6. Прокалывать
6 октября 2025 г., 00:05
— Звал?
В ответ — тишина, но Александр Кессель младший не торопится. Он слушает, как тикают настенные часы, отмеряя минуты: девятнадцать сорок... Девятнадцать сорок пять... Двадцать ноль одна... Время идёт медленно, но он никуда не спешит. Просто скучает.
Стоя в огромном кабинете с дорогими шкафами, заполненными книгами и экзотическими сувенирами из разных стран, он разглядывает в стеклянной дверце ближайшего шкафа собственное отражение: тринадцатилетнего подростка в идеально отглаженных брюках, шерстяной жилетке поверх рубашки и ослабленным галстуком. Подросток пристально всматривается и позволяет себе короткую ухмылку, пока отец что-то сосредоточенно печатает.
— Опять сбежал от охраны, — отец бросается словами коротко и быстро, не отрывая взгляд от монитора, — я для чего, по-твоему, им пла...
Наконец-то кто-то отлипает от монитора. Взгляд мелко посаженных глаз, сначала немного рассеянный, концентрируется на сыне и вдруг становится пристальным. Слишком пристальным. Александр Кессель младший в ответ смотрит невинно, словно спустившийся с небес ангелочек в обличье послушнейшего ребёнка на свете.
— Это что? — рывком отодвинув массивное кресло, Кессель старший буквально пролетает по дорогому тёмному ковру, чтобы нависнуть над сыном. Александр чувствует давящий запах одеколона, а ещё — запечёной рыбы, которую отец ел на ужин.
— Где? — Александр даже оборачивается, будто пытаясь найти в кабинете источник столь сильного волнения отца.
— Вот! — палец отца тычет Александру в ухо, практически касаясь сверкающей в свете массивной люстры серёжки с бриллиантом, — кто тебе разрешил?!
Отвечать Александр не спешит. Всё с тем же невинным, а потому особенно выбешивающим видом он наблюдает, как лицо отца сначала краснеет, а потом и вовсе становится багровым. Как тот скалится, словно бешеный бульдог, обнажая зубы. Как вокруг Кесселя-старшего теряет смысл всё, кроме сына, которого так хочется убить: настолько сильна злоба. Она как будто тёплая, согревающая. Александр даже позволяет себе искренне улыбнуться.
— Так вот почему ты сбежал. Ухо проколоть решил... — отец разве что слюной не брызжет, и Александр с трудом сдерживает смех. — Живо сними эту дрянь!
— Не-а.
— Ты понимаешь, что своим видом позоришь нашу семью? Знаешь, кто носит серёжки? Женщины и педерасты! Немедленно вынь эту дрянь, не то в Норвегию ты не поедешь. И к компьютеру не подойдёшь: я лично разобью системник кувалдой. И… — отец захлёбывается собственным гневом, толкает длинные-длинные монологи, умудряясь ни разу не повториться. Орёт, правда, слишком громко: уши болят. Невовремя заглянувшую прислугу он и вовсе шлёт отборнейшей бранью, поток которой, впрочем, тут же возвращается куда надо: в адрес Александра Кесселя младшего. А тот слушает. Отец уже и мочку оторвать обещал, и в детский приют отдать, и наследства лишить, и о сёрфинге в Гавайях можно забыть навсегда...
— Дружки ещё, — Александр перебивает, и отец осекается, искренне не понимая, о чём речь.
— Какие ещё дружки? — он тяжело дышит, как после марафона. Ну ещё бы, столько орать!
— Ты забыл пообещать, что не дашь мне общаться с дружками-дегенератами, которые так дурно на меня влияют, — всё с тем же учтивым видом подсказывает Александр, и отца аж перекашивает.
— Ты ещё издеваешься?!
Взмах ладонью, удар… больно, аж голова дёргается и в глазах темнеет. Александр сам не понимает, как не упал: оплеухи у отца всё же мощные.
— Я в полицию на тебя заявлю, прямо перед завтрашней сделкой, — Александр выпрямляется и смотрит в глаза. Голос дрожит, и это бесит сильнее, чем удар отца, — пусть британские партнёры знают, что ты бешеный... что, сил не хватает решить вопрос без драки?
Больше не весело: теперь его трясёт от обиды и ярости. Не дожидаясь нового потока криков, Александр вылетает из кабинета, успев напоследок взглянуть на часы: двадцать сорок. И… сквозь злость и обиду прорывается самодовольство, ведь отец, который постоянно то на встречах, то в кабинете, то на гольфе с приятелями, всё-таки уделил аж больше получаса своего времени.
