путало мысли Айеро окончательно. Голова разболелась еще сильнее. Фрэнк откинулся на подушки, но мир тут же пустился в пляс — проклятые «вертолеты». С тихим стоном он стянул маску Франкенштейна, швырнув ее куда-то в угол, и уставился в потолок. Грудь мерно вздымалась, конечности ныли, и больше всего на свете ему хотелось провалиться в глубокий сон до самой весны. Резкий щелчок двери заставил его вздрогнуть. В комнату ворвался сноп яркого света и торжествующий рев музыки, полоснувший по ушам. Фрэнк зажмурился, прикрывая лицо руками, но сквозь пальцы всё же разглядел знакомый силуэт: растрепанные волосы и тонкая, почти призрачная фигура. Когда дверь снова закрылась, отсекая шум, Фрэнк обреченно выдохнул. — Чего тебе? — буркнул он, не меняя позы и глядя на темную тень художника, возвышавшуюся над ним. — Перестал ощущать твой взгляд на себе и понял, что ты куда-то исчез, — голос Джерарда в тишине прозвучал низко, с той самой бархатной ухмылкой, которую Фрэнк чувствовал кожей даже в темноте. Лицо Айеро мгновенно вспыхнуло. Он-то наивно полагал, что следит за этим фриком незаметно. Злость, подпитанная алкоголем, обожгла изнутри. Фрэнк резко сел, а затем и вовсе вскочил с кровати, оказываясь в опасной близости от Уэя. — Послушай, я понятия не имею, нахуя ты приперся. Мы с тобой не знакомые и тем более не друзья, я тебя не звал, и то, что я когда-то назвал твою мазню дерьмом, не значит, что я хочу иметь с тобой что-то общее! — Фрэнк сорвался на шипение, тыча пальцем Джерарду в грудь. — Ты меня не знаешь, как и я тебя, у нас не может быть ничего общего, так что, пожалуйста, когда ты уйдешь отсюда, удали мой номер и забудь меня. В горле встал тот самый ком, мешающий говорить ровно. Фрэнк тяжело дышал, чувствуя, как от Джерарда пахнет холодом, сигаретами и чем-то неуловимо сладким. — Ты что, выгоняешь меня, Фрэнки? — наигранно обиженно сказал Джерард, подавшись вперед, сокращая дистанцию до минимума. — А я ведь даже не подарил тебе подарок. Он поднял руку, и его пальцы — тонкие, прохладные, всё еще испачканные в подсохшей краске — коснулись каштановых волос Фрэнка. Он едва ощутимо провел по ним, почти касаясь кожи за ухом, вызывая у гитариста невольную дрожь. Энтони ошеломлено уставился на него, ужаснувшись такому наглому поведению Уэя, он резко убрал его руку, снова делая пометку о том, что художник действительно двинутый головой. Джерард же подумал о том, как бы сильно Фрэнку пошли кудри. — Мне не нужен твой подарок, — выдохнул Фрэнк, но голос предательски дрогнул. — Просто оставь меня в покое. — замявшись сказал Айеро, скрещивая руки на груди. Он почувствовал, как Джерард выдохнул; свет уличного фонаря, просачиваясь сквозь едва задвинутые шторы, упал на его глаза. Те из болотного цвета на секунду изменились — в них вспыхнул странный, дурманящий зелёный отблеск, от которого по коже пробежало оцепенение. Фрэнк не мог пошевелиться и отвести взгляд; кончики пальцев зазвенели, а опьянённый разум требовал действия, потому что напряжение было невыносимо. Ему отчаянно хотелось сделать какую-нибудь глупость. Он видел, как четкие брови Джерарда то хмурились, то снова расслаблялись, как будто тот размышлял, дергая головой, а затем его лицо вновь стихало в привычной, почти невозмутимой маске. — Хочешь знать, почему я пришёл? Потому что тогда, в баре, когда ты был пьян, а я с тобой разговаривал, ты был веселее и открытее, чем сейчас. — сказал Джерард спокойным, почти плоским голосом, без насмешки. — Ты рассказал мне многое, и я понял: мы похожи сильнее, чем тебе кажется. Ты был очень мил со мной и обычно, для меня это ничего не значит, но ты был искренним и…твой флирт меня очень развеселил. — Джерард хихикнул. Он медленно приблизился. Фрэнк стоял, как вкопанный, ощущая, как сердце вот‑вот вырвется из груди от напряжения. Джерард наклонился и провёл кончиками пальцев по его шее — не торопливо, а с вниманием исследователя. Дотрагиваясь до кожи, он будто оживлял у Фрэнка каждую нервную окончание: дыхание сбилось, место касания жгло. Гитарист тяжело дышал. Сердце лихорадочно колотилось в висках, а кожа в тех местах, которых касался Уэй, полыхала огнем. Фрэнк не мог сдвинуться с места; всё, на что хватило его затуманенного разума, — это судорожный выдох. Он медленно прикрыл веки, ощущая опаляющее дыхание красноволосого у самого уха, а затем на скуле, где Джерард оставил короткий, почти невесомый поцелуй. Ноги Айеро стали ватными. Рассудок отчаянно вопил, умоляя немедленно прекратить это, пока не стало слишком поздно — пока не случилось то, о чем он будет жалеть еще очень долго. Но другая часть его существа, одурманенная алкоголем и травой, твердила, что Джерард чертовски привлекателен, и позволяла ему нагло исследовать губами шею гитариста в этой темной, душной комнате. Художник скользил губами вниз, придерживая Фрэнка за затылок, и особенно долго задержался у татуировки скорпиона на шее, аккуратно проводя пальцем по изгибам рисунка, покрывая его горячими поцелуями. Каждый его вздох, каждое прикосновение были наполнены странной смесью угрозы и ласки: он шептал какие‑то невнятные слова о том, что ему нравятся татуировки Фрэнка, и в то же время Айеро хотел, чтобы тот заткнулся и продолжал делать эти странные вещи с ним. Когда Джерард дунул на место очередного поцелуя, у Фрэнка по коже пробежали мурашки, щеки вспыхнули, дыхание стало прерывистым. От такого юноша резко схватился за красные волосы и сжав их, прижал художника ближе к себе, на что тот хихикнул. Но, остановившись, Джерард припал к уху Айеро. — Это мой подарок тебе, Фрэнки, — слащаво прошептал Джерард, пока юноша тяжело дышал, пытаясь разглядеть Уэя затуманенным взглядом. — я пришел в костюме вампира. — красноволосый прикусил мочку уха юноши, оттягивая ее, он вернулся к шеи. Блять. Фрэнк просто отказывался осознавать реальность: Джерард-мать-его-фрик-Уэй целовал его шею, доводя до стояка одним лишь своим порочным шепотом. Это было дико, неправильно, но Айеро не мог выдавить ни единого слова протеста. Его дыхание и так было настолько рваным, что он почти задыхался. Художник продолжал исследовать его кожу губами, пока не нашел ту самую точку, в которую резко впился зубами. Фрэнк вскрикнул, до боли сжимая пальцы в красных волосах Джерарда. Он кожей чувствовал, как Уэй оставляет глубокий засос, проходясь по следу укуса влажным языком. Острые зубы плотно обхватили плоть чуть выше татуировки скорпиона, бросая Фрэнка в ужас и экстаз одновременно. Кожу нещадно жгло. Когда через несколько секунд художник наконец отстранился, он медленно, дразняще подул на влажный след, прежде чем окончательно выпрямиться. В его движениях и на лице была тень безмятежной уверенности, словно он только что поставил тонкую, важную точку в чужой судьбе. Фрэнк едва держался на ногах: пряди каштановых волос прилипли к лицу и шее, губы дрожали, а оттого место укуса не просто болело — оно тянуло, пульсировало, оставляя во рту привкус чужого дыхания и металла. Айеро отчаянно пытался отдышаться, возмущенно глядя на Джерарда, но в голове бился лишь один вопрос: какого хуя это сейчас было и почему, черт возьми, он остановился именно сейчас?! — Ты что, оставил ебаный засос?! — возмущенно прохрипел Айеро, дотрагиваясь до места укуса. Голос сорвался, а сердце в груди выбивало неритмичную чечетку, отдаваясь пульсацией в том самом месте на шее, где кожа теперь горела огнем. — С днем рождения! — с каким-то лихорадочным восторгом выкрикнул Уэй. Фрэнк только и смог, что глупо захлопать ресницами, окончательно проваливаясь в ступор. Этот парень менялся слишком быстро: от того уязвимого парня, что боялся смотреть на алкоголь, до пугающе странного сексуального маньяка. — Надеюсь, ты запомнишь этот подарок надолго, — Джерард снова хихикнул, и этот звук прозвучал почти мелодично в наступившей тишине. Прежде чем Фрэнк успел выдать хоть одну членораздельную ругань, Уэй подался вперед. Его касание было почти невесомым, призрачным — он лишь мазнул губами по кончику носа Фрэнка, но Айеро почувствовал, как по позвоночнику прошел электрический разряд. Джерард резко развернулся и распахнул дверь. Из коридора хлынул ослепительный, режущий свет ламп, в котором силуэт художника на мгновение стал нереальным, расплывчатым, словно фигура из сна. Фрэнк прищурился, чувствуя, как глаза жжет от этой вспышки. — Еще увидимся! — бросил напоследок красноволосый. Дверь захлопнулась с глухим щелчком, отсекая шум вечеринки и оставляя Фрэнка в оглушительном одиночестве комнаты. Воздух всё еще хранил тонкий аромат его странных сигарет со сожженной вишней и едкий запах краски. Вот же ебаный…