Forever running

--- Предрассветная мгла, густая и сизая, медленно отступала, уступая место первым робким, жидким лучам солнца, которые золотили гребни дальних барханов. Пустыня, еще не раскаленная, дышала ночной прохладой, и воздух был свеж, прозрачен и обжигающе чист. Лагерь спал, укутанный в неестественную, зыбкую тишину, прерываемую лишь ровным дыханием спящих да отдаленным воем шакала. Первым, с тихим стоном, поднялся Минхо. Он потянулся, слыша, как с хрустом встают на место позвонки, и, отряхнув с потертых джинсов прилипшие песчинки, побрел в сторону одиноко стоящих, похожих на скелеты, обломков ржавой техники, чтобы справить естественную нужду. Возвращаясь, он заметил у их временного укрытия — выцветшего на солнце и изъеденного ржой каркаса старого корабля — еще одну фигуру. Ньют, прислонившись спиной к шершавой обшивке, наблюдал за тем, как на горизонте тают последние, самые яркие звезды. Его хромота, обычно малозаметная, была особенно ощутима в этой утренней расслабленности, в том, как он переносил вес на здоровую ногу. Минхо, все еще не до конца проснувшийся, подошел к своему рюкзаку и наступил на край разлохматившегося, некогда синего пледа, в который была закутана русоволосая Мэл. Девушка что-то прошептала во сне, ее брови сдвинулись, и она повернулась на другой бок, глубже зарываясь в складки ткани. Азиат нахмурился, наклонился и, движением почти неосознанным, поправил плед, стараясь укрыть ее торчащую босую ногу, на которой выделялись синеватые прожилки вен. — Уже заботишься о ней? — раздался тихий, но отчетливый, будто бы изнутри него самого, голос Ньюта. Минхо резко выпрямился, будто его поймали на краже. Сердце на мгновение ёкнуло. —Ты о ком? — буркнул он, делая вид, что занят исключительно застежкой на своем рюкзаке, пальцы его вдруг стали непослушными и деревянными. — Ты знаешь, о ком я, — Ньют не улыбался. Его взгляд, обычно теплый, сейчас был серьезным и проницательным. Он оттолкнулся от автобуса и медленно, слегка припадая, приблизился. — О Мэл. Ты помогал ей вчера с раной и даже разделил свой плед. А ты и сам знаешь, что эта вещь для тебя значит. У каждого ведь есть такая вещь, которой дорожишь больше жизни. Для ребенка — это потрепанный плюшевый мишка, дарящий успокоение и чувство безопасности в огромном и страшном мире. Для Минхо таким талисманом был этот старый, колючий, пропахший дымом костров и потом плед. Он был его якорем. Он напоминал ему о Глейде. О стенах, защищавших от ужаса снаружи. Об Алби суровом, который заботился о них, как о детях, который оберегал их, пусть и не всегда гуманными способами. Порой приходилось быть строгим, наказывать, но это сработало. Спасти всех не удалось, но они, вот эти парни, спали сейчас рядом, — они были живы благодаря ему. А этот плед не давал Минхо забыть, что даже в аду, даже когда мир сошел с ума, нужно оставаться человеком, как это делал их лидер. У Мэлани тоже был свой талисман. Найденная на дне рюкзака, помятая по уголкам, фотография Галли и его же футболка — серая, хлопковая, уже почти потерявшая его запах. Она все еще улавливала его — едва заметные ноты пота, кожи, этого вечно угрюмого, ничем недовольного парня. Это было все, что он оставил. Эти вещи не давали ей забыть, ради чего она творила ужасные вещи с ни в чем не повинными подростками. Мэлани прекрасно понимала: выживи Галли, он бы никогда не простил ее. Он бы не понял, почему она так поступила, продав душу ПОРОКу. Но Мэл было бы плевать. Он был бы жив. И этого было бы достаточно. Достаточно, чтобы видеть, как сменяются эмоции на его обычно каменном лице, как он дышит, говорит, просто существует в одном с ней пространстве. Это приносило бы ей горькое, отравленное счастье, даже ценой его ненависти, которая жгла бы ее изнутри. — Ничего подобного, — голос Минхо прозвучал резко и неестественно громко, разорвав утренний покой. — Я просто хотел спать, а она ворочалась и мне мешала. — Это было все, на что оказался способен его до безумия раскаленный от стыда и смущения мозг. Блондин лишь усмехнулся, и в уголках его глаз собрались лучики морщинок. В его улыбке не было злорадства, нет. Ньют был искренне рад, что у его вечно ершистого, как дикобраз, друга могла появиться та самая, глупая и прекрасная причина стать чуточку мягче, сбросить броню. —Нашел место обсуждать девчонок, — пропыхтел азиат, с невероятным усердием заправляя свое потемневшее от пота и пыли поло в грязные, коричневые, на пару размеров больше нужного джинсы. Он был рад, что ушел от неудобного диалога, да еще и по-своему, съязвив. Ньют так и остался стоять на месте, наблюдая, как солнце окончательно побеждает ночь, окрашивая песчаные дюны в багрянец и золото, отбрасывая длинные, искаженные тени. Минхо же удалился в сторону спящих. Мирно посапывали, прижавшись друг к другу для тепла, Коралины и Фрайпана. В тени огромного колеса автобуса, свернувшись калачиком, спала Британи. И лишь двое были полностью отключены от мира — Арис и Мэлани, чье лицо, прикрытое рыжими, словно медь, прядями, волосы которой обычно были русые, казалось восковым и неестественно бледным на фоне пестрого пледа. *** — Вам не кажется, что Мэл какая-то слишком бледная? — тихо, почти боязно, спросила Каролина, опускаясь на корточки рядом с русоволосой и касаясь ее плеча. Тереза, уже проснувшаяся и с привычной аккуратностью складывавшая свои небогатые пожитки, подошла к ним. Она молча присела на песок, наклонилась и на мгновение, по-матерински нежно, прикоснулась губами ко лбу спящей. Кожа была сухой и обжигающе горячей. —Горячая, — прошептала брюнетка так тихо, что это было похоже на шелест песка под ветром. Но в утренней, звенящей тишине ее слова прозвучали оглушительно громко для тех, кто уже проснулся. — Надо посмотреть ее рану. Неужели загноилась? Минхо, только что собиравшийся прилечь и натянуть на лицо кепку, подскочил как ошпаренный и в два прыжка очутился рядом, отбрасывая длинную тень. —Не могла! — выпалил он, и в его голосе прозвучала неподдельная тревога. — Я вчера тщательно обработал все, что было, забинтовал, и там даже намека на гной не было! Кожа была просто красной. Тереза, не обращая на него внимания, своими тонкими, ловкими пальцами уже разматывала старые, серые от грязи бинты на плече Мэл. Ее движения были резкими, точными, выверенными годами практики. —Ты думаешь, что у нее стерильный рюкзак? Я больше чем уверена, что бинты там лежат на пару с песком и бог знает чем еще. А по этому песку, — она с силой дернула за узел, — неизвестно кто ходил. — В ее голосе слышалось нескрываемое недовольство, словно она объясняла очевидные вещи несмышленышам. — Как же ты такое допустила? Ты же медицинский работник! — упрек, острый как лезвие, был обращен в пустоту, и Тереза сама это поняла. Она резко выдохнула. — В прошлом, — добавила она со вздохом, в котором слышалась усталость от всего этого безумия. Взору присутствующих открылась неприятная, отталкивающая картина: края раны вздулись и покраснели, как перезрелый плод, сочилась мутная сукровица, а в самой глубине, в разошедшихся тканях, виднелись желтоватые, густые следы гноя. —Теперь ясно, — холодно констатировала Тереза, и ее лицо стало маской профессиональной отстраненности. — Дальше она идти не сможет. Температуру срочно надо сбить. — Дайте мне рюкзак Мэл, — скомандовала она, не глядя ни на кого. Томас, стоявший поодаль и наблюдавший за всем с нахмуренным лбом, тут же принес потрепанный армейский рюкзак, с которого свисали тусклые стропы. Тереза, как временный лекарь, достала из него электронный градусник и аккуратно, чтобы не разбудить, вставила его Мэл в подмышку. В ожидании писка она принялась быстро, но методично вытряхивать содержимое рюкзака на расстеленную куртку, в тщетной надежде найти мазь, антибиотики, что угодно. Ассортимент был удручающе скудным, жалким: несколько помятых банок консервов с непонятными этикетками, пустая алюминиевая фляга, потрепанная фотография, на которой застыли улыбающиеся лица. Разгуляться было явно негде. Безнадежность витала в воздухе. Писк градусника прозвучал как приговор, оглушительный в тишине. —Тридцать девять и семь, — безжалостно огласила Тереза, без эмоций скидывая вещи обратно в рюкзак. — Она не сможет идти. Обезвоживание плюс высокая температура. Не понимаю, чем она думала, когда перевязывала рану этим грязным тряпьем, — ее слова повисли в воздухе, тяжелые и безрадостные. Все молчали, подавленные. Даже Минхо, обычно такой словоохотливый, оставил свои колкие шуточки при себе. Глаза его были прикованы к бледному лицу Мэл. Бросить ее здесь, в этой пустыне, было равносильно убийству. И каждый из них это понимал. — И что нам теперь делать? — хором, словно сговорившись, выдохнули Британи и Фрайпан, их голоса слились в один тревожный звук. — Может, соорудить носилки, как для Уинстона? — предложил Ньют, его спокойный тон пытался внести разумную ноту в хаос отчаяния. — Не выйдет, — тут же, почти машинально, парировал Томас. Он собирался объяснить причину, но его опередил Арис, его голос прозвучал резко и цинично. — Тогда у нас было достаточно тряпья и палок. А теперь только если из нашей одежды рвать. Но я не думаю, что кто-то хочет обгореть на солнце догола и заработать тепловой удар, — его слова прочертили в воздухе ясную и безрадостную черту. — Я дам ей жаропонижающее, — сказала Тереза, доставая последнюю, заветную пилюлю из своего походного набора. — Но на его действие нужно время и много жидкости. А ни того, ни другого у нас нет, — она посмотрела на почти пустые фляги, стоявшие рядом. — Кто-то может нести ее на себе, — снова, настойчиво, вступил в разговор Ньют. — Она очень легкая, уверен, она же низкая. Думаю, Минхо с ней управится, а мы распределим ее и твои вещи по своим рюкзакам. Как вам идея? — он перевел взгляд на азиата. — Почему именно я? — тут же, взрывно, возразил Минхо. — Может, я вообще развалюсь посреди пустыни от такого груза? — попытался он пошутить, сдавленно хохотнув, но вышло неубедительно и горько. — Ты был куратором бегунов. Самый выносливый из нас, — Ньют говорил спокойно, но каждое слово било точно в цель. — Ты пронес Алби через весь Лабиринт за короткий промежуток времени, а он весит в три раза больше Мэл. Или ты уже растерял свою форму? — Ньют знал, за какие ниточки дергать. В глазах азиата что-то вспыхнуло — дикий, животный гнев, задетое до глубины души самолюбие. — Да и тем более, это только пока жаропонижающее не подействует. Мы ее сейчас напоим, и все. Ты справишься, дружище. Последние слова Ньют произнес уже мягче, по-дружески похлопав Минхо по напряженному плечу. Все наблюдали за диалогом с замиранием сердца, затаив дыхание. Никто не осмеливался так открыто бросать вызов самолюбию азиата. И именно поэтому Ньют нанес удар по этой самой больной, уязвимой точке. Минхо сжал кулаки так, что костяшки побелели, челюсть его напряглась, скулы выступили резкими углами, но в итоге он лишь резко кивнул, скрипя зубами, и отвернулся, чтобы скрыть ярость, бушующую в нем. Тереза, как и обещала, разжала Мэл челюсти и, подложив ей под голову свою куртку, влила в горло таблетку, напоив ее несколькими глотками теплой, почти горячей воды из своей фляги. Остальные тем временем молча, без лишних слов, принялись перераспределять вещи из рюкзака русоволосой по своим и без того тяжелым рюкзакам. Азиат же стоял в стороне, не в силах понять, как так легко, почти изящно, им удалось его проучить, загнать в угол. Уму непостижимо! Он пошел на поводу, и его пробирала ярость, горькая и беспомощная. Парень резко вскочил и направился к Ньюту, который как раз застегивал свой набитый до отказа рюкзак. — Зачем ты это сделал? — спросил Минхо почти спокойно, но под этим спокойствием змеился низкий, опасный шепот гнева. — О чем ты? Я не совсем понимаю, — Ньют решил включить дурачка, притворно-невинно подняв брови, как сегодня утром сам Минхо. — Не время издеваться надо мной, — прошипел азиат, делая шаг вперед. — И не надо строить из себя дурочка, у тебя плохо получается, у меня лучше, — парень фыркнул, пытаясь сбить напряжение привычной колкостью в сторону хромоногого друга. — Ты прекрасно знаешь, что даже Арис, самый худощавый из нас, донес бы ее. Так зачем давить на меня, если я помог ей один раз? Это ничего не значит! Я ей не доверяю и не хочу помогать! — выпалил он все разом, и в его словах была не только злость, но и отчаянная, непонятная ему самому растерянность. — Потом спасибо скажешь, — с невозмутимым, как у статуи, лицом ответил блондин, закинул рюкзак на спину и, не оборачиваясь, направился к основной группе. «Ничего страшного, Минхо, не переживай. Она того не стоит», — бессмысленно и безотрадно убеждал себя парень, с силой сжимая кулаки и следуя за Ньютом, как приговоренный. Когда они вернулись, Мэлани как раз приходила в себя. Ее разбудили, чтобы дать таблетку. Глаза ее были мутными, невидящими, лицо осунувшимся и серым от боли и жара. Минхо, не глядя ни на кого, с каменным выражением лица подошел к своему «временному пассажиру». Томас и Арис молча, синхронно взвалили бесчувственное, обмякшее тело девушки ему на спину. Ее руки бессильно обвисли вокруг его шеи, как плети, голова упала на плечо. Плечом он почувствовал сухой, лихорадочный жар ее кожи, пробивающийся сквозь ткань. Вздохнув, он поправил ее, чтобы было удобнее нести, его пальцы на мгновение коснулись ее обнаженной руки, и он почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Группа, тяжело ступая по сыпучему, предательскому песку, снова, как одна усталая машина, двинулась в путь, оставляя за собой цепочку следов. --- С Минхо сошло десять потов, пока он, кряхтя и ругаясь про себя, карабкался по зыбким барханам с девушкой на спине. Ее тело казалось невыносимо тяжелым, каждый шаг давался с трудом. Она ни разу не просыпалась, не подавала признаков жизни, и ее безжизненная тяжесть начинала волновать даже его, привыкшего к трудностям. Неужели он тащит на себе бесполезный, уже остывающий груз все эти мили? «Будь ты живенькой, а то останешься у меня в долгу, и я с тебя втройне спрошу», — мысленно буркнул он, пытаясь заглушить подступающую тревогу. — А она может быть заражена? — резко, нарушая монотонность их тяжкого пути, вырвалось у азиата, обращаясь ко всем и ни к кому в частности. — Если надеешься, что сможешь наконец избавиться от своего балласта, то вынуждена тебя огорчить, — холодно, сквозь зуба, ответила Тереза, не оборачиваясь и не сбавляя шага. — Вздутых вен вокруг раны не было. Это не инфекция, просто местное воспаление из-за грязи. Парень театрально, с преувеличенным облегчением вздохнул, поймал ритм и зашагал дальше, стараясь не думать ни о чем. Благо, они уже давно выбрались на ровную каменистую поверхность, где ноги не вязли, и это маленькое преимущество не могло не радовать. --- Они шли неизвестно сколько времени, потеряв счет часам и минутам. Солнце стояло в зените, безжалостное и ослепительное, выжигая последние силы, выпаривая из них влагу. Жажда, липкая и навязчивая, потихоньку поглощала каждого, сковывая горло, а Мэл с ее адской температурой нуждалась в воде больше всех, ее сухие, потрескавшиеся губы шевелились в беспамятстве. — Надо сделать остановку, — хрипло, срывающимся голосом произнес Томас, останавливаясь и вытирая тыльной стороной ладони градом льющийся со лба соленый пот. — Поедим, попьем, а Тереза посмотрит, как там Мэлани. Возражений не последовало. Все были двумя руками за, едва держась на ногах от изнеможения. Они почти свалились в тени огромного, наполовину засыпанного песком, словно гигантская дохлая рыба, остова корабля. Никого сейчас не волновало, откуда в сердце пустыни взялось судно. Главное — его ржавый, изъеденный бортовой борт давал желанную, узкую полоску тени, ставшую раем. Все молча, с трудом разгибая спины, достали скудные, унылые припасы. Хуже всего была вода: она хранилась в стальных флягах, которые на солнце раскалялись так, что их невозможно было держать в голых руках, а вода внутри казалась кипятком, обжигающим рот. Тереза позвала Каролину, и вместе они подошли к Мэл, все еще висящей на спине у Минхо, как ранец. Он аккуратно, почти бережно, опустил ее на горячий песок, прислонив к прохладной на ощупь металлической бортовине корабля. Девушки смочили ее пересохшие, в кровь обветренные губы теплой, противной водой — это было все, что они могли пока позволить, чтобы не спровоцировать рвоту. Затем Тереза снова, с привычным движением, измерила температуру. — Тридцать восемь и восемь! — облегченно, с искренней радостью воскликнула она, и по ее лицу впервые за день скользнуло подобие улыбки. От возгласа, такого громкого и неожиданного, веки Мэлани задрожали, как крылья бабочки, и медленно, с трудом приподнялись. Она с трудом сфокусировала затуманенный взгляд на склонившихся над ней лицах. —Пить… — прошептала она, и ее голос был похож на скрип ржавой двери. Она сглотнула, пытаясь справиться с удушающей сухостью в горле. Все мгновенно закопошились, засуетились, протягивая фляги. Но быстрее всех среагировал Минхо, все еще сидевший рядом на корточках и смотревший на нее пристальным, неотрывным взглядом. Он резко вскочил, почти выхватил флягу из рук Ариса и, снова присев, аккуратно, одной рукой поддерживая ее за спину, помог Мэл принять сидячее положение. Он хотел было просто вручить ей флягу, но, увидев, как трясутся ее слабые, исхудавшие руки, передумал. Придерживая тяжелый сосуд своими сильными пальцами, он медленно, осторожно наклонил его, прислонив металлический край к ее потрескавшимся губам. Мэл жадно, большими, жадными глотками пила противную, горячую воду, но для ее пересохшего горла она была живительным нектаром. Через несколько глотков она смогла сама, дрожащими, но уже более уверенными руками, ухватиться за флягу, и ее пальцы на мгновение коснулись его. — Эй, воду надо экономить, — мягко, без обычной ехидцы, окликнул ее азиат. — Понимаю, тебе она нужна как воздух, но притормози, а то сейчас обратно все выйдет. Она послушно, с сожалением отстранилась, смахнула капли с губ запыленным рукавом и слабо, но осознанно улыбнулась ему. Это была первая настоящая, не искаженная болью улыбка, которую он от нее видел, и что-то внутри него дрогнуло. — Идти сможешь? — спросил Томас, подходя ближе и протягивая ей руку для опоры. Тереза хотела было возразить, сказать, что это безумие, но Минхо бросил на нее такой быстрый, убийственный взгляд, полный немой угрозы, что слова застряли у нее в горле. Мол, не смей говорить, что не сможет, иначе сама понесешь ее, я с себя ответственность снимаю. Мэл взяла протянутую руку Томаса, ее пальцы слабо сжались вокруг его запястья, и она попыталась встать, опираясь на него. Но едва она перенесла вес на ноги, как они подкосились, словно подрубленные, и она с глухим, мягким стуком упала на копчик, вскинув маленькое облачко рыжего песка. Девушка сжала губы, кусая их от боли и жгучего стыда. Она огляделась: солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в багровые тона. Неужели она проспала в беспамятстве целый день? — Как мы добрались сюда? — тихо, сдавленно спросила она, все еще не веря, что переместилась в пространстве. — У тебя нагноилась рана, поднялась адская температура, и ты была без сознания, — начал объяснять Томас, но его перебил Минхо, горделиво подняв подбородок и выпятив грудь. — И если бы не я, — провозгласил он с пафосом, подходя и возвышаясь над ней, — то ты бы осталась там на завтрак стервятникам и пустынным чертям. А я, как истинный мужчина и герой, нес тебя, как перышко, через всю эту адскую пустыню на этих мускулистых, стальных руках! — Он сгибал руку, демонстрируя напрягшийся бицепс, и на его лице играла преувеличенно-гордая улыбка. Глаза Мэлани округлились от изумления, в них мелькнуло недоверие. Она смотрела на него, не отрываясь, пытаясь разгадать, шутит он или говорит правду, сквозь туман в своей голове. — Можешь не благодарить, — отшутился парень и, чтобы скрыть внезапную неловкость и странное тепло, разлившееся по груди, быстро развернулся и зашагал к рюкзакам, оставив ее в легком недоумении. Почти все разошлись, дожевывая свои скудные пайки. Рядом, присев на песок, осталась только Британи, ее блондинистые волосы пылали в лучах заходящего солнца. — Я знаю Минхо очень давно, — тихо, доверительно начала она, глядя куда-то вдаль. — Еще со времен Глейда. Я уверена, ты хочешь наладить с ним отношения. Мы-то к тебе относимся нормально, Томас и Тереза даже очень хорошо. Уверена, остальные тоже. Но Минхо… он как еж. Вредный параноик. Поэтому недолюбливает тебя, пока ты не докажешь обратное. Ты ведь хочешь, чтобы было по-другому? — она перевела на Мэл свой ясный, зеленый взгляд. Мэл молча кивнула, не в силах вымолвить слово, чувствуя, как ком подступает к горлу. — Он сказал «не благодари», но, спешу уверить, если ты все же найдешь способ поблагодарить его, ему как минимум будет дико приятно. Он очень самолюбив, а такое внимание польстит его буйной натуре, — с этими словами Британи легко поднялась, отряхнула джинсы от налипшего песка и направилась к Ньюту, нежно обвив его за шею рукой в знакомом, привычном жесте. Мэл смотрела на них. На то, как он повернул голову, чтобы коснуться ее волос, на тихую улыбку, промелькнувшую на его обычно серьезном лице. Несмотря на весь ужас, грязь и отчаяние их положения, они нашли в этом аду крошечный островок для любви. Искренней, настоящей, не требующей доказательств. И эта мысль согревала душу, давая слабую, но надежду. Она была права. Все, кроме Минхо, относились к ней если не с доверием, то хотя бы с нейтралитетом, приняв в стаю. И теперь она была обязана ему. По-настоящему. Нужно было найти способ сказать спасибо, чтобы он не отшутился, не убежал. — Пора идти! — скомандовал Томас, своим голосом поднимая группу на ноги. Мэл снова, с упрямством отчаяния, попыталась встать, цепляясь за шершавую поверхность борта корабля. На этот раз она простояла, шатаясь, целых две секунды, прежде чем ее ноги снова, предательски, подкосились. «Рекорд», — с горькой иронией подумала она, чувствуя, как жар стыда заливает ее щеки. — Не утруждайся, — раздался над ухом знакомый, уже привычный за день голос, в котором слышалась и усталость, и странная, почти нежная снисходительность. Минхо снова стоял рядом. Он молча помог ей подняться, взял ее вес на себя, затем ловко присел, и она, покраснев от стыда, но уже без прежнего отчаяния, снова залезла к нему на спину. На этот раз она обвила его шею руками уже осознанно, стараясь не давить слишком сильно, а голову уложила на его плечо, чувствуя сквозь тонкую ткань рубашки напряжение играющих мускул, ритм его сердца. Его сильные, уверенные руки надежно поддерживали ее под коленями, и в этом была какая-то странная, необъяснимая безопасность. Пока они снова трогались в путь, растянувшись по песку темной цепочкой, она думала, как бы его поблагодарить, чтобы это прозвучало искренне, но не пафосно, и не вызвало очередной защитной колкости. Но мысли путались, накатывала слабость, веки тяжелели, и вскоре ее, несмотря на тряску, снова поглотил глубокий, восстанавливающий сон. --- Они шли долго, казалось, целую вечность. Солнце, сменив положение, снова нещадно палило им в спины, и Мэлани давно проснулась от жары и дискомфорта. Она чувствовала себя гораздо лучше, голова прояснилась, и она несколько раз пыталась уговорить Минхо, наклоняясь к его уху. — Спусти меня, пожалуйста. Я уже могу идти сама. Честно. —Не могу, — был короткий, не терпящий возражений ответ. —Почему? Я же говорю, со мной все в порядке. Ноги слушаются. —Если ты шлепнешься где-нибудь и расшибешь свою глупую голову, мне Томас мою открутит. Сиди уж, не рыпайся. Но сейчас она заметила, что его обычно уверенный, пружинистый шаг замедлился, стал тяжелым. Он не шел, а буквально тащился, вбивая ноги в песок, его дыхание стало тяжелым, прерывистым, свистящим. Долгое время она не могла понять, в чем дело, списывая на общую усталость, пока до нее не дошло: солнце. Она осторожно запустила пальцы в его густые, сбившиеся от пота темные волосы. Они были сухими и обжигающе горячими, как раскаленная сковорода. Ему напекло голову. И что поразительно, он даже не дернулся, не огрызнулся, не отшутничался на ее прикосновение. Он лишь покорно, машинально переставлял ноги, и в этой его покорности было что-то пугающее. «Так дело не пойдет», — пронеслось в ее голове. Девушка ловко, одной рукой, не мешая ему идти, сняла с собственной головы легкий, продуваемый шарф и повязала его на голову Минхо, как косынку, стараясь защитить от прямых палящих лучей его затылок и шею. Сама же натянула капюшон своей куртки, чувствуя, как тут же становится душно. — Зачем? — единственное, что смог вымолвить он, его голос был хриплым, безжизненным от усталости. — Если у тебя будет солнечный удар, и тебя придется нести, то кто же понесет меня? — съязвила она, пытаясь скрыть внезапную, острую тревогу за него. Вот сейчас, прямо сейчас она скажет «спасибо». Скажет. — Сама пойдешь, — буркнул он, и в его голосе не было прежней ехидцы, только пустая, тотальная усталость, выжавшая из него все соки. — Пусти, — приказала она уже без тени шуток, ее голос стал твердым. — И не подумаю, — отрезал он, и в его охрипшем тоне снова, как вспышка, появился знакомый металл, последние силы воли. — Пусти, говорю! Не дай бог, надорвешься! — вспылила она, чувствуя, как страх за него и обида делает ее голос резким. — Обиделась, что ли? — он с силой вдохнул, и в его голосе прорвалась знакомая ухмылка. — Я же пошутил. Сиди спокойно и не рыпайся, кому сказал. Она не видела его лица, но по голосу, по тому, как напряглись мышцы на его спине, поняла — он ухмыляется, этот неисправимый остряк. Желание благодарить снова испарилось, растворившись в досаде. «В следующий раз, — с упрямством пообещала она себе, сжимая пальцы на его плечах. — В следующий раз, черт побери, он будет держать язык за зубами». --- День тянулся мучительно долго, каждый час казался вечностью. На ночлег они остановились раньше обычного, и причина была очевидна и видна невооруженным глазом всем — Минхо был на пределе, на последнем издыхании. Его спина ныла постоянной, глухой болью, а ноги отказывали, дрожа от перенапряжения. «Упрямый, глупый баран, — думала Мэл, уже способная сама, хоть и медленно, как старушка, передвигаться. — Надо же было так надрываться, нельзя же было просто признать, что устал!» Все молча, автоматически съели свои скудные, безвкусные пайки и готовились ко сну, валясь с ног. Сегодня им предстояло спать под открытым, усыпанным звездами небом, на ровной каменистой равнине, не обещавшей никакого укрытия. Ни зданий, ни скал, ни ущелий. Кто-то устало предположил, что когда-то здесь было дно великой, полноводной реки, но сейчас это была лишь бесконечная, выжженная солнцем, мертвая пустошь, навевающая тоску. Спали недолго, тяжелым, беспробудным сном. Всего через несколько часов, когда луна была еще высоко, Томас принялся тормошить спящих, его голос был сдавленным, но полон тревоги и странной, новой надежды. — Вставайте! Быстрее! Просыпайтесь все! — он тряс за плечи Ньюта и Ариса. — Там огни! — он указывал куда-то вдаль, в темноту, за горизонт. И правда, в темноте, на фоне черных, зубчатых силуэтов далеких гор, виднелось слабое, но устойчивое мерцание, словно звезды опустились на землю. Признак жизни. Рукотворный свет. Но, как оказалось, это была не единственная и далеко не главная причина для паники. — Смотрите! — внезапно, срывающимся от ужаса голосом крикнула Каролина, оборачиваясь назад. Сзади, настигая их с пугающей, неестественной скоростью, двигалась стена черной, грозовой тучи. Но это была не обычная буря. Она была живой, пульсирующей, и в ее свинцово-сизой глубине клубились, рождались и вспыхивали ослепительные, зловещие синие молнии, будто чье-то гигантское сердце билось в ее центре. — Бежим! — скомандовал Томас, и в его голосе был уже чистый, животный страх. Адреналин, горький и знакомый, взыграл с новой, невероятной силой. Забыв об усталости, о сне, о тяжести в ногах, они, как один, рванули к огням, к этому призрачному спасению. Мэл, к своему удивлению, бежала в числе первых, ее тело, подстегнутое инстинктом, забыло о слабости. Здание, источник огней, было уже близко, его контуры вырисовывались в темноте, как вдруг за спиной раздался оглушительный, раскатистый, разрывающий барабанные перепонки удар грома, и земля содрогнулась. Все инстинктивно, как по команде, обернулись. Томас лежал ближе к ним, оглушенный взрывной волной, он пытался подняться на локти. А чуть дальше, на опаленном, почерневшем песке, лежало раскинувшееся, бездыханное, дымящееся тело Минхо. В него, словно копье, попала одна из тех синих молний. Сердце Мэл пропустило удар, замерло, а потом забилось с бешеной частотой, отдаваясь болью в висках. Все застыли в немом ужасе, не в силах осознать произошедшее. Потом кто-то крикнул, и все бросились к Томасу, чтобы помочь ему. Но Мэлани, не думая, на одном лишь отчаянном порыве, рванула к Минхо, и рядом с ней оказался Арис. Некогда проверять пульс, дыхание — нужно уносить его отсюда, пока эта адская буря не испепелила их всех! Но прикоснуться к нему было невозможно — одежда на нем тлела и местами горела синим, призрачным пламенем, пахло паленой тканью и горелым мясом. Вспомнив уроки выживания, Мэл стала засыпать его руками, полными песка и земли, обжигая ладони. Пламя, слава богам, удалось сбить. Тело парня было покрыто страшными, рваными ожогами, кожа слезла лоскутами. Арис, не тратя ни секунды, взвалил его безжизненное тело на плечи, как мешок, и они, спотыкаясь, падая и поднимаясь, понеслись к зданию, в которое уже скрылись, как в нору, остальные. Внутри было темно, холодно и пахло старой пылью, гнилью, смертью и озоном. —Кладите его на пол! — скомандовала Тереза, и ее голос прозвучал удивительно четко в этом хаосе. Едва Арис с стоном опустил тело Минхо на холодный бетон, Мэл припала ухом к его груди, стараясь не давить на ожоги. —Не бьется… — прошептала она, и в ее голосе прозвучало такое леденящее отчаяние, что окружающие невольно содрогнулись. — Массаж сердца! — резко, как удар хлыста, сказал Арис, его лицо было бледным и напряженным. Мэл вздрогнула, будто очнулась. Она же медик! Черт возьми, она знает, как это делать! Девушка резко вскочила на ноги, соединила руки в замок, нашла правильную точку на его обнаженной, обугленной груди и начала ритмично, с отчаянной, нечеловеческой силой давить, вкладывая в каждое движение всю свою ярость, весь страх, всю надежду. «Раз-два-три…» — отсчитывала она в уме, и счет смешивался в голове в единый клубок. Тридцать нажатий, грудная клетка с хрустом поддавалась под ее ладонями. Она запрокинула его голову, зажала нос своими пальцами, сделала глубокий, дрожащий вдох и вдула воздух в его холодные, безжизненные губы. Еще один вдох, ее слезы капали ему на лицо. Снова проверяет пульс на шее — ничего. Пустота. Тишина. Она повторила цикл. Снова и снова. Безуспешно. Слезы текли по ее лицу ручьями, смешиваясь с потом, копотью и кровью, соленые капли падали на его неподвижные веки. В горле стоял ком, мешающий дышать. Неужели он умрет? Вот так? Так глупо, так нелепо, после всего, что они прошли? Сердце ее бешено колотилось, выпрыгивая из груди. Ей стало до ужаса, до физической тошноты страшно. Страшно представить, что этого нахального, ершистого, невыносимого и самого живого парня, которого она знала, больше нет. Не будет его дурацких подколок, его глупых, спасающих шуток, этой странной, скрытой за грубостью заботы. — Ты не можешь так глупо умереть! — вскричала она в последнем, отчаянном порыве и со всей накопленной за день ярости ударила его кулаком по груди, прямо в сердце. И… он вздохнул. Глубоко, с хрипом, с бульканьем, но вздохнул! Его грудная клетка сама по себе дернулась, вбирая воздух. Из ее груди вырвался сдавленный, надрывный всхлип — дикая смесь облегчения, радости, шока и безумия происходящего. Минхо медленно, мучительно открыл глаза. Они были мутными, невидящими. Первое, что он увидел в кромешной тьме, освещенной лишь отсветами бушующей снаружи бури, — это ее близкое, заплаканное, перекошенное от эмоций лицо. — Что… произошло? — прохрипел он, и его голос был чужим, разбитым. — В тебя ударила молния, — выдохнула она, и слова прозвучали невесомо, словно пух. Лицо Минхо, обожженное и покрытое сажей, озарила слабая, но безошибочно узнаваемая, наглая ухмылка. —Я стал Флешом? — Раз шутишь, значит, твоей жизни ничего не угрожает, — сказала Мэл, с трудом поднимаясь на ватные ноги и смахивая с лица мокрые пряди волос и слезы. — Я живучий, хрен убьешь, — он попытался приподняться на локтях и застонал. — Ты так просто от меня не избавишься, так что не реви, — он повторил ее движения, пытаясь встать, и вскоре они уже стояли друг напротив друга в полной, давящей темноте, слыша лишь тяжелое, прерывистое дыхание друг друга и завывание бури за стенами. Он смотрел ей прямо в глаза. Его карие глаза, цвета крепкого, почти черного чая, казались в темноте бездонными, но в них было что-то новое, какая-то глубина, что заставляла ее замирать, забыв о времени. Она думала о том, какие они все-таки выразительные, сколько в них сейчас боли, усталости и чего-то еще, непонятного. А он в этот момент думал о том, что она спасла ему жизнь. Они квиты. А потом его озарило, словно второй удар молнии: он помнил ее прикосновение. Ее губы на своих. Тот самый искусственный вдох. И за ним хлынули другие воспоминания, давно запрятанные. Их разговор в стерильных стенах ПОРОКа, прямо перед самой процедурой стирания. Она что-то обещала ему тогда… что-то важное. А теперь ведет себя так, будто ничего не было, будто они чужие. Может, ей стерли память? Но остальное-то она помнит! Или… она просто притворяется, что не помнит? Эта мысль, острая как нож, причиняла ему невыносимую, физическую боль где-то под ребрами. Он злился на нее за эти забытые, растоптанные обещания, злился так, что готов был в ярости задушить, но при этом ни за что на свете не позволил бы кому-то другому, чужому, причинить ей даже малейший вред. Этот ураган из гнева, обиды, боли и непонятной нежности пронесся в его голове за считанные секунды. Они могли бы простоять так еще долго, потеряв счет времени, но их прервал голос Терезы, прозвучавший как выстрел: —Чем пахнет? Кто-то из парней щелкнул фонариком, и луч света, дрожа, выхватил из угла комнаты бледное, покрытое сочащимися язвами лицо шиза. Его глаза были молочно-мутными. И тут же по стенам поползли, отделяясь от теней, десятки других фигур. Их окружили плотным, вонючим кольцом. Где-то с грохотом лязгнула тяжелая цепь. Прежде чем кто-либо успел понять, что происходит, вокруг них сомкнулось кольцо из веревок, к которым были на привязи, как злые псы, прикованы зараженные. Они были в ловушке, в самом центре этого ада. В следующее мгновение все вздрогнули и зажмурились — в помещении с шипением вспыхнул яркий, неприятный, режущий глаза желтый свет аварийных прожекторов. В проеме единственной двери, отбрасывая длинную тень, стояла девушка. Коротко стриженная, почти под мальчика, в грубой рабочей одежде, с умными, насмешливыми и до боли живыми глазами. -Как вам наши сторожевые псы? - с ухмылкой сказала она, прислонившись к дверному косяку. — Выглядите вы не очень, — с явной, нескрываемой издевкой произнесла она, обводя их взглядом, полным любопытства. Голос у нее был низким, приятным, а улыбка — обезоруживающей и в то же время опасной. — Идемте за мной. Никто не двинулся с места, недоверчиво вглядываясь в нее. —Хотите остаться с ними? — она небрежно обвела рукой кольцо шизов, и каждое ее слово было наполнено зловещим, не оставляющим выбора смыслом. Ответом было молчаливое, единодушное отрицание, прочитанное в их широких глазах. И, прижимаясь друг к другу, стараясь не смотреть по сторонам, группа беглецов поплелась за незнакомкой, протискиваясь сквозь строй вонючих, хрипящих, тянущих к ним руки тел. Чудом не задев ни одного, они оказались в просторном, слабо освещенном помещении, больше похожем на ангар или цех, где в воздухе висела масляная пыль. — Идемте скорее, Хорхе ждет вас, — бросила она через плечо, не замедляя шага. — Кто такой Хорхе? — спросил Томас, пытаясь поравняться с ней. — Давно никто не выходил из Жаровни живым. Вы удивили его, — уклончиво ответила девушка, и на ее губах играла загадочная улыбка. — И меня, — добавила она, бросив на Томаса быстрый, оценивающий взгляд и подмигнув ему. Мэл заметила, как взгляд Терезы, шедшей рядом, стал ледяным, а губы сжались в тонкую, белую ниточку. Ревность — вот что это было, чистой воды, дикая и беспощадная. «Интересно, — промелькнуло в голове у Мэл. — В этой адской, невыносимой ситуации в ее душе неожиданно проснулась сваха, жаждущая хоть какой-то нормальной, человеческой истории». — Ни у кого нет плохого предчувствия? — тихо, но очень четко спросил Ньют, и его спокойный голос контрастировал с общим напряжением. Он не ждал ответа. Гнетущее молчание было красноречивее любых слов. — Послушаем, что нам скажут, — попытался сгладить углы, вернуть контроль Томас, но липкая, холодная тревога уже прочно поселилась в каждом из них и никуда не делась. Помещение, по которому они шли, было огромным, многоуровневым. Пахло сыростью, потом, отчаянием и сладковатым, тошнотворным запахом гниющей плоти. Запахом людей, давно махнувших на все рукой, превратившихся в животных. Гамаки, висящие на ржавых балках, редкие группы угрюмых, вооруженных до зубов мужчин, смотрящих на них волчьими взглядами… Женщин почти не было видно. На беглецов смотрели с нескрываемым, голодным любопытством и откровенной враждебностью. Несколько мужчин, явно больных, с гноящимися язвами на коже и пустыми, безразличными глазами, обступили их, преградив путь. Один из них, мужчина лет тридцати с лишком, с обветренным лицом и пустым, мертвым взглядом, отделился от группы и подошел к Мэл. Он провел грязным, в струпьях пальцем по ее скуле, оставив жирный след. — Эй, парни, тут появилась новая дамочка! Свеженькая! — громко, сипло объявил он, и его голос прозвучал как скрежет по стеклу. Мэл почувствовала, как ее бросает в жар от страха и омерзения, по спине пробежали ледяные мурашки. Но прежде чем она успела что-то сказать или отпрянуть, Минхо резко, словно пружина, рванулся вперед и грубо одернул руку незнакомца. — Какого кланка ты открываешь на нее свой рот? — его голос зазвучал низко и опасно, почти как рычание. — Не смей даже приближаться к ней! Не смей дышать в ее сторону! Иначе я тебя… — ярость душила его, не давая подобрать слова. — Все нормально, — тихо , но настойчиво прервала его Мэл, кладя руку ему на локоть, чувствуя, как его тело напряжено, как сталь. Но внутри Минхо бушевала буря, черная и слепая. Как он посмел? Он сжал ее руку в своей так крепко, что кости затрещали, и отодвинул ее за свою спину, полностью заслонив собой от чужих, похотливых взглядов, став живым щитом. «Когда-нибудь, — пронеслось в его воспаленном мозгу, — когда мы будем в безопасности, я все ей расскажу. И про эти проклятые воспоминания, и про свои чувства, какие бы дурацкие они ни были». Вскоре их привели в комнату на втором этаже. Она сильно отличалась от низа: здесь было относительно чисто, пахло также - маслом и металлом, но свет был мягче, электрический, стояла простая, но крепкая мебель. За столом, заваленным радиооборудованием, припаянными проводами и разными платами, возился, что-то паяя, латинос с усталым, но умным лицом. Минхо, все еще не выпускал руку Мэл, поставил ее в самый центр группы, рядом с другими девушками, продолжая быть их нерушимой защитой. — Хорхе, я привела их, — сказала их проводница, и в ее голосе прозвучало странное уважение. — Тише ты… — гневно буркнул мужчина, не отрываясь от платы. — Упустил! — с досадой выругался он, швырнув паяльник на стол, и повернулся к ним, утирая ладонью лоб. — Я задам три вопроса. — Его голос был хриплым, но очень четким. — Откуда вы? Куда идете? Какая мне выгода? — он говорил жестко, без предисловий. Всё молчали, — Не отвечайте хором, — усмехнулся он, видя их замешательство и испуг. Его раздражение от неудачи с пайкой явно росло. — Отвечайте! — прикрикнул он, ударив кулаком по столу так, что затряслась лампа. Томас сделал шаг вперед, выпрямив спину. —Мы ищем Правую Руку. — Вы ищете призраков, — рассмеялся Хорхе, и его смех был коротким, беззвучным. — Откуда вы? — повторил он свой вопрос, впиваясь в Томаса взглядом. — Не ваше дело, — резко, с вызовом парировал Минхо, делая шаг вперед, но Томас остановил его жестом. Хорхе лишь усмехнулся, и в его глазах мелькнул интерес. Тишину в комнате, напряженную, как струна, внезапно разрезало резкое движение. Один из мужчин Хорхе, коренастый и жилистый, с лицом, покрытым шрамами и оспинами, в два шага преодолел расстояние, отделявшее его от Томаса. Его движения были выверенными, отработанными — прежде чем кто-либо успел моргнуть, он оказался за спиной у парня, резко заломил ему руку за спину и с силой пригнул к полу. Глухой стон вырвался из груди Томаса, когда его колени ударились о бетон. Это произошло настолько молниеносно и неожиданно, что у группы просто не сработал инстинкт самосохранения. Они застыли в ступоре, мозг отказывался обрабатывать картину происходящего. В следующее мгновение незнакомка, которую звали Бренда, быстрыми, уверенными шагами подошла к столу, взяла странный прибор, напоминающий сканер с небольшим экранчиком, и направилась к скрученному Томасу. У Мэл сердце упало в пятки, а потом забилось с бешеной частотой, отдаваясь болью в висках. Холодный ужас, липкий и парализующий, сковал ее тело. «Сейчас его убьют. Прямо на моих глазах». Мысль была настолько ясной и чудовищной, что она инстинктивно рванулась вперед, не думая ни о чем, кроме того, чтобы встать между Томасом и угрозой. Но ее порыв был грубо прерван. Чьи-то сильные, цепкие руки сдавили ее предплечья с такой силой, что она вскрикнула от боли и неожиданности. Ее резко развернули, и прежде чем она успела понять, что происходит, чья-то нога с силой ударила ее под колени. Ноги подкосились, и она с тяжелым, унизительным стуком рухнула на колени. Острая, пронзительная боль пронзила суставы — на мгновение ей показалось, что коленные чашечки буквально выскочили из своих гнезд. Позже она поняла, что просто драматизировала от шока и боли, но в тот момент ощущение было предельно реальным. С трудом переведя дух и подняв голову, она встретилась взглядом со своим обидчиком. И все сразу встало на свои места. Это был тот самый мужчина, которому Минхо нахамил всего несколько минут назад. Его мутные, наполненные злобой и похотливым интересом глаза смотрели на нее с обещанием мести. Это была расплата за дерзость азиата, и она, самая уязвимая в этот момент, стала разменной монетой. Он наклонился к ней так близко, что она почувствовала его тяжелое, пропитанное перегаром дыхание. —Мы бы могли быть нежными с тобой, если бы ты это заслужила, — просипел он, и его голос был скользким и мерзким, как прикосновение холодной слизи. Мэл видела боковым зрением, как Минхо, скрученный другим бандитом, отчаянно борется. Он был напряжен до предела, вены на шее и лбу вздулись. Он рвался вперед, пытаясь вырваться из железной хватки, его скулы были резко очерчены, а во взгляде горел чистый, неконтролируемый гнев. Он пытался поймать взгляд этого ублюдка, и в его глазах читалось одно-единственное желание — добраться до этого негодяя и размазать его по полу за то, что тот посмел прикоснуться к ней. Мужчина же, казалось, балансировал на лезвии ножа. Примитивные инстинкты — выживание и размножение — боролись в нем за право главенства. Он был на грани, еще секунда — и животное начало взяло бы верх, превратив его окончательно в зверя, для которого существует только одна цель. — Не время для развлечений, Паркли, — резко, как удар хлыста, прозвучал голос Хорхе. Латинос не повышал голоса, но в его интонации была такая непреклонная власть, что Паркли буквально физически съежился. Он оскалился, обнажив желтые, кривые зубы, но послушно отпрянул от Мэл, опустив голову в покорном, но злом кивке. В это время Бренда, не обращая внимания на эту сцену, провела сканером у шеи Томаса. Прибор тихо пискнул, и на его экране замигал зеленый значок. Девушка отскочила от Томаса, словно ее ударило током. Она уставилась на дисплей, ее глаза расширились от неподдельного изумления, смешанного со страхом. — Ты был прав, — прошептала она, и ее голос дрожал, а потом, обернувшись к Хорхе, она повторила громче, отчетливо, будто оглашая приговор: — Ты был прав. Томас, все еще скрученный, с болью во всем теле, попытался поднять голову. —Что значит «прав»? О чем ты? — его голос был хриплым от напряжения и боли. Парадоксально, но в этот момент его абсолютно не волновало, что его друзья скручены, что с ним самим только что грубо обошлись. Его мозг, заточенный на анализ и поиск ответов, цеплялся за эту загадку. «Что они нашли? Что это за прибор? Почему это так их шокировало?» — эти вопросы крутились в его голове, вытесняя даже инстинкт самосохранения. Он что, серьезно? В такой ситуации его волновала лишь разгадка? — Что значит «прав»? О чем ты? — негодовал Томас, пытаясь вырваться. — Ты меченый, hermano. Ты из ПОРОКа, — на вдохе произнес Хорхе. — А значит, ты бесценен. --- — Молодец, Томас. Отличный план, Томас, — язвительно, растягивая слова, комментировал Минхо, болтая ногами в пустоте. Кровь приливала к голове, вызывая тошноту и головокружение. — Послушаем, что он нам скажет! — Заткнись, Минхо! — огрызнулся Томас, его лицо было багровым от напряжения и прилива крови. Они висели вниз головой на веревках где-то под самым потолком огромного, продуваемого сквозняками цеха. Внизу, в темноте, угадывался пол, казавшийся бесконечно далеким. Мэл содрогалась в конвульсиях, ее тошнило, Британи уже вырвало. Томас тщетно пытался подтянуться, чтобы схватиться за веревку, но его тело, сильное от бега, не могло справиться с неестественным положением. Вскоре на пролётепоявился Хорхе, его фигура казалась высокой и искаженной с такой высоты. —Что вы хотите сделать с нами? — с трудом выдавил из себя Томас. — Знаете, детки, мои люди довольствуются малым. Поэтому они хотят продать вас ПОРОКу, — его слова повисли в леденящем воздухе, и гнетущая тишина стала еще гуще. — Но я не такой. Чувствую, что ты тоже, — он указал на Томаса, и в его жесте была какая-то фатальная уверенность. — Мне кровь в голову ударила, или это псих несет какой-то бред? — не унимался Минхо, его голос был хриплым от неудобного положения. — Расскажите, что вы знаете о Правой Руке, и мы с вами договоримся, — предложил Хорхе, и в его тоне слышалась деловая, почти дружеская нотка. — Зачем? Они же призраки, — ответил за всех Ньют, его голос прозвучал удивительно спокойно, хотя он и Предразривал дядьку. -Знаете как интересно слушать как эти призраки говорят по радио каждый день, - с прищуром говорил он, - Так что отвечайте, - уже нетерпеливо говорил латинос. Хорхе дернул рычаг где-то внизу. С лязгом металла и воем лебедки они пролетели вниз добрых несколько метров, прежде чем он их остановил. Угроза была более чем реальной, и каждый почувствовал холодок страха в животе. — Нам не так много известно, — быстро, почти захлебываясь, заговорил Томас. — Лишь то, что они скрываются где-то в горах и отвозят иммунных в убежище, в Тихую Гавань, где нет вируса и палящего солнца. Дверь внизу открылась, и вошел тот самый мужчина, который приставал к Мэл, — Паркли. Его лицо было искажено злой усмешкой. —Что это ты здесь делаешь? — с подозрением спросил он, оглядывая Хорхе. — Знакомлюсь с новыми друзьями, — уклончиво ответил он и, бросив на них последний многозначительный взгляд, поспешно ретировался. — Так вы не поможете нам? — с дрожью надежды в голосе спросила Каролина. — Я отправлю вас туда, откуда вы пришли, — улыбнулся Хорхе, и его улыбка была быстрой и ничего не значащей, и он вышел, оставив их наедине с Паркли. Паркли и его приятель остались. Их взгляды, как липкие мухи, снова прилипли к Мэл, висящей беззащитной и беспомощной. —Как думаешь, может, оставить ее? Девчонки тут давно на привязи сидят, все уже приелись, — с мерзкой, скалящей ухмылкой сказал один, подходя ближе. — Было бы неплохо. Симпатичная. Будешь симпампулей, если, конечно, заслужишь должным образом, — вторил ему Паркли, и его глаза блестели грязным огоньком. — Только тронь ее! — зарычал Минхо, и его голос был полон такой первобытной ярости, что оба мужчины невольно отступили на шаг. Он висел недалеко от Мэл. Парень изо всех сил напряг мышцы, изогнулся неестественным образом, протянул руку и схватил ее за ладонь. — Держись за меня! — скомандовал он ей. Он рванул ее на себя, обхватил ее маленькое, хрупкое тело своими сильными руками и прижал к своей груди, заслонив от похотливых взглядов всем своим телом, создав из своих рук и спины защитный кокон. Ему было плевать на боль, на неудобство, на то, что подумают остальные. Мэл обняла его за спину и уткнулась лицом в его шею, чувствуя, как бешено, как у загнанного зверя, бьется его сердце, слыша его прерывистое, яростное дыхание. Это были их первые по-настоящему близкие, не вызванные необходимостью, а желанием защитить, объятия. Он пах потом, пеплом и кровью, но это не имело никакого значения. Он сжимал ее так сильно, словно боялся, что ее вот-вот отнимут, разорвут на куски. И она позволяла это, зная, что позже, когда опасность минует, он снова станет колючим, отстраненным и язвительным. Но сейчас он был с ней. Всецело. И ее собственное сердце трепетало и замирало от этой жуткой, опасной и такой желанной близости. — Все равно долго вы так не провисите, — ухмыльнулся Паркли, плюнул на пол и, толкнув приятеля, они наконец ушли, хлопнув дверью. — Я отпущу тебя, ладно? — тихо, почти нежно прошептал Минхо ей на ухо, его губы коснулись ее кожи, и она почувствовала, как по телу пробежали мурашки. Она молча кивнула, не в силах говорить. Он медленно, нехотя разжал объятия, и она, отлетев, мягко столкнулась с Фрайпаном, который попытался ее подхватить. *** Дверь в бывшую кабинет руководителя, которую Хорхе обжил под свой штаб, с тихим скрипом отворилась. Латинос, не отрываясь от своего занятия, рылся в ящиках массивного дубового стола, вышвыривая на его поверхность пачки патронов, сложенные вручную схемы и несколько банок консервов. Воздух в комнате был густым от запаха машинного масла, оружия и старой пыли. В слабом свете единственной керосиновой лампы его лицо казалось вырезанным из старого, потрескавшегося дерева. Внезапно он замер, почувствовав чье-то присутствие. Его взгляд, острый и цепкий, поднялся от содержимого ящика и упал на фигуру в дверном проеме. На пороге стояла Бренда. Ее короткие, темные волосы были всклокочены, на щеке краснела свежая ссадина, а в глазах плескалась смесь тревоги и немого вопроса. Не говоря ни слова, Хорхе резким, отработанным движением швырнул ей через все помещение набитый до отказа армейский рюкзак. Тот с глухим стуком приземлился к ее ногам, взметнув облачко пыли. — Ты тоже со мной, — бросил он, его голос был низким и не оставляющим пространства для дискуссий. Бренда замерла, будто ее окатили ледяной водой. Ее глаза метнулись от рюкзака к его лицу, пытаясь прочитать хоть что-то в его непроницаемом выражении. —Что? — вырвалось у нее, звук был выше обычного. — О чем ты? Куда ты вообще собираешься? — ее голос срывался, в нем слышалась паника, которую она тщетно пыталась подавить. Хорхе на мгновение закрыл глаза, словно собираясь с мыслями, а потом посмотрел на нее прямо. —Все правда, Бренда. Правая Рука. Она существует. Не сказки . Эти подростки... — он кивком указал в сторону, где оставили группу, — наш билет в Тихую Гавань. Единственный. Он повернулся, чтобы продолжить сборы, но ее голос, дрожащий от возмущения, остановил его. —Ты собираешься бросить все это? — она широко обвела рукой помещение, ее жест включал в себя не только эту комнату, но и все их убежище, весь их оплот в этом аду. — Все, что мы выстраивали здесь столько лет? Кровью и потом? Ты просто... уйдешь? Хорхе резко развернулся. В его глазах вспыхнуло что-то горячее и острое. —А если кто-то завладеет этим местом, когда мы уйдем за припасами, которых у нас уже нет? — его голос прозвучал резко. — Что тогда? Я не смогу тебя защищать здесь. Я буду далеко. — Мне не нужна твоя защита! — выпалила она, поднимая подбородок с упрямым вызовом. Она спорила, зная, что он прав, спорила отчаянно, как маленькая девочка, которая не хочет покидать свой дом, даже если он рушится. — А если ты заразишься? — голос Хорхе внезапно сорвался, в нем впервые зазвучала голая, неприкрытая боль. Он сделал шаг к ней, сжимая кулаки. — А? Что мне тогда делать, а? Пустить тебе пулю в лоб, как обещали друг другу? Или привязать тебя к трубе и смотреть, как ты превращаешься в одно из этих чудовищ? Слушать твой последний хрип? Это мне нужно? Бренда застыла. Глаза ее блестели на грани слез. Она смотрела на него, этого сурового, испещренного шрамами мужчину, —Для тебя... — ее голос дрогнул, и она сглотнула, заставляя себя говорить твердо, — для тебя я бы сделала это. Сама. Она понимала, что еще одно слово, и она разрыдается, а слезы сейчас были непозволительной роскошью. Поэтому она резко перевела дух и, стараясь говорить ровно, спросила: —И что ты будешь делать? С ними? С ПОРОКом на хвосте? Хорхе наклонился, поднял с пола старый, потрепанный портативный проигрыватель. Он провел по нему пальцем, смахивая пыль, и на его лице расползлась та самая, знакомая ей, опасная и безрассудная ухмылка. —Включу им свою любимую песенку. Он нажал кнопку, и из динамика с шипением полились первые аккорды довольно весёлой песни для ситуации, в которой они находились. Лицо же Бренды не излучало никаких позитивных эмоций. Оно стало каменным. Она смотрела на проигрыватель, а потом на него, и в ее взгляде читалось леденящее душу предчувствие. Она понимала, что его «песенка» — это синоним тотального, огненного хаоса. --- Идея, рожденная отчаянным полетом Мэл, витала в воздухе. Взгляды, полные новой надежды, встретились. План был безумен, но это был их единственный шанс. — Тереза, рычаг! — выдохнул Минхо, его голос был хриплым от напряжения. Азиат, раскачиваясь подобно маятнику, изо всех сил толкнул Терезу в сторону злополучного рычага. Первая попытка оказалась неудачной — ее пальцы лишь скользнули по холодному металлу, а тело, описав дугу, снова отлетело в пустоту. Боль, пронзившая вывихнутое плечо, вырвала у нее сдавленный стон. — Снова! — скомандовал Минхо, и в его голосе не было ни капли сомнения. Он собрался с силами и толкнул ее снова, на этот раз более точно и мощно. Тереза, стиснув зубы, из последних сил сделала рывок. Ее пальцы судорожно впились в рукоять. Раздался громкий, ржавый щелчок, и с лязгом металлических цепей вся группа, словно спелый плод, сорвалась вниз, пролетев несколько футов, прежде чем рывок остановил их с такой силой, что у всех потемнело в глазах. Пыль осела. Первое, что они увидели, — Тереза, уже сидящая на узком бетонном выступе и лихорадочно развязывающая веревки на своих лодыжках. По ее лицу струилась кровь из рассеченной брови, но в голубых глазах плясали огоньки ликования. — Девчонок сначала! — распорядился Томас, его голос перекрыл общий гул. Каролина, висящая рядом, уже не плакала — она билась в тихой, беззвучной истерике, ее тело сотрясали конвульсии. Британи свесила голову и блевала, ее рыжие волосы слиплись от пота и слез. Мэл... что Мэл? Ее тошнило от страха и невыносимого положения, но она стиснула зубы, пытаясь не издавать ни звука, просто закрыв глаза и пытаясь дышать глубже. Русоволосую освободили одной из последних. Пока Тереза принималась за Томаса, а Британи, едва придя в себя, поползла к Ньюту, а Каролина, с трудом взяв себя в руки, — к Фрайпану, Мэл оказалась перед выбором. Арис или Минхо? Взгляд ее упала на азиата. Нет, его она физически не вытянет. Арис был худощавым, но Фрайпан, которого вызвалась спасать хрупкая Каролина, был куда более увесистым. Решение пришло мгновенно. Ее глаза выхватили из груды мусора длинный, ржавый прут арматуры. Подобрав его, она протянула Арису. — Держись! — крикнула она, и ее голос прозвучал неожиданно твердо. Русоволосый парень ухватился за импровизированную жердь, и Мэл, уперевшись ногами и налегая всем весом, помогла ему выбраться на уступ. В этот момент Британи, освободив Ньюта, подбежала к ней. — Минхо! — только и сказала она, и они вдвоем подошли к краю. Азиат висел в самой середине пролета, раскачиваясь. Он отчаянно вертелся, пытаясь поймать ритм и схватиться за конец арматуры, которую они протягивали ему. Его пальцы раз за разом скользили по холодному металлу, не в силах зацепиться. Казалось, он вот-вот ухватится, как вдруг извне, заглушая все, донесся нарастающий гул вертолетных лопастей, а затем — искаженный электроникой, но безошибочно узнаваемый голос Дженсона, вещающий из громкоговорителя. Мэл даже не пыталась разобрать слова — это не имело никакого значения. Важен был только он, висящий над пропастью. И следом за голосом, заполняя все пространство, полилась странная, гипнотическая музыка, похожая на заезженную пластинку какой то старой песни. В воздухе повис немой вопрос, но некогда было тратить время на болтовню. — Минхо, хватайся, быстрей! — взмолилась Мэл, и в ее голосе слышались слезы отчаяния. И он услышал ее. Собрав последние силы, он сделал мощный рывок, его пальцы намертво сомкнулись вокруг арматуры. Девушки из последних сил втянули его на бетонный выступ. Он рухнул на колени, тяжело дыша, его спина и руки дрожали от перенапряжения. Пытаясь отдышаться, он поднял на Мэл взгляд, и на его лице расплылась знакомая, наглая ухмылка. Он покосился на Ариса, приложил руку к сердцу с театральным пафосом и проговорил с преувеличенной скорбью: —Вот так: спасаю ее, жертвуя собственным авторитетом неукротимого Минхо, а она спасает его. Чувствую, репутация неукротимого пошатнулась. Мэл не сдержала короткого, счастливого смешка, несмотря на всю абсурдность ситуации. Парень и правда походил на героя мелодрамы, если не считать его дерзкой ухмылки и живых, ясных глаз. Но передышка была короткой. Едва все оказались на твердой поверхности и были готовы к бегству, как в проходе, ведущем из цеха, возникла знакомая, ненавистная фигура. Паркли. Он стоял, опираясь на приклад винтовки, и его лицо исказилось в злобной усмешке. Его глаза сразу же нашли Мэл. Инстинктивно, по привычке, она сделала шаг назад, прижавшись к Минхо, ее пальцы вцепились в его плечо. И он, не раздумывая, шагнул вперед, заслонив ее собой, как живой щит. Его поза говорила сама за себя — попробуй только тронуть. — Мы не хотим доставлять вам проблем, — спокойным, почти отрешенным тоном произнес Томас, делая шаг вперед, его руки были подняты в жесте мира. — Томми, — тихо, но очень четко прошептал Ньют, кладя ему на плечо руку. Этот жест был красноречивее любых слов: «Стой. Не лезь. Это ловушка». --- Гул вертолетов, нарастая с каждой секундой, превратился в оглушительный рев, от которого дрожали стены. Сквозь этот шум врезался искаженный, но узнаваемый голос из громкоговорителей, вещающий об их немедленной капитуляции. Положение стало кристально ясным — ловушка захлопнулась. В подсобке, заваленной ящиками с патронами, Хорхе резко выпрямился, прислушиваясь. Его лицо, обычно непроницаемое, исказилось гримасой ярости и досады. —Паркли! — прошипел он, и имя прозвучало как плевок. — У нас мало времени. Чертовски мало. Иди за детьми, — это был не просьба, а приказ, отточенный и безжалостный. — И чтоб никто не стрелял без моего слова! Ясно? --- В цеху, где повисла напряженная тишина, Паркли, услышав голос Дженсона, нервно дёрнулся. Он прижал палец к рации, встроенной в воротник его засаленной куртки, и прошипел, стараясь звучать уверенно: —Дженсон, не стреляй! Они у меня, все тут как на ладони! Дуло его винтовки дрогнуло, снова нацелившись на Томаса, который, несмотря на предупреждающий жест Ньюта, сделал еще один осторожный шаг вперед. —Нам не нужны проблемы, — голос Томаса был низким и спокойным, но каждый мускул в его теле был напряжен до предела. — Мы просто хотим уйти. Отпусти нас, и ты больше не увидишь нас никогда. Паркли фыркнул, и его смех прозвучал резко и неприятно в гулком пространстве цеха — короткий, полный презрения и злобы звук. —Думаешь, это так работает, пацан? В этот момент, используя малейшую невнимательность Паркли, Томас рванулся вперед. Его движение было молниеносным — он попытался схватить ствол и вырвать оружие. Но Паркли был опытным бойцом. Он резко отпрянул, сильным толчком отшвырнув Томаса назад. Тот, потеряв равновесие, полетел на товарищей. Арис и Фрайпан поймали его, не давая упасть, помогли встать, их лица были искажены ужасом. Паркли же уже уверенно стоял на ногах, вскинув винтовку к плечу. Его палец уверенно лег на спусковой крючок. В глазах Томаса и его друзей отразилось леденящее душу понимание — это конец. Раздался выстрел. Грохот, оглушительный в замкнутом пространстве, заставил всех вздрогнуть. Но Томас не упал. Безжизненным мешком, странно выгнувшись, рухнул на бетонный пол сам Паркли. На его спине, прямо между лопаток, расплывалось алое пятно. А за ним, в клубах дыма, медленно опуская пистолет с глушителем, стояла та самая коротковолосая девушка. Ее лицо было каменной маской, лишь в глазах плясали отблески холодной ярости. — Это должен был сделать я, — тихо, но очень четко прошипел Минхо, сжимая кулаки так, что побелели костяшки. Он с ненавистью смотрел на тело человека, который всего несколько минут назад унижал Мэл. Все сделали вид, что не слышали его слов, слишком потрясенные произошедшим. — За мной! — скомандовала девушка, ее голос резко вернул всех к реальности. Никто не двинулся с места. Слишком свежи были воспоминания о том, как в последний раз они последовали за ней — прямиком в лапы к Хорхе, который вырубил их и повесил над пропастью. —У вас нет выбора, — она говорила быстро, отрывисто, ее глаза метались, прислушиваясь к нарастающему шуму снаружи. — Либо прямиком в руки ПОРОКу, которые уже высаживаются, либо вы идете со мной. Решайте сейчас! Ньют, хмурясь, несколько секунд смотрел на нее, затем на Томаса, взвешивая все на невидимых весах. Наконец, он тяжело вздохнул и, припадая на свою больную ногу, сделал шаг к ней. Это было все, что было нужно. Как по команде, остальные, видя его доверие, потянулись за ним. Лишь Тереза на мгновение задержалась, бросив странный, задумчивый взгляд в сторону, откуда донесся выстрел, но никто не придал этому значения. А зря. Они ринулись за девушкой по коридорам, превратившимся в ад. Картина была апокалиптической: кто-то лежал в лужах крови, судорожно хватая ртом воздух; кто-то уже не двигался; в кого-то стреляли из укрытий; кто-то пытался спрятаться за поваленными столами. И сквозь весь этот хаос, крики и стрельбу, как насмешка, продолжала играть та самая гипнотическая, безумная музыка, доносящаяся отовсюду — из динамиков, из-за стен, с потолка. — Что за музыка? — крикнул Арис, пытаясь перекричать оглушительный галдеж, его голос сорвался на фальцет. Девушка, их проводница, лишь бросила на него короткий, ничего не значащий взгляд и, не отвечая, махнула рукой, чтобы они шли быстрее. Они поднимались по лестницам, обгоняя обезумевших людей, пока не выскочили на нужный этаж. Там, в конце длинного коридора, их уже ждал Хорхе. Увидев их, он не стал ничего говорить, а лишь резко рванул на себя створки огромного, грязного, почти непрозрачного панорамного окна, которое оказалось дверью на несуществующий балкон. Стекло было матово-желтым от пыли и времени, сквозь него не было видно ничего, кроме смутного свечения пожаров. — План «Б», hermano! — крикнул он, и в его глазах плясали азарт и отчаяние. — Я отведу вас к Правой Руке! Он распахнул дверь настежь,и в проем ворвался порыв ветра, пахнущий дымом и свободой. За ним зияла черная бездна ночи, и над этой пропастью, натянутый, как струна, уходил в темноту стальной трос. —Но за вами — должок! — добавил он почти весело, и это прозвучало зловеще. Хорхе потянулся к потолку, к закрепленному там механизму, и вытянул оттуда не просто тряпье, а примитивное, но прочное крепление для зиплайна — кусок толстой кожи и стальные карабины. Сердце Мэл упало. Это было именно то, о чем она с ужасом подумала. Латинос с диким, ликующим криком «Юхууу!», оттолкнувшись, полетел над пропастью, его фигура быстро уменьшилась в темноте. Следом, не раздумывая, полетел Арис. Затем — Минхо, чей ликующий, бесшабашный вопль «За Глейд, стебанутые!» перекрыл на мгновение все остальные звуки. Потом, зажмурившись, Каролина, за ней — Фрайпан, потом — Тереза… Остались Томас, Мэл и их спасительница. — Бренда! — крикнул Томас, когда та внезапно, бросив на него взгляд, полный какого-то странного решения, бросилась бежать обратно, вглубь охваченного хаосом здания. — Когда это вы успели познакомиться? — не удержалась Мэл, поднимая бровь. — Я думала, у тебя Тереза в фаворитах. Томас бросил на нее сердитый, предостерегающий взгляд, но в его глазах мелькнула тревога не за себя, а за ту, что убежала. —Томас, даже не думай бежать за ней! — резко сказала Мэл. — Сейчас я еду, следом ты, ладно? Держись крепче. Он молча, сжав губы, кивнул. Мэл, плохо соображая от усталости, адреналина и всей этой безумной гонки, слишком сильно, отчаянно оттолкнулась от края. Она понеслась по тросу с бешеной, пугающей скоростью, ветер свистел в ушах, вырывая слезы из глаз. И прямо в лицо ей ударил ослепительный, белый, режущий сетчатку свет прожектора вертолета Дженсона. Она на мгновение ослепла, зажмурилась, готовясь к неминуемому, болезненному столкновению с стеной. Но вместо холодного бетона ее встретили знакомые, сильные руки, обхватившие ее за талию и смягчившие удар. —Зачем ты, дуреха, так оттолкнулась? Смерти захотела? — сердито, но с нескрываемым облегчением спросил Минхо, придерживая ее и помогая встать на ноги. Он смотрел на нее, и в его глазах снова было то самое беспокойство, которое она уже начала узнавать. Она молчала, переводя дух, опираясь на него, чувствуя, как дрожат ее ноги. —А где Томас? — спросил Ньют, подходя. — Он должен был быть уже тут. — Боже, я же говорила! Наверняка, пошел за ней, — вздохнула Мэл, подходя к краю и вглядываясь в темноту, но там ничего не было видно, кроме света прожекторов и вспышек выстрелов. — За кем? — удивился Фрайпан, протирая лицо. — За Брендой, — пояснила она и тут же поймала на себе быстрый, встревоженный взгляд Хорхе, стоявшего поодаль. — Музыка скоро кончится, — мрачно, как пророк, произнес латинос, и в его голосе была неподдельная скорбь. И как только он это сказал, мощная, оглушающая ударная волна прокатилась по округе, заставив содрогнуться их здание. Здание, из которого они только что ушли, взлетело на воздух, превратившись в огненный гриб, осветивший на мгновение всю пустыню багровым заревом. Никто не мог вымолвить ни слова, подавленные ужасом и масштабом разрушения. Томас был там. — Идемте, — безразличным, усталым тоном сказал Хорхе, отворачиваясь от зрелища. — Если ваш друг и Бренда выжили, она приведет его к Маркусу. К нему мы и направляемся. — Если? — вскричала Мэлани, и в ее голосе зазвучала та же яростная, защищающая нота, что ранее была у Минхо, когда он заступался за нее. — Не кричите, — резко оборвал он ее. — Здание наверняка кишит шизами, которых взрыв выпустил на свободу. Да и наши бывшие «гости» из Жаровни тоже не дремлют. Тишина сейчас — наш лучший друг. Они молча, пригнувшись, двинулись вглубь полуразрушенного, темного торгового центра. Воздух был наполнен утробным рычанием, скрежетом когтей по металлу и шелестом множества ног. Было не просто страшно, было жутко до костей. Мэл, идя в середине группы, снова, повинуясь необъяснимому импульсу, замедлила шаг, пока не оказалась рядом с Минхо. Он шел позади всех, как страж, прикрывая тыл, его взгляд метался по темным проемам магазинов. Она осторожно взяла его за руку, вложив свои пальцы между его. Он взглянул на нее с удивлением, а потом на его обожженном, усталом лице расплылась та самая, наглая, знакомая и такая живая ухмылка. — Втюрилась? — прошептал он так тихо, что это было похоже на дуновение ветра, и только она могла это услышать. Она хотела выдернуть руку, отшутиться, сделать вид, что это не так, но он сжал ее ладонь в ответ, его пальцы сомкнулись вокруг ее пальцев тепло и уверенно, и он пошел дальше, глядя вперед с невозмутимым видом, словно так и было заведено испокон веков. И они шли дальше, держась за руки, в самое пекло, навстречу новой, неизвестной и пугающей главе их жизни, но теперь уже не в одиночку.