Interceptor: Before. All clear on the radar

Самое сложное в Московском метро — не любоваться старинными станциями.  И прямо сейчас нужно спешить в вагон, скользнув по ярким витражам Новослободской равнодушным взглядом коренного москвича. Такова легенда, которой не-Александр Кессель младший безукоризненно следует.  Многие разведчики сыпались на мелочах. Он не собирается, хотя, в Москве, безусловно есть, что посмотреть. Сверкающие серо-чёрным небоскрёбы не интересуют: Кессель видел подобное в Сиднее, Дубае, Гонконге и многих других мегаполисах. Скучные и однотипные, что снаружи, что внутри, они впечатлят разве что детей глубинок, но и то благодаря эффекту новизны. “Станция Комсомольская. Выход к железнодорожной платформе Каланчёвская, а также вокзалам Ленинградскому, Ярославскому и Казанскому”. Толпа людей выносит на невероятной красоты станцию. И никто не останавливается даже на мгновение, не задирает голову: утопающие в пресной рутине жители игнорируют окружающее их произведение искусства. Собеседник отворачивается, отвлекаясь, чтобы наехать на задевшую его дипломат своей тележкой бабку, и не-Кессель задирает голову.  Отделанные лепниной величественные мозаичные панно, посвящённые военной тематике, создают иллюзию, будто Кессель находится в военно-историческом музее. Жаль, изучать захватывающее дух сочетание величия и рутины времени нет: бабка спешит прочь, и внимание спутника вновь приковано к не-Кесселю. — Ничего, убедившись, что дипломат в безопасности, объект быстрым — а по меркам мегаполисов, обычным — шагом направляется к выходу, — завтра машину из мастерской заберу, и будем ездить как люди. — И собирать пробки, — Кессель равнодушно становится на эскалатор позади своего спутника и сверху наблюдает за полчищами суетящихся людей.  — Зато как люди, а это эти чурки уже оглумили, — поднявшись, они идут к выходу, едва не теряя друг друга в толпе людей. Становится душно, не столько физически, сколько морально. Впрочем, Кессель привык, не-Кессель, приехавший с Дальнего Востока, тоже адаптировался.  — Как человеколюбиво, — сдержать колкость не удаётся, да и ни к чему. Это же сарказм, а не реальное осуждение. По крайней мере, из уст не-Кесселя — да. — Слушай, Язва, скоро русская речь с улицы полностью исчезнет, — собрать бы их всех, да выслать подальше. Хуже только гейропа, честное слово. — А Америка? — Ой, про этих вообще молчи… Кессель и молчит. Его собеседник, при всех своих навыках и регалиях, а также доступе к необходимой информации, обладает ещё и занимательным талантом подобрать уникальное оскорбление для каждой национальности. Впрочем, не он один. “Занятно, потому что подавляющее большинство американцев о других национальностях не думает вообще”... Кессель слушает, потому что обязан; не-Кессель — потому что поддерживает. Но часть мыслей по-прежнему вдалеке от извечного вопроса, кто лучше.  Там, где интересно. Среди мраморных колонн, и бронзовых скульптур, огромных парадных люстр и увлекательных полотен. Сегодня же вечером он проедется по списку самых красивых станций, отдохнёт …  а заодно увидит ту самую станцию, в подземном переходе которой журчит настоящий, спроектированный итальянским архитектором, фонтан.