Forever running

      Выбраться из здания удалось чудом, оставив за спиной гулкий хаос и вой сирен. Адреналин все еще гнал кровь по жилам, но теперь его едкий привкус смешивался с леденящей усталостью, оседая тяжелым свинцом в мышцах. Ребята удирали от шизов, петляя между грудами обломков, спотыкаясь о ржавые арматурины и разбитый кирпич. На этот раз, по невероятному везению, обошлось без потерь, но цена за это — последние капли сил.       Их последним пристанищем стал маленький, ржавый фургончик, застрявший в узком, как щель, переулке. Он был похож на консервную банку, брошенную и забытую всеми, с проржавевшими до дыр боками и спущенными колесами.       Внутри царила кромешная, почти осязаемая тьма, пахшая пылью и едким запахом страха. Места было катастрофически мало. Все сидели, плотно прижавшись друг к другу, дыша в затылок; локти упирались в спины, поджатые ноги немели в неудобных позах. Самое уязвимое место — у двери — заняли Минхо и Мэл, втиснутые в угол между холодным, шершавым металлом борта и остальными телами. Рядом с девушкой зияло небольшое окошко, затянутое грязной, клочковатой паутиной, сквозь которую пробивался тусклый лунный свет.       Тишина внутри была звенящей, абсолютной, давящей. Каждый затаил дыхание, боясь даже шелохнуться, вжимаясь в ближайшую спину. Где-то совсем рядом, за тонкими, как бумага, стенками фургона, послышались булькающие, хриплые звуки, похожие на помесь храпа и предсмертного хрипа. Тихие, но в этой гробовой тишине они были оглушительными. Казалось, можно было услышать, как бьются сердца, выскакивая из груди. Один неверный вздох, один случайный стон — и они выдадут себя.       Но шизы все равно их заметили. Сначала послышался тихий, скрежещущий звук — словно кто-то водил длинным, изогнутым ногтем по металлу, медленно, методично. Один… потом другой… с противоположной стороны. Царапание становилось все настойчивее, окружая фургон со всех сторон, сливаясь в жуткую симфонию. Мэл, сидевшая ближе всех к окну, невольно вжалась в Минхо, чувствуя, как дрожь пробегает по ее спине мелкими, ледяными волнами.       И вдруг — в проеме окна, прямо перед ее лицом, возникла бледная, покрытая сочащимися язвами морда. Мутные, ничего не выражающие глаза, затянутые белесой пленкой, уставились на нее в упор. Существо рычало, низко и гортанно, обнажая почерневшие, крошащиеся десны. Оно появилось так резко и неожиданно, выпрыгнув из темноты, что Мэл не сдержала тихого, сдавленного вскрика, больше похожего на стон.       Этого было достаточно.       Тишину взорвал оглушительный, сокрушительный грохот. Шизы, словно обезумев, начали биться телами о тонкие стенки фургона. Металл звенел, прогибался внутрь под их слепым, яростным напором, оставляя вмятины. Весь фургон качался и подпрыгивал на своих осях, словно щепка на волнах. Мэлани с криком отпрянула от окна, вжимаясь в Минхо так сильно, что у него перехватило дыхание, а ребра заныли от давления. — Держись! — прошипел он ей на ухо, его голос был напряженным, но собранным. Его рука инстинктивно обхватила ее плечо, прижимая к себе.       Хоть все и зажались, как только могли, вжимаясь друг в друга, места было так мало, что дышать становилось все труднее. Воздух становился спертым, густым. И тут, сквозь грохот и собственный страх, пришло страшное, холодное осознание: даже если шизы не пробьются внутрь, они все могут задохнуться в этом металлическом гробу. Кислород заканчивался с каждой секундой. От паники дыхание у всех сбивалось, стало частым, поверхностным и свистящим, что только усугубляло ситуацию, съедая драгоценный воздух.       Мэл начало знобить. По спине пробегали ледяные мурашки, а в висках стучало с такой силой, что казалось, череп вот-вот треснет по швам. Рана на плече горела огнем, напоминая о себе рвущей, пульсирующей болью при каждом движении. Она пыталась выровнять дыхание, сделать его глубже и реже, но получалось плохо — легкие отказывались слушаться, сжимаясь в комок.       Тереза, сидевшая напротив, в полумраке заметила ее тщетные попытки и поняла, о чем думает русоволосая. Ее собственное лицо было маской спокойствия, но в широких зрачках читалась та же животная паника. —Все, слушайте! — ее голос, тихий, но властный, прорезал грохот, как нож. — Успокойтесь. Дышите медленно. И глубоко. Через нос. Не паникуйте, иначе мы все тут задохнемся.       Все послушно затихли, пытаясь следовать указанию, ловя ртом густой воздух. Все, кроме Минхо. —А чего это вы вдруг командуете, как нам дышать? — пробурчал он с привычной, нарочитой ехидцей, но в его тоне не было злобы, только знакомое всем упрямство. Все понимали — это его способ отвлечь остальных, переключить внимание с ужаса происходящего на его персону, дать мозгу хоть какую-то точку опоры. Иногда его длинный язык был очень кстати.       Британи, бледная как полотно, вся дрожала, жалась к Ньюту, ища утешения и защиты в его твердом, знакомом плече. Каролина, вся в слезах, вцепилась в руку Фрайпана так, что кости хрустнули, но он лишь стиснул зубы. Тереза сжимала ладонь Ариса, и тот отвечал ей тем же, его длинные, холодные пальцы были единственной опорой. Хорхе, сидя в самом темном углу, смотрел на потрепанную, заломленную фотографию в своих мозолистых руках. На пожелтевшем снимке беззаботно улыбалась Бренда. «Где они сейчас?» — пронеслось в голове у Мэл, заставляя сердце сжиматься. «Интересно, где сейчас она и Томас? Выжили ли?»       Мысли понеслись вихрем, унося ее из этого ада. Так хотелось оказаться назад, в стерильных, безопасных стенах ПОРОКа. К Кэтрин, с которой можно было болтать о глупостях, о новых ухожерах среди скучающих охранников. Слушать ее бесконечные восторги о том, какие они все «красавцы». Обсуждать эту каргу, «Советника департамента ПОРОК, доктора Аву Пейдж», и ненавидеть ее всем сердцем, всей душой. А утром идти в сияющий медблок и видеть вечно уставшую, но добрую доктора Коуфорд, которая с неизменным терпением берет анализы у какого-нибудь сотрудника. Плевать, чем она там занималась на самом деле, что скрывалось за этой маской. Главное — видеть ее живой, слышать ее спокойный голос. В голове всплывал образ долговязого, вечно хмурого парнишки, Галли. Если бы он сейчас видел ее, сидящую в этой вонючей железной коробке… Парень бы, наверняка, с первого взгляда понял, о чем она думает. И его рыжеволосый друг на сто процентов сказал бы, что она окончательно рехнулась, раз скучает по их тюрьме. А сам Галли, наверное, назвал бы ее дурой, мог в шутку ударить по плечу, заставив вскрикнуть. А сейчас Мэлани сидит и трясется от холода и страха в этом аду, держась за руку парня.       Внезапно тишину, нарушаемую только скрежетом и рыками, нарушил голос Минхо. Нарочито громкий, нарочито спокойный, почти развязный. Было уже все равно, услышат их шизы или нет — они и так знали, где они. —Знаете, я многое вспомнил. О том, что было до Лабиринта. А вы там были… такими смутными образами. Черт, я еле вас разобрал, будто сквозь грязное стекло. Не понимаю, чего они хотели добиться, возвращением памяти. Получить покорных солдат?       В наступившей, оглушенной его словами тишине, они прозвучали как гром среди ясного неба. —Откровенничаем? — тихо, почти беззвучно, спросила Мэл, встретившись с ним взглядом в полумраке. В его глазах она увидела не привычную насмешку, а что-то неуверенное, почти уязвимое.       Он кивнул, коротко, резко. —А мне стерли память. Обо всех вас. Кроме Галли.       После этих слов Мэл опустила голову, уставившись в грязный, маслянистый пол фургона, чувствуя, как жар стыда и горя разливается по щекам. —Галли? — Минхо был явно, до мозга костей ошарашен. Его брови взлетели к волосам. Удивление, смешанное с непонятной тревогой, читалось и на бледных лицах остальных, проступая в темноте. —Почему именно он? — тихо, сдавленно, спросила Каролина, ее голос дрогнул. —Он был моим братом. — Девушка говорила это беззвучно, почти без интонации, глядя в одну точку, но каждый сидящий в тесноте чувствовал, как она кидает эту фразу, тяжелую, как булыжник, прямо в адрес азиата. — Пока один индивидуум его не проткнул копьем. — Она сделала крошечную паузу, впуская в себя всю боль этого воспоминания. — Насквозь, — добавила она тихо, и это слово повисло в спертом воздухе, тяжелое, острое и обжигающее.       Никто ничего не сказал. Словно все онемели. Внутри Минхо же все перевернулось с ног на голову, поползло, закружилось в черной воронке стыда. Он злился на нее все это время! Злился за то, что она не помнила его, вела себя как чужая! А оказывается, ей просто… стерли память. Это она должна была ненавидеть его! Он убил ее брата! А вместо мести, вместо злобы или хотя бы отвращения, она спасала их шкуры, его шкуру, снова и снова, и не просила ничего взамен, не бросала упреков. «Какой же я слепой, тупой идиот», — пронеслось у него в голове, гложа изнутри. Ему стало невыносимо, физически тошнотно стыдно. —П-п-про-прости… — попытался он выжать из себя, но слова застряли в пересохшем горле, превратившись в хриплый шепот. — Не стоит, — тихо, но очень четко, почти отрешенно, перебила его Мэл. — Я бы поступила точно так же. У него… тогда… потекла крыша. Его не было уже там, внутри. Это было не исправить. Либо он, либо Томас.       Все снова замерли, пораженные. Откуда она знала, что именно Томас был в опасности? Что за схватка произошла тогда? Ответ пришел сам собой, холодный и безжалостный — она все видела. Сидя в своей каморке перед мониторами ПОРОКа, взирая на мир через линзы камер, она стала беспомощной свидетельницей смерти собственного брата. Тишина в фургоне стала еще гуще, давящей, наполненной невысказанным ужасом и сочувствием. Но длилась она недолго. — Что нам делать? — прошептала Британи, опуская обессиленные, дрожащие руки на колени Ньюта. В ее голосе слышались слезы. Тот в ответ лишь молча склонил голову ей на плечо, закрыв глаза, ища кратковременного забвения.       И в этот самый момент, будто в ответ на ее вопрос, у Мэл свело судорогой все тело. Она содрогнулась, ее спина выгнулась неестественной дугой, а конечности вытянулись и затряслись в мучительном спазме. Пальцы скрючились, с силой впиваясь в ладонь Минхо. Тереза, отодвинувшись насколько позволяло жутко тесное пространство, двинулась к ней, ее лицо стало жестким, профессиональным. —Дай посмотреть рану, — ее голос был ровным, но под ним клокотала тревога.       Она лихорадочно, но аккуратно развернула пропитанные кровью и потом бинты на плече Мэл. Когда рана открылась, даже ее выдержка дрогнула, и лицо исказилось от быстрого, подавленного ужаса. Края раны были воспаленными, вздувшимися, багрово-синими, горячими на ощупь. Из самой глубины сочился мутный, желтовато-зеленый гной, издавая сладковатый, тошнотворный запах. —Если ей срочно не дать антибиотик… — Тереза не договорила, закусив губу, но все и так поняли, прочтя приговор в ее глазах. — Она может умереть. Нам срочно надо что-то делать. Сейчас.       Ее глаза, полные беспомощного отчаяния, обводили застывшие, испуганные лица ребят в тщетной надежде на ответ, на идею, на чудо. Все молчали, подавленные тяжестью нового удара. Азиат, стиснув зубы до хруста, пододвинулся к Мэл, аккуратно, почти с благоговением, уложил ее горячую, мокрую от пота голову себе на колени и начал медленно, с неожиданной нежностью, поглаживать ее спутанные, влажные волосы. Он смотрел поверх ее головы на остальных, и на его всегда насмешливом лице застыло выражение, которого никто раньше не видел — полная, детская растерянность, смешанная с немым, животным ужасом. Он был в шоке не только от ее состояния, но и от того, что ему — ему! — было так не плевать. От того, что одна лишь мысль о ее возможной смерти причиняла ему острую, физическую боль где-то под сердцем. — Надо отвлечь их и вылезти через задние двери, — хрипло, прорываясь сквозь ком в горле, произнес Минхо, указывая подбородком на противоположный торец фургона. — Пока не задохнулись. —Это слишком опасно, — тут же, голосом, полным страха, возразил Арис. — Они там, снаружи! Они разорвут нас! —И что ты предлагаешь? — голос Минхо сорвался на крик, в котором плескались ярость, страх и отчаяние. — Остаться тут и сдохнуть, как крысам в этой консервной банке? Задохнуться или быть съеденными — выбор-то небогатый! Он хотел добавить что-то еще, какую-нибудь отборную ругань, но Мэл слабо зашевелилась у него на коленях, издав тихий стон. Казалось, судорога понемногу отпускала, сменяясь полной, тревожной расслабленностью. — Мы не можем умереть здесь, так и не попробовав выбраться, — тихо, но с той стальной, лидерской ноткой, что заставляла прислушиваться, сказал Ньют. — Там, снаружи, у нас хотя бы есть шанс. Пусть один из тысячи.       Но его слова не вызвали энтузиазма, лишь новую волну страха. Стоило бы просветить полубессознательную Мэл об их «замечательном» плане, но никто не решался начать, не зная, как подобрать слова. Естественно, инициативу, как всегда, проявил Минхо. —Слушай, дуреха, — начал он, наклоняясь к ее лицу, его голос был непривычно мягким, но торопливым, — тут такое дело… Нам надо… э-э-э… Ну, короче, когда дверь откроется, бежать. Очень быстро. Поняла? Не оглядываться, просто бежать. За мной.       Ребята сидели в гробовой тишине, слушая этот бессвязный, но единственно возможный бред, пока Мэлани, собрав последние капли воли, не кивнула. Слабый, едва заметный кивок, больше похожий на судорожный вздох. Этого было достаточно. Это было «да».       Арис, нащупав в углу под ногами короткий, но тяжелый металлический прут, с силой, отчаянием и всей накопленной яростью, швырнул его в противоположное, разбитое окно. Стекло с оглушительным, хрустальным грохотом разлетелось на тысячи осколков, звеня по металлу.       В тот же миг, как по команде, Ньют и Британи, собрав все силы, навалились на ручку задних дверей. Ржавый механизм с скрежетом поддался, и створки с грохотом распахнулись, впуская внутрь поток холодного ночного воздуха и оглушительные вопли шизов.       Первым наружу, как из катапульты, вылетел Минхо. Не выпуская из своей руки ледяную, слабую руку Мэл, он рванул, волоча ее за собой, почти потащил по земле, подхватывая на ходу. Его единственной мыслью было — бежать!       Они бежали. Быстро, слепо, отчаянно, не разбирая дороги, спотыкаясь о камни и мусор. Ноги подкашивались, в легких горело огнем, не хватало воздуха, сердце колотилось где-то в горле, готовое выпрыгнуть. Они заворачивали за один темный, безликий дом, за другой, на полной скорости делали круг, обгоняя огромные, молчаливые, полуразрушенные здания-призраки. Сзади, неотступно, как тень смерти, неслись хриплые, полные голода вопли шизов, их тяжелые, шаркающие шаги и скрежет когтей по асфальту. Они были повсюду.       И вот, казалось, они оторвались. Последние хриплые вопли шизов остались где-то позади, растворившись в предрассветной мгле. Ноги наконец-то подкосились, и Мэлани, не в силах сделать ни шага больше, грузно рухнула на колени. Ее тело выгнулось в мучительном спазме, и ее вырвало — горькой, желчной жидкостью, в которой не было ничего, кроме перенапряжения и страха. Внутри все горело, как будто легкие были выстланы наждачной бумагой, а в боку заныла острая, колющая боль — старый добрый «укол в печень», знакомый каждому бегуну, но сейчас ощущавшийся как ножевое ранение.       Не ей одной было плохо. Каролина, прислонившись к шершавой кирпичной стене, тяжело, прерывисто дышала, ее лицо было землистым, а руки тряслись так, что она с трудом удерживала равновесие.       Но времени на отдых, на то, чтобы дать телу опомниться, не было. За бешеным, слепым бегством они даже не заметили, как ночь начала отступать. Воздух больше не был густым и черным; он посветлел, наполнился влажной прохладой и первыми, робкими звуками просыпающегося мира. — Нужно идти в Шизоленд, — хрипло, откашлявшись, произнес Хорхе. Он поднялся с земли первым, с трудом разгибая спину, и начал механически, почти бесполезно, отряхивать с одежды налипшую пыль и грязь. — Если Бренда и ваш друг живы, они придут именно туда. Это единственное место, где можно укрыться в этой дыре.       Никто не сопротивлялся. Не было сил ни на возражения, ни на вопросы. Все, как один, молча, покорно, словно автоматы, встали и поплелись за ним, образуя изможденную, понурую колонну. Страшно уже не было — осталась лишь глухая, всепоглощающая усталость и апатия. С первыми лучами солнца, золотящими гребни дальних развалин, шизы теряли свою ярость, уползая в темные, прохладные норы.       Небо на востоке разгоралось самыми невероятными, нежными цветами: густой, бархатный темно-синий, почти черный у горизонта, постепенно сменялся индиго, затем нежно-розовым, переходя в золотисто-персиковый, а на их причудливом стыке рождался эфемерный, светло-фиолетовый оттенок. Звезды еще виднелись, самые стойкие: Сириус мерцал яростно, а Полярная, непоколебимая владычица севера, все так же уверенно сияла в светлеющей лазури. Луна, тонким, холодным серпом, замерла высоко над головой, бледнея с каждой минутой. Еще одна долгая, кошмарная ночь осталась позади, отступая в память, как тяжелый, лихорадочный сон.       Ребята шли, измотанные до самого предела. Каждого глодали невеселые, тяжелые мысли, витавшие в воздухе почти осязаемой пеленой. Они понесли столько потерь, оставили за спиной столько могил… Но стоило мысленно вызвать образы погибших — добродушного Джеффа, верного Чака, мудрого Алби, — как ответ приходил сам собой, горячим, болезненным комом в горле. Они должны были выбраться. Должны были дойти. Обрести то счастье и покой, которые не смогли получить те, кто отдал за них свои жизни. Эти жертвы не могли, не должны были оказаться напрасными. Это был их долг — жить.       Минхо шел, уставившись в землю, и думал. Не о выживании, не о маршруте, а о ней. Ему нужно было поговорить с Мэл. Объяснить все, что всплыло в памяти, рассказать о том, какими они были до Лабиринта. Но где? Как подойти к этому? Для начала стоило просто… заговорить. Наладить какой-никакой контакт. Но как подойти и просто начать болтать? Это будет выглядеть дико и нелепо. Все будут смотреть на него как на ненормального: то он ее ненавидит, язвит и подкалывает, то вдруг ищет беседы. Но отступать было некуда. Попытаться стоило.       Они уже заходили в так называемый «Шизоленд» — поселение на окраине города, куда стекались те, кого коснулась Чума. Вид у него был удручающий, отталкивающий. «Людей» людьми назвать было сложно. Некоторые бродили по улицам полуголые, в лохмотьях, их кожа была покрыта язвами и струпьями. Другие были на самой грани превращения: их конечности дергались в неконтролируемых, странных судорогах, а взгляды были пусты и бессмысленны. Кое-кто, уже окончательно потерявший рассудок и представлявший опасность, был посажен на длинные, тяжелые цепи и, рыча и пуская слюни, прыгал на четвереньках, яростно пытаясь сорваться и ринуться на прохожих. Дома стояли полуразрушенные, с выбитыми окнами и провалившимися крышами; некоторые были и вовсе сравнены с землей, и лишь в иных, упрямо, теплилась жалкая, угасающая жизнь. Общая картина была ужасающей, апокалиптической, выворачивающей душу наизнанку.       Пока ребятам, замирая от ужаса и жалости, открывалось это зрелище, Минхо, набравшись смелости и внутренне приготовившись к провалу, направился к Мэлани. Она шла чуть в стороне от общей группы, явно нервничая и чувствуя себя не в своей тарелке. Она бессознательно теребила замок-молнию на своей потертой куртке с такой силой и частотой, что казалось, вот-вот зубья разлетятся, и молния расползется.       Оглядев всех, он с тоской понял: она идет совсем одна. Фрайпан неотрывно шептался с Каролиной, поддерживая ее. Ньют, припадая на больную ногу, крепко держал за руку Британи. Даже Тереза, погруженная в свои мрачные мысли о пропавшем Томасе, шагала рядом с Арисом, который что-то увлеченно и, видимо, бессвязно ей рассказывал, тщетно пытаясь отвлечь от тягостных дум. Лишь Мэл была одна, отрезана от всех невидимой стеной прошлого и недоверия. Хорхе же не нуждался в компании — он шел впереди, его смуглое лицо было непроницаемо; он был здесь своим, в своей стихии.       Минхо поравнялся с ней, подстраивая шаг под ее медленную, усталую походку. В горле пересохло. Он не знал, с чего начать. —Ты как? — выпалил он наконец, и внутри у него все сжалось от досады. «Гениально, — пронеслось в голове. — Просто гениально. Оригинально и нешаблонно».       Она взглянула на него, и ему стало не по себе. Выглядела она ужасно: спутанные, грязные волосы слиплись от пота, кожа была мертвенно-бледной, прозрачной, как бумага. Темные, почти фиолетовые, ввалившиеся круги под глазами казались синяками. Ее пухлые губы беззвучно дрожали, а сами глаза были стеклянными, влажными от непролитых, подступивших к самому краю слез. Кончик носа покраснел. В иных, мирных обстоятельствах она, наверное, выглядела бы трогательно и мило, но сейчас рядом с ней каждый испытывал лишь острую, щемящую жалость. Возникало почти физическое желание обнять ее, прижать к себе, защитить от всего этого кошмара. —Нормально, — она выдавила что-то, отдаленно напоминающее улыбку, но получился лишь жалкий, кривый гримас. Голос был охрипшим, севшим и предательски дрожал, выдавая всю глубину ее отчаяния.       Минхо мгновенно понял, что спросил совершенно не то. Топить ее в ее же собственном состоянии — плохая, просто отвратительная идея. Нужно было говорить о чем-то отвлеченном, светлом, что могло бы вытащить ее из этой трясины. —Как ты думаешь, как там будет, в убежище? — спросил он, поглядывая на нее искоса, пытаясь поймать ее взгляд.       Она на мгновение задумалась, ее брови слегка сдвинулись. —Я думаю, там будет тепло. Как в Глейде. А еще… безопасно, — тихо выдохнула она, больше надеясь, чем веря. — Неее, — протянул он, нарочито разочарованно, чувствуя, как в голове зажигается спасительная искра. Он входил в свою стихию — в бахвальство и преувеличения. — Там наверняка будет куча продуктов! Горы! И Фрай наготовит своего фирменного рагу. С овощами и настоящим мясом. Или жаркое. Или вообще — мясо на гриле. С дымком! Он всегда его готовил на праздник, в честь прибытия новичка. Обожал, когда прибывали салаги — новые лица, новая рабочая сила. Напьешься этого отвратительного пойла Галли… — после упоминания Галли он нервно взглянул на девушку, боясь снова задеть больное место, но ее лицо не изменилось, не помрачнело. Она слушала его, и в ее глазах, вместо слез, появился слабый, но живой интерес. — А потом, из-за дикого похмелья, Алби позволяет не выбегать в Лабиринт с утра пораньше, и ты ходишь такой весь день, как король, ничего не делаешь. А эти стебанутые шанки, — он презрительно махнул рукой, — корячатся на своих плантациях, кипятят что-то на кухне, гудят на стройке. Они там, на жаре, потеют, а ты в прохладной, темной картографической, в относительном покое…       Он рассказывал, все больше и больше погружаясь в воспоминания, забывая, где находится, забывая про вонь и разруху вокруг. Его лицо озаряла настоящая, широкая улыбка, глаза блестели. —Ох, боже, ты ведь не пробовала стряпню Фрая! — воскликнул он с комичным ужасом. — Ты ОБЯЗАНА попробовать все! Он готовит… божественно! Как сейчас помню: весь день в Лабиринте, на этих сухих, противных бутербродах, что делаешь на скорую руку, и на теплой воде бегаешь. А потом все уже отдыхают, готовятся к ужину, а ты плетешься такой, еле ноги волоча, в эту картографическую, переносить все на бумагу. Каждый поворот, каждую развилку. И ты делаешь это так спешно, как только можешь, лишь бы скорее все закончить и ПОЕСТЬ! А тут все никак: то повтор не туда поставил, стираешь, стираешь ластиком, да так усердно, что аж до дыры в бумаге. Берешь новый лист — и начинается то же самое. А если карандаш, черт возьми, сломается… так это вообще катастрофа! Лучше отходить, знаешь? К голодному, злому Минхо лучше вообще не подходить, если дорога своя жизнь!       Девушка не сдержалась и залилась счастливым, хоть и слабым, но искренним смехом. Парень жестикулировал, размахивал руками, его глаза горели азартом рассказчика, вытаскивающего на свет самые дорогие воспоминания. —Ну так вооот! — продолжал он, победоносно. — Беру другой карандаш, и наконец-то все готово! А потом бежишь на кухню, в надежде, что хоть что-то осталось. Ведь Минхо — ты же куратор бегунов, ты должен отрапортовать всех, сверить свежие карты со вчерашними и только ПОТОМ идти есть! Вот вбегаешь, а там… а там такие ароматы витают… слюни уже во всю текут ручьем, живот сводит от голода! А на столе стоит МОЯ порция, которую Фрайпан, самый лучший повар на свете, заботливо приберег лично для меня. Начинаешь есть, и все во рту так и тает, так и растворяется… — он блаженно закрыл глаза, смакуя давно ушедший вкус, и глубоко вздохнул, словно вдыхая тот самый запах. — Рад, что тебе нравилось, — с теплой, немного грустной улыбкой вмешался Фрайпан, шедший неподалеку.       Минхо лишь одарил его своей самой очаровательной, немного наглой ухмылкой. —А потом появляется этот салага, Томас, — его голос снова стал драматичным, — и находит ключ от выхода спустя какие-то три дня! И ВСЕ те карты, над которыми я корпел, надрывался, которые сводили меня с ума, нафиг не были нужны! Ты представляешь, как я страдал от истощения, от нехватки пищи, как тратились впустую мои нервы и силы с этими дурацкими картами, а они в итоге даже не пригодились! — он закончил с театральным, преувеличенным раздражением, разводя руками. — Ужас, Минхо, мне тебя так жаль. Совсем исхудал, бедняга, — подыграла ему девушка, с трудом сдерживая новый приступ смеха. И снова тихо, счастливо рассмеялась, вытирая выступившие на глазах слезы — но на этот раз это были слезы смеха.       На душе у Минхо стало невероятно тепло, светло и легко. Ему удалось! Он развеселил ее, вытащил из трясины отчаяния. Она больше не грустила, не выглядела разбитой; теперь она почти сияла, пусть и уставшим, но настоящим счастьем. И, что самое главное, казалось, она совсем не сердилась на него. В ее глазах не было и тени упрека.       В этот момент они подошли к нужному, невзрачному с виду дому с плотно закрытыми ставнями. Минхо мгновенно умолк, как и остальные, насторожившись. Из-за двери доносилась приглушенная, монотонная, давящая музыка, а в воздухе витал тяжелый, сладковато-гнилостный смрад, смешанный с едким запахом дешевого, паленого алкоголя. Хорхе, не колеблясь, громко, властно постучал костяшками пальцев по облупленной дверце.       Дверь открыла женщина. Ее волосы, когда-то, наверное, светлые и красивые, были спутаны в мелкие, грязные, жирные кудри. Сама она была до жути тощей, кожа да кости, но с нелепо пышной, почти карикатурной грудью, выпирающей из-под обрывков ткани. Одета… если это можно было назвать одеждой… в грязные, рваные лоскутья, больше похожие на костюм девушки легкого поведения из самого дешевого борделя. Густой, кричащий макияж на ее осунувшемся лице был смазан и сползал, обнажая бледную, больную кожу. — Вам кого? — сипло, безразлично спросила она, и ее мутный, блуждающий взгляд сразу же, с животным интересом, прилип к Ньюту. Но когда парень твердо взял за руку Британи, женщина коротко, цинично усмехнулась, обнажив желтые зубы. —Мы к Маркусу, — отрезал Хорхе, грубо отпихнув ее плечом и пропуская растерянных подростков внутрь, в самое пекло.       Помещение, в которое они вошли, было похоже на вулкан, готовый взорваться в любой момент. Оно было битком набито людьми, и все они, до единого, были на разных стадиях заражения. Они двигались, раскачивались в такт оглушительной, давящей музыке, заполнявшей все пространство, словно были абсолютно здоровы и их жизнь — это один бесконечный, веселый праздник. Или, что более вероятно, они решили оторваться напоследок, перед тем как болезнь заберет их окончательно. —Нам к той лестнице, — латинос коротко кивнул на узкую, темную лестницу в самом дальнем углу зала.       Им предстояло пройти через этот безумный танцпол, который в их случае был самым настоящим минным полем, где каждое неверное движение, каждый взгляд могли спровоцировать атаку. Все двинулись, стараясь не смотреть по сторонам, прижимаясь друг к другу, но шизы не заставили себя ждать. — Эй, милая, присоединяйся! Потанцуем? — к Мэлани, отделившись от толпы, подошел молодой паренек, чье лицо и шея были покрыты сочащимися язвами. Он ухмыльнулся ей, обнажая дырявые, почерневшие десны, и сделал неловкий, приглашающий жест. —Она со мной, — тут же пробурчал Минхо, его голос прозвучал низко и опасно. Он резко взял девушку за руку выше локтя и решительно увлек ее за собой, прочь от назойливого кавалера.       Тот парень лишь раздраженно пожал плечами, скривился и поплелся искать себе другую, более сговорчивую напарницу.       Ребята, наконец, добрались до лестницы и поднялись наверх, но не все. Ньют, Фрай и Минхо, бросивший на прощание быстрый, проверяющий взгляд на Мэл, остались внизу, чтобы ускорить поиски пропавших Томаса и Бренды.       Верхнее помещение, служившее, видимо, каким-то подобием гостиной, выглядело не лучшим образом. Мебель была старой, обшарпанной, с протертой до дыр обивкой; кое-какая была накрыта желтеющей полиэтиленовой пленкой, на которой лежал толстый, пушистый слой пыли. Девушки, кроме Мэл, с облегчением плюхнулись на широкий, просевший диван у окна, поднимая целые клубы серой пыли. Арис молча примостился на подоконнике рядом. Тереза, хоть и оживилась, машинально включаясь в тихий разговор, все равно выглядела потерянной и отстраненной, ее взгляд постоянно блуждал по сторонам.       Мэл прекрасно понимала, что чувствует Арис. Он здесь чужой, как и она. Они оба были белыми воронами в этой сложившейся, сплоченной общей историей группе. Она все еще стояла посреди комнаты, не зная, куда себя деть, чувствуя себя незваным гостем. Арис, заметив ее одиночество, тихонько подозвал ее к себе жестом. У Мэлани, благодаря стараниям Минхо, было на удивление хорошее, почти мирное настроение. Она с благодарностью улыбнулась ему и медленно подошла, с легким стоном опускаясь рядом с ним прямо на пыльный, но мягкий ковер. Плечо по-прежнему простреливало острой, знакомой болью, было ноюще-тяжелым, но сейчас, в этой относительной безопасности, это было терпимо. Сидеть на чем-то мягком, пусть и покрытом вековой пылью, было несравнимо лучше, чем на твердом, холодном и потрескавшемся песке пустыни. — Как ты? — спросила она, внимательно глядя на Ариса. У него под глазами залегли темные, глубокие тени, а во взгляде читалась та же усталость, что и у нее. Его явно мучила бессонница или, что более вероятно, кошмары. —Нормально, — он ответил коротко, его голос был ровным, но безжизненным. — Сама-то как? Как плечо? — он кивнул на ее перебинтованную руку. —Немного болит, но уже лучше, — солгала она, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. Парень знал, что это неправда. Он видел ее судороги в фургоне, видел, в каком она была состоянии. Это не могло просто так пройти. Но он ничего не сказал, лишь молча, с глубоким, понимающим сочувствием, посмотрел на нее, и в этом взгляде было больше поддержки, чем в любых словах.       Парень хотел продолжить диалог, найти нужные слова поддержки в этом мрачном месте, но в этот момент дверь в комнату с грохотом распахнулась, и внутрь, нарушая хрупкое затишье, ввалились запыхавшиеся парни. Картина была странной и тревожной: Фрайпан, с лицом, искаженным усилием, держал на руках Бренду. Что поразительно, в отличие от Томаса, которого практически несли, обвив его плечи, Минхо и Ньют, и чье тело безвольно болталось, Бренда была в сознании. Более того, она пребывала в состоянии неадекватного, болезненного возбуждения. Она бормотала бессвязный, отрывчатый бред, ее руки беспорядочно хватались за воздух, и она с настойчивостью опьяневшей или обезумевшей настойчиво лезла целоваться ко всем парням подряд, не разбирая лиц.       Все, как по команде, подскочили с диванов и кресел, расчищая пространство и позволяя измученным парням наконец избавиться от их беспокойного балласта. Бренду кое-как усадили на единственный свободный стул, где она тут же обмякла, а Томаса осторожно, почти с благоговением, уложили на голый, пыльный пол. Тереза мгновенно, словно ее выстрелили из пружины, очутилась рядом с ним на коленях, ее тонкие, обычно уверенные пальцы тут же потянулись к его лицу, проверяя температуру, а глаза, полные страха и надежды, лихорадочно выискивали малейшие признаки жизни.       Мэлани, преодолевая собственную слабость и головокружение, побрела к Бренде. Та, в свою очередь, с неожиданной силой мертвой, цепкой хваткой вцепилась в шею Минхо, который стоял рядом, ссутулившись и тяжело дыша после переноски Томаса. Бренда смотрела в его лицо расплывшимся, невидящим взглядом и глупо, беззубо улыбалась, пытаясь с силой притянуть его к себе. Минхо, явно испытывая смесь брезгливости, раздражения и какой-то жалости, но все же панически боясь навредить ей в ее неадекватном состоянии, пытался аккуратно, но твердо разомкнуть ее пальцы. Его лицо искажала гримаса досады, и сквозь стиснутые зубы вырывалось сердитое шипение.       И тогда, воспользовавшись его замешательством, она его поцеловала. Вернее, попыталась — губы ее скользнули по его щеке, оставив влажный, липкий след.       Парень опешил, замер на несколько секунд, будто его окатили ледяной водой. Все его мышцы напряглись, а в глазах вспыхнуло чистое, немое изумление. Но уже в следующее мгновение сработал инстинкт, и он резко, почти грубо, отпихнул ее от себя. Коротковолосая, потеряв равновесие, едва не свалилась со стула и хотела что-то сказать, какой-то новый бред, но парень смерил ее таким леденящим, полным ярости взглядом, что слова застряли у нее в горле.       Мэл, наблюдая эту сцену, молча обошла Минхо, который теперь стоял, часто и прерывисто дыша, сжимая и разжимая кулаки. Справиться с этой дамой в ее состоянии было нелегко, не прибегая к грубой силе. Русоволосая присела на корточки рядом с Брендой, ее движения были усталыми, но решительными. Она взяла со стоявшего рядом стола полупустую пластиковую бутылку с водой и, без лишних церемоний, выплеснула оставшуюся теплую жидкость прямо в лицо Бренде. Та ахнула, заморгала, и в тот же миг Мэл отвесила ей звонкую, но не слишком сильную пощечину, скорее для встряски, чем для причинения боли.       Эффект был мгновенным. Глаза Бренды, до этого мутные и безучастные, вдруг расширились, буквально поползли на лоб от пришедшего, шокирующего осознания. На несколько секунд в них проступил ясный, испуганный разум. Но просветление длилось недолго. Девушка резко, судорожно закрыла рот ладонью, ее тело согнулось пополам, подавляя мощный рвотный позыв. Ньют, не теряя времени, молча указал пальцем на дверь, ведущую, судя по всему, в уборную. Бренда, не говоря ни слова, пошатываясь, рванула туда и через секунду скрылась за дверным косяком, ее стоны и звуки блевотины вскоре донеслись из-за стены.       В наступившей напряженной тишине, нарушаемой лишь тяжелым дыханием Томаса, дверь снова открылась. На пороге стояли Хорхе и незнакомый ребятам мужчина — коренастый, с колючим взглядом и лицом, испещренным шрамами. Но Мэл прекрасно его знала. Его присутствие не сулило ничего хорошего, и по ее спине пробежал холодок. Незнакомца тут же, без лишних слов, грубо усадили на стул в центре комнаты, и Хорхе крепко, намертво, привязал его к спинке веревкой, словно опасного зверя. — Эй, красотка, а ты чего здесь делаешь? — мужчина по имени Маркус первым нарушил тишину, его голос был хриплым и полным язвительной насмешки. Он смерил Мэл оценивающим взглядом. — От стада отбилась? — На его небритом, несимпатичном лице расползлась кривая, неприятная улыбка. — Ты же с ПОРОКом. Приезжала сюда и забирала имунных, да? Ну что, совесть, наконец, загрызла? — Он разразился громким, отвратительным, рвущим душу смехом, который прозвучал особенно кощунственно в этой обстановке.       Хорхе не выдержал. Его смуглое лицо исказилось гримасой гнева, и он, не раздумывая, с силой врезал Маркусу по лицу. Тот захрипел, голова его дернулась назад, но смех тут же прекратился.       Однако урон был нанесен. Стало до жути страшно. Мэл почувствовала, как по ее телу разливается леденящий ужас. Что сейчас подумают другие? Этот подонок выставил ее палачом, монстром, который приезжал сюда и хладнокровно забирал, обрекая на смерть, невинных детей, таких же, как они сами, как она когда-то… Ей стало невыносимо трудно дышать, воздух словно сгустился, стал тяжелым и едким. Она не могла больше находиться в этом помещении, под этими взглядами — реальными или ей лишь казалось, что все смотрят на нее с укором и осуждением? Ее сердце бешено колотилось, сжимаясь в комок паники.       Как только Бренда покинула пределы комнаты, Мэлани, не в силах больше себя сдерживать, рванула прочь, в противоположную сторону, отыскав взглядом дверь, ведущую, как она надеялась, в ванную. Войдя внутрь, она с силой захлопнула дверь и задвинула старую, ржавую щеколду. Прислонившись спиной к холодной поверхности, она медленно сползла на пол и разразилась беззвучными, но от этого не менее горькими рыданиями. Она делала это тихо, почти беззвучно, кусая собственный кулак, лишь чтобы не привлечь внимания, не выдать свою слабость. Слезы текли ручьями, жгучими и солеными, оставляя на ее грязных щеках чистые дорожки.       Спустя несколько минут раздался тихий, но настойчивый стук в дверь. Девушка проигнорировала его, вжавшись в угол и стараясь дышать тише. Но стук повторился — громче, тверже, напористее. — Мэл, открой, — донесся из-за двери голос Минхо. Его просьба прозвучала на удивление тихо и так спокойно, что на секунду девушка подскочила и инстинктивно потянулась к щеколде. Но она вовремя одернула руку. «Это же Минхо, — пронеслось в голове. — Наверняка, сейчас будет насмехаться, злорадствовать…» —Мэл, ты в порядке? — снова спросил он, и в его голосе не было ни капли привычной ехидцы. — Да, — выдохнула она, но голос предательски дрогнул и сорвался на шепот, выдавая все ее отчаяние. — Тогда открой, — потребовал парень, и теперь в его тоне появились металлические нотки. — Сейчас… — соврала она, подскакивая к раковине. Она принялась лихорадочно вытирать слезы грубыми, дрожащими ладонями, но они не останавливались, подступая с новой силой. «Ребята теперь точно думают, что я монстр, чудовище, раз собирала имунных и отвозила в эту мерзостную организацию… Но ведь я не могла ослушаться! Иначе меня бы выгнали, а я не могла этого допустить, я ждала Галли, я надеялась… Может, если я все объясню, они поймут? Они не станут думать, что Мэлани — бессердечный зверь?»       Еще один удар в дверь, на этот раз более сильный. — Если ты сейчас же не откроешь, я вышибу эту дверь к чертям, клянусь! — крикнул азиат, и последовал оглушительный удар кулаком по дереву, от которого дверь задрожала.       Мэлани испугалась по-настоящему. Она резко дернула щеколду, и дверь со скрипом отворилась. Минхо стоял на пороге. Его взгляд скользнул по ее заплаканному, раскрасневшемуся лицу, по красным, опухшим глазам и такому же розовому кончику носа. Не говоря ни слова, он быстрым шагом зашел в тесное, захламленное помещение, развернулся и щелкнул замком на двери, запирая их вдвоем в этой каморке. — Чего ревешь? — спросил он прямо, его темные, как смоль, глаза пристально изучали ее.       Этот простой вопрос стал последней каплей. Она разрыдалась с новой силой, уже не пытаясь сдерживаться. Она так устала. До смерти. Ей хотелось к Галли, в тот простой, понятный мир, где были только они. Она ничего не понимала в этих отношениях с Минхо: он то грубил и отталкивал, то защищал ценой собственной жизни, то вел душевные беседы. Она запуталась окончательно. Мэл была так измотана, и ей было дико жаль Ариса — как он еще держится? Они оба здесь были чужими, лишними, прицепленными хвостом к сложившейся группе. Девушка в изнеможении плюхнулась на холодный кафельный пол, поджала под себя ноги и уронила голову на колени. Ей было уже плевать, что этот вечный насмешник видит ее в таком состоянии, в самой что ни на есть жалкой и слабой. Пусть себе потешается. — Кланк, — с силой выругался парень, проводя рукой по лицу. — Вот не мог я просто наплевать на тебя, черт возьми, — прошипел он, и в его голосе слышалось раздражение, направленное скорее на самого себя. Затем он медленно, почти церемонно, опустился перед ней на колени. Его большие, сильные руки мягко, но настойчиво убрали ее собственные, сжатые в кулаки, пальцы от лица. Он взял ее мокрую, раскрасневшуюся «мордашку», как он, наверное, мысленно ее назвал, в свои широкие, шершавые «лапищи». —Ладно, слушай сюда, — начал он, и его тон был неожиданно серьезным. — Представь, что я не Минхо, дьявольски сексуальный и саркастичный парень, а твоя… ну, не знаю… подруга. Вроде Британи. — Даже в такой ситуации он не мог удержаться от своего «я». — Расскажи, что случилось.       Он пододвинулся к ней чуть ближе, прислонившись спиной к холодной кафельной стене. Она, машинально повторяя его движение, сделала то же самое, и тут же вздрогнула от ледяного прикосновения плитки. —Не прислоняйся, — тут же рявкнул он, — она холодная, еще простынешь, дура. — Он опустил взгляд, и ей показалось, что на его смуглых щеках проступил легкий румянец. Он смущался. Он, который редко проявлял заботу о ком бы то ни было так открыто. Она послушалась, отодвинувшись, хотя спина тут же заныла от напряжения. Меньше всего ей хотелось спорить с этим упрямым бараном, но черт, как же затекла спина, хотелось хоть чуть-чуть расслабить мышцы.       Он заметил ее напряженную позу. —Иди сюда, — неожиданно мягко пробормотал он, расставляя руки в немом приглашении.       Мэл и так сидела почти вплотную к нему. Он ловко развернул ее спиной к себе и бережно уложил ее голову и плечи себе на грудь. Она услышала ровный, гулкий стук его сердца под тонкой тканью футболки. На душе у нее неожиданно разлилось тепло, а потом стало и вовсе спокойно, почти хорошо. Она инстинктивно обняла себя за плечи, и поверх ее рук легли его большие, теплые ладони. Ее собственное сердце принялось бешено колотиться, а внизу живота затянулся странный, сладкий и тревожный узел. —Чего у тебя так сердце бьется, а? — он фыркнул, и в его голосе снова проскользнула знакомая насмешка, но беззлобная, почти нежная. — Это я так на тебя влияю?       Она тихо хихикнула, пытаясь сделать вид, что хочет вырваться из его объятий, но Минхо лишь крепче прижал ее к себе. —Сиди и не дергайся, — приказал он, и его голос вновь стал твердым. — И вообще, на минуточку, мой вопрос еще в силе. Что случилось?       Ей нужно было объясниться. Хотя бы с ним. —Я ведь не монстр… — выдохнула она, поднимая на него свои зеленые, полные слез глаза. — Я не могла поступать иначе. Я ждала Галли… Вдруг он бы выжил, выбрался… А если бы я не делала то, что мне приказывали в ПОРОКе, меня бы вышвырнули, и тогда… тогда я бы никогда не увидела его снова. Понимаешь? — по ее щекам снова покатились предательские слезы.       Парень не стал ничего говорить. Он просто сжал ее чуть сильнее в своих объятиях, а его большой палец начал медленно, почти гипнотически, выводить на ее плече незамысловатые, успокаивающие узоры. Ритмичный, мощный стук его сердца под ее ухом был красноречивее любых слов. — Стебанутая, — наконец произнес он, и в его голосе не было обиды. — Никто даже не думал, что ты монстр. Все прекрасно понимали, что у тебя были свои, весомые причины. Уверен, каждый из этих ребят, — он кивнул в сторону запертой двери, — на твоем месте поступил бы точно так же. И даже если я… упрекал тебя, называл «мисс ПОРОК»… это не значит, что мы тебя ненавидим. — Он говорил вполголоса, и его тихий, грудной бас создавал в тесной комнатке особенную, интимную атмосферу. — Мы совсем не ненавидим тебя. Я… не ненавижу если я упрекал тебя, называл «мисс ПОРОК», это не значит, что мы тебя ненавидим.       Он говорил почти шепотом, и эта манера создавала вокруг них интимную, почти осязаемую ауру, отгораживая от внешнего мира. Его губы оказались так близко к ее макушке, что каждое слово сопровождалось горячим дыханием, которое пронизывало ее кожу. Он вдыхал запах ее волос — густой, несвежий, смешанный с пылью и потом, но для него это был аромат, которым он бредил в своих снах, даже когда его память была исковеркана и переписана.       А сейчас она тихо плакала, и ее слезы впитывались в ткань его футболки. Мэлани повернулась, уткнувшись лицом в его грудь, в ткань, пропахшую потом и тяжелой дорогой. Но в этот момент это не имело никакого значения. Минхо почувствовал, как что-то внутри него смыкается, приходя в равновесие. Одна его рука медленно, почти нерешительно, поднялась и коснулась ее волос. Это был вопрос, молчаливое прошение о разрешении. Когда она, словно улавливая его мысль, расслабилась, его пальцы — «пятерня», как он мысленно назвал свою сильную, исцарапанную руку — погрузились в ее русые пряди. Они были спутаны, сальные от жары и дороги, но невероятно мягкие и все еще хранящие отголосок былого аромата. «Да у кого здесь вообще чистая голова?» — мелькнула у него практичная, циничная мысль, но он тут же отогнал ее, сосредоточившись на тактильных ощущениях. — Минхо… — ее голос был слабым, прокравшимся сквозь ткань его футболки. В нем слышалась хрипота, предвестница глубокого, болезненного сна, который вот-вот должен был поглотить ее. — Почему ты во сне говорил, обо мне с такой злобой, когда тебе возвращали воспоминания?       Он на мгновение замер, его пальцы застыли в ее волосах. —Я расскажу тебе. Правда. Просто позже, лады? — его голос прозвучал с натужной легкостью.       Девушка отстранилась ровно настолько, чтобы посмотреть ему в глаза, и в ее взгляде читалось немое недоверие, целая история обманов и предательств. В ответ он обнажил зубы в своей фирменной, немного диковатой улыбке, от которой лучиками расходились морщинки у глаз. — Ты веришь мне?       В ответ она лишь кивнула, силы уже почти оставили ее. —Тогда просто поспи, лады?       Еще один кивок, и она мгновенно провалилась в объятия сна, словно падая в глубокую воду.       Они просидели так недолго. Тишину разбил резкий стук в дверь. Мозг Минхо пронзила молниеносная цепочка мыслей: «Будить? Не будить?» Решение пришло мгновенно и было безоговорочным: азиат не хотел ее тревожить. Его захлестнула волна странной нежности при виде ее размеренного дыхания, медленного, успокоившегося сердцебиения, умиротворенного лица, на котором не было и тени привычной тревоги. Лишь изредка подрагивали веки, выдавая работу подсознания. Ему нравилось это зрелище — хрупкое спокойствие посреди хаоса. Он хотел, чтобы Мэл набралась сил, ведь никто не знал, сколько еще им скитаться по этому погибающему миру.       Осторожно, чтобы не потревожить ее сон, он привстал и на руках подхватил ее тело. Оно оказалось удивительно легким и податливым в его мускулистых, сильных руках. Приложив немалое усилие, он, не выпуская ее из объятий, сумел открыть дверь и выйти в основное помещение.       Здесь, в центре комнаты, столпились все остальные, их внимание было приковано к Маркусу. Но теперь, словно по команде, десятки глаз уставились на них — на «сладкую парочку», как мысленно, с горькой иронией, назвал их Минхо. Голова Мэлани безвольно покоилась на его груди, ее руки и ноги расслабленно свисали, пока его руки надежно поддерживали ее под коленями и у спины, ближе к плечам. На лицах ребят застыло ошарашенное выражение. Лишь Ньют осклабился в своей фирменной, издевательской улыбке. Рыжий, будь у него возможность, отпустил бы колкость, но атмосфера была не для шуток.       Минхо, не зная дальнейшего плана, уставился на Томаса, ища ответа или команды в его глазах. Но лидер лишь молча кивнул, и все, не говоря ни слова, двинулись к лестнице, чтобы спуститься вниз.

***

      «Берта» — не самая большая машина, а усадить в нее нужно было целую толпу. Благо, был просторный багажник, куда можно было втиснуть как минимум троих. На водительском месте, естественно, устроился Хорхе, а «штурманом» рядом с ним — Томас. В багажнике разместились Арис и Тереза — за счет своей худобы, — а также Фрай, чья комплекция могла создать проблемы на заднем сиденье, где предстояло разместиться еще шестерым. У окна теснились Каролина и Бренда, на коленях у Ньюта устроилась Британи, а Мэлани, все еще сонная, сидела на Минхо. Ехали они в дискомфорте, давящем и физическом, но все соглашались — это была лишь малая толика тех неудобств, что им довелось испытать. По сравнению с тем самым фургоном, здесь было даже приемлемо. Тесно, но сносно. Как говорится, в тесноте, да не в обиде. — Дальше пойдем пешком, — бросил латинос, с силой захлопывая дверцу «Берты».       Те, кто был в багажнике, выбрались относительно легко, а вот обитатели заднего сиденья буквально вываливались и выползали наружу, затекшие, каждое движение отзывалось в их телах неприятным покалыванием и онемением.       Впереди, в сумраке, зиял вход в тоннель, но проехать в него было невозможно: проезд был наглухо заблокирован грудой брошенных машин. На лобовом стекле одной из них, словно клеймо, красовалась аккуратная дырка от пули.       По сигналу Хорхе все мгновенно попрятались за ближайшие автомобили. Лишь Мэлани, парализованная внезапным страхом, зажмурилась и застыла на месте, не в силах пошевелиться. К счастью, Томас заметил ее опасную позицию. «По ней могут попасть!» — пронеслось в его голове. Он резко дернул девушку за рукав куртки, заставляя ее пригнуться и сесть на землю. Та, придя в себя, инстинктивно вцепилась в его куртку, крепко сжимая ткань в своих пальцах. — Все целы? — крикнул Хорхе, уже роясь в своей сумке в поисках чего-то конкретного. Ответом ему были короткие выкрики ребят: «Да!», «Все пучком!».       Мэлани облегченно выдохнула, ей было важно, чтобы всё были целы, особенно Минхо. Она сама не понимала, как так быстро и безнадежно привязалась к этому парню. Но каждое его прикосновение казалось таким знакомым, таким родным. Один его голос вселял в нее странную надежду, а от его присутствия веяло необъяснимой безопасностью. Даже его колкости и шуточки воспринимались как нечто привычное, будто она слышала их постоянно где-то в другом месте, в другой жизни. «Может, до Лабиринта мы были близки? Нет, не может быть…» — тут же отмела она эту мысль. Если ему вернули память, и он не помнил ее, значит, так и было. Он бы рассказал. Как рассказывал Ньюту о его сестре Лиззи, как делился воспоминаниями с Каролиной о том, как та таскала с кухни медикаменты и курицу, чтобы тренироваться накладывать швы. Но о ней — ни слова. Может, не хотел? Но сейчас это не имело значения. Главное — он был жив. Она могла видеть его, слышать, просто существовать рядом. — По моей команде бегите к «Берте» так быстро, как только сможете! — скомандовал Хорхе.       Все внутренне сгруппировались. Мэлани мельком увидела в его руках брусок взрывчатки, и до нее дошла простая и страшная истина: от того, как быстро она побежит, зависит ее жизнь. — Раз… Два… — начал отсчет Хорхе. В воздухе резко щелкнул затвор автомата. — Не сметь! — прозвучал грубый женский голос, заставивший всех вздрогнуть и поднять головы. На пригорке стояли две фигуры в камуфляже, с ружьями наизготовку. — Поднимайтесь. Все. И без резких движений.       Все медленно поднялись с земли. Мэлани обернулась в сторону ребят, ее взгляд инстинктивно нашел Минхо. Она даже не сразу заметила, как незнакомки одну за другой сняли свои маски. — Арис? — прошептала светловолосая девушка, ее лицо вытянулось от неподдельного шока. — Соня? Харриет? — лицо Ариса озарила широкая, счастливая улыбка. Он сделал шаг вперед и заключил девушек в объятия. — Радуйся, что мы не прострелили твой зад, — усмехнулась блондинка, Соня.       Пока трое бывших обитателей Лабиринта радовались встрече, остальные стояли в полном недоумении. Арис, наконец, отлип от подруг и повернулся к своей группе. — Это Соня, — он указал на светловолосую, — а это Харриет. Я был с ними в Лабиринте. — Затем он снова обратился к девушкам: — Как вы тут оказались? — Когда вы с Рейчел выбрались, послышались взрывы, началась бойня, — пояснила смуглая Харриет. — Нас забрала «Правая Рука». — Она громко свистнула. — Все чисто! Выходите!       С гор спустились десятки людей. Девушки же знаком показали следовать за ними в тоннель.       На этот раз они ехали на двух крепких машинах военного образца, пусть и не новых, но явно ухоженных и исправных. Мэлани оказалась в одной машине с Терезой, Каролиной, Британи, Брендой, Соней, Харриет и их водителем — мужчиной в военной форме по имени Крис. Вторая машина забрала остальных парней. Путь занял не так много времени.       Лагерь, в который они прибыли, не был большим, но производил впечатление организованного поселения с палатками, укреплениями и своим укладом. — Я думал, это армия, — пробурчал Фрайпан, оглядываясь по сторонам. — Была когда-то, — с гордостью в голосе сказала Харриет. — Но сейчас это всё, что от нее осталось. Винс, наш лидер, планировал этот переезд целый год. И все это — для нас. Для нашего счастья. — Она широким жестом обвела лагерь. — Крис, ты не видел Винса? — Он в своем шатре, с доктором Мэри, — не отрываясь от починки генератора, ответил парень.       Наши герои перешептывались, с недоверием поглядывая на обитателей лагеря. Лишь Арис шел расслабленно, без умолку беседуя с Соней.       Когда они приблизились к большому командному шатру, из него вышел немолодой, сурового вида мужчина — Винс. За ним последовала женщина его же лет с коротко стриженными волосами и умными, добрыми глазами — доктор Мэри. — Кто это? — отрывисто спросил Винс, с презрением оглядывая новоприбывших. — Эти ребята имунны, — ответила за всех Соня. — Вы проверили их? — голос Винса был жестким. — Я знаю этого парня, — вступила Харриет, кивнув на Ариса. — Я доверяю ему. — А я — нет, — отрезал Винс. — Томас? — вдруг произнесла доктор Мэри, и на ее лице отразилось удивление и что-то похожее на радость. — Вы знаете меня? — Томас был шокирован. В его груди забрезжила надежда: наконец-то ответы. — Ты знаешь его? — Винс был поражен не меньше. — Он наш информатор. Он давал нам координаты баз ПОРОКа, — объяснила Мэри, тепло улыбаясь Томасу. Ее морщинки у глаз лишь подчеркивали доброту и усталую мудрость. Рот Винса буквально открылся от изумления.       Их диалог был прерван внезапным хрипом. Бренда, до этого стоявшая поодаль, побледнела как полотно и безвольно рухнула на землю. — Что с ней? — проворчал Винс, приседая рядом. Хорхе, подхватив девушку, пытался удержать ее бьющееся в конвульсиях тело. Она что-то шептала, одно и то же, простое и глупое: «Прости…».       Винс резко дернул штанину ее брюк и отпрянул назад, словно его ужалили. —Она шиз! — завопил он, наставляя на девушку пистолет. В тот же миг несколько мужчин оттащили Хорхе от Бренды. — Не надо! — крикнул Томас, заслоняя подругу собой. — Ее укусили недавно, она еще не опасна! — Винс, спокойнее, — властно сказала Мэри и кивнула Томасу в сторону одной из палаток. — Хватай свою подругу и неси туда. Я сделаю, что смогу.       Томас без лишних слов подчинился. — Могу я пройти с вами? — тихо спросила Мэлани, сделав шаг вперед.       Доктор Мэри вопросительно подняла бровь. — Кажись, у меня заражение крови, — пояснила зеленоглазая девушка.       Мэри молча кивнула и жестом велела следовать за собой.       Войдя в палатку, Мэлани окинула взглядом импровизированный лазарет: две койки, несколько стульев, тумбы, заставленные медикаментами, и штативы для капельниц. Бренду уложили на дальнюю койку, а Томас пристроился на стуле рядом. Доктор Мэри, не теряя времени, подошла к нему со шприцом и, протерев его кожу антисептиком, набрала в пробирку темную кровь. Затем она добавила в колбу с кровью какое-то вещество, и жидкость приобрела странный голубой оттенок. С этим шприцом она вернулась к Бренде и сделала инъекцию. Девушка резко, с хрипом вдохнула и замерла, ее тело обмякло. — Она… — начал Томас. — Она спит, — успокоила его Мэри. — Ей нужно набраться сил. — Вы… вы изобрели лекарство? — в голосе Мэлани прозвучала надежда. — Не совсем, — покачала головой доктор, и ее голос стал усталым и печальным. — Это временный эффект. С каждым разом ей будет требоваться все большая и большая доза. Мы лишь отсрочиваем неизбежное. — Она тяжело вздохнула и перевела взгляд на Мэлани. — А теперь расскажи, что тут у тебя?       Воздух в медицинской палатке был густым от запаха антисептика и сушёных трав. Пламя керосиновой лампы отбрасывало пляшущие тени на брезентовые стены, а снаружи доносились приглушённые голоса лагеря. Мэлани, стиснув зубы, медленно, будто раздирая плоть, расстегнула заскорузлую молнию на своей пропитанной пылью и потом куртке и сбросила ее на пустую табуретку. Затем, зажмурившись от предстоящей боли, она начала стягивать с плеча пропитанный кровью и гноем бинт. Ткань прилипла к ране, и, отрывая ее, Мэл глухо вскрикнула, по лицу выступили слёзы.       Доктор Мэри, женщина с усталыми, но добрыми глазами, внимательно осмотрала зияющее воспаленное отверстие, ее лицо оставалось профессионально невозмутимым, но в глубине глаз мелькнула быстрая, как вспышка, тревога. — Да, сепсис, — тихо констатировала она, аккуратно ощупывая пальцами пылающую огнем кожу вокруг раны. Её прикосновения были точными и осторожными. — И развивается стремительно. Тебе невероятно повезло, что ты вовремя попала ко мне. Еще сутки, максимум двое — и никакие антибиотики бы уже не помогли.       Она развернулась к походному столику, заставленным склянками и коробками с медикаментами, её движения были выверены до миллиметра. Ловкими пальцами она вскрыла ампулу с мощным антибиотиком широкого спектра, набрала жидкость в шприц. —Держись, дитя. Будет очень больно, — предупредила она мягким, но твёрдым голосом и ввела иглу прямо в воспалённую мышцу рядом с раной.       Мэл впилась пальцами в край койки, стиснув зубы так, что они чуть не треснули. Острая, жгучая волна боли разлилась по плечу, заставив мир перед глазами поплыть и застилаться слезами. Но почти сразу же, словно по волшебству, за ней пришло долгожданное чувство облегчения, как будто кто-то вытащил из её тела раскалённый докрасна гвоздь, который вонзился туда много дней назад. — Теперь нужно как следует очистить рану и наложить свежую повязку, — сказала Мэри, уже приступая к неприятной процедуре, её движения оставались точными и уверенными, несмотря на адские условия. Она промокнула рану тампоном с антисептиком. — Откуда ты знаешь Томаса? — Мы… — Мэл замялась, следя за действиями доктора, — мы из одного места. Из ПОРОКа.       Мэри на секунду замерла, тампон застыл в её руке. Её взгляд стал пристальным, изучающим, проникающим в самую душу. —Ты одна из тех, кого они вербуют для работы на местах? «Собиратели»?       Мэлани почувствовала, как по её спине пробежали леденящие мурашки. Она лишь молча кивнула, не в силах вымолвить ни слова, сгорбившись и ожидая неминуемого осуждения, отвращения. — Не бойся, дитя, — голос Мэри внезапно смягчился, стал почти материнским. — Я знаю. Я знаю, что вы делаете это не по своей воле. У каждого из вас свои причины, свои сломанные судьбы. Вы — такие же жертвы этой бесчеловечной системы. — Я… я ждала брата… — прошептала Мэл, и снова знакомый горький ком подкатил к горлу, перехватывая дыхание. — Я думала, если я буду там, внутри, я смогу его найти… или он найдёт меня. — Галли, да? — не глядя на неё, сосредоточившись на завязывании последнего узла на чистом, белом бинте, спросила Мэри.       Мэл остолбенела, сердце замерло в груди. —Откуда вы…? — Томас кое-что рассказывал, — тень улыбки тронула губы доктора. — А ещё… я видела его медицинскую карту. И твою. В архивах ПОРОКа, до того как ушла. — Он был очень храбрым мальчиком, — тихо, почти шепотом, сказала Мэри, заканчивая перевязку. — И он безумно тебя любил. Это было видно даже по сухим заметкам их штатного психолога.       Слёзы снова, уже без стыда, потекли по грязным щекам Мэл, но на этот раз они были тихими, почти облегчающими. Это была боль окончательного прощания, но вместе с ней пришло и какое-то странное, горькое умиротворение.       В этот момент полог палатки с шуршанием откинулся, и на пороге, залитый светом костров, появился Минхо. Его взгляд, тёмный и беспокойный, сразу же выхватил из полумрака Мэл. —Всё в порядке? — его голос был хриплым от сдерживаемого волнения. — Теперь — да, — ответила за неё Мэри, собирая инструменты. — Но ей нужен отдых. И покой. Абсолютный. Как минимум, сутки. — Она его получит, — твёрдо, словно давая клятву, пообещал Минхо, пересекая палатку и бережно беря Мэл за руку. Его прикосновение было сильным, тёплым и уверенным, словно якорь в бушующем море.       Выйдя из палатки, они увидели, что лагерь «Правой Руки» живёт своей суровой, но налаженной жизнью. Ребята из Глейда уже успели немного обжиться, раствориться в этом военном быту. Ньют и Британи, пристроившись у большого костра, о чём-то оживлённо беседовали с поседевшим в боях сержантом, делясь своими невероятными историями. Фрайпан и Каролина помогали на импровизированной полевой кухне, споря с поваром о чём-то своём. Арис, Соня и Харриет, сбившись в кучку, о чём-то горячо и серьёзно спорили в стороне. Даже Тереза, сидя на ящике у входа в палатку, где оставался Томас, казалась менее напряжённой, её плечи были расслаблены.       Хорхе, прислонившись к колесу громадного грузовика, курил самокрутку и смотрел в ночное небо, усеянное бриллиантами звёзд. На его лице застыла привычная маска отрешённости, но в глазах, прищуренных от дыма, читалась нескончаемая, копившаяся годами усталость.       Минхо молча отвел Мэл в сторону, подальше от посторонних глаз и ушей, к небольшому каменному уступу, с которого открывался завораживающий вид на долину, погружённую в бархатную, почти осязаемую тьму. — Ну что, дуреха, живая? — спросил он, его тон был нарочито грубоватым, но в тёмных глазах светилась неподдельная, искренняя забота. — Пока да, — слабо улыбнулась она, чувствуя, как дрожь в коленях понемногу отступает. — И слава богу, а то кто бы меня тогда слушался? — он коротко ухмыльнулся и уселся рядом на холодный камень, протягивая ей найденную бог знает где помятую банку тушёнки с надписью «Армия США». — Жри. Доктор велела силы восстанавливать. Выглядишь, как мокрый цыплёнка.       Они ели молча, плечом к плечу, слушая убаюкивающие ночные звуки лагеря — приглушённый смех, лай собак, треск дров в кострах и далёкий, тоскливый вой ветра в горах. Было странно и непривычно спокойно. Не нужно было бежать, оглядываясь через плечо, не нужно было прятаться, затаив дыхание. По крайней мере, в этот миг. — Ты же обещал рассказать, — тихо, чтобы не спугнуть эту хрупкую идиллию, напомнила Мэл, когда банка опустела. — Про сны. Про то, почему ты так злился на меня тогда.       Минхо тяжело вздохнул, отложил пустую банку и провёл рукой по лицу, словно пытаясь стереть с него усталость. —На самом деле… я не злился, — спокойно, без злобы, начал он, глядя куда-то в темноту. — Воспоминания… они возвращались не как сны или отрывки из фильма. Я словно заново переживал всё, каждый миг, каждую эмоцию. Мы там… — он замолчал, замялся, подбирая слова, — были очень близки. В последнем воспоминании… я уходил на Стерку. Ты плакала. Много. А я… я утешал тебя, и меня самого пробило на все эти чувства. Я даже в шутку злился на тебя тогда, за то, что ты заставила меня это почувствовать. И мы обещали друг другу, что всё вспомним.       Он замолчал, сжимая кулаки так, что костяшки побелели. Он волновался, это было видно. —И когда память наконец вернулась… ты была рядом. Ты дышала, ты смотрела на меня. Но ты не помнила ничего. Абсолютно. Ты смотрела на меня, как на чужого, как на пустое место. И я… я не мог этого вынести. Мне было в тысячу раз проще злиться на тебя, ненавидеть тебя за то, что ты забыла наши общие воспоминания, чем признаться себе, как мне больно.       Мэлани слушала, затаив дыхание, и её сердце сжималось от острой боли — но не своей, а его, его потерянности и отчаяния. Она медленно, осторожно положила свою ладонь поверх его сжатого в бессильной ярости кулака. — Прости… прости, что не помню нашей дружбы, — последнее слово её резануло в самое сердце, как лезвие, что он сказал неправду, прикрывшись им. — Я… я хотела бы помнить.       Девушка чувствовала, что парень скрывал часть правды, но не предала этому значения.       Он посмотрел на неё, и что-то в его взгляде дрогнуло, изменилось. Напряжение, с которым он жил все эти недели, ушло, уступив место чему-то тёплому, беззащитному и глубокому. Он медленно, будто боясь спугнуть хрупкую птицу, повернул свою руку и переплел свои шершавые, сильные пальцы с её тонкими, холодными пальцами. — Знаешь, а я кое-что ещё вспомнил, — тихо сказал он, и в его голосе впервые зазвучала лёгкость. — Что? — прошептала она. — Что ты всегда была самой упрямой и самой отчаянно смелой девчонкой, которую я когда-либо знал. Никто не мог тебя переспорить. — А сейчас я тоже такая? — в её глазах плеснулся озорной огонёк. — А сейчас, — он фыркнул, — ты вся перепачканная, смертельно уставшая и пахнешь как беглый зомби после марафона.       Она рассмеялась, и этот смех, чистый и звонкий, был похож на звук колокольчика, разбивающего ночную тишину. — Ты тоже не фонтан, — парировала она, тыча пальцем в его запачканную кровью и сажей куртку. — Зато я дьявольски сексуален, — парировал он, гордо вскинув подбородок, и они оба снова рассмеялись. — И ещё кое-что…., — начал он, и его голос снова стал серьёзным, в нём зазвучала какая-то тайна. — Ты мне очень…       Он хотел продолжить, высказать наконец то, что копилось так долго, но не тут-то было.       Из-за тёмных гребней гор, разрезая ночь, внезапно показался знакомый, наводящий ужас силуэт. «Берг». И почти сразу же первые снаряды с оглушительным рёвом начали обстреливать беззащитный лагерь.       Смех замер на её губах, утонув в оглушительном, пронзительном реве сирен и первом грохочущем залпе орудий «Берга». Лагерь, секунду назад бывший тихим островком спокойствия, взорвался огненным хаосом. — К оружию! Занимайте оборонительные позиции! — проревел чей-то сорванный голос, тут же заглушённый воем новых падающих снарядов.       Первая очередь из крупнокалиберного пулемёта прошила землю в двадцати метрах от них, взметая в ночь грязные фонтанчики земли и камней. Минхо, не раздумывая и ни на секунду не сомневаясь, резко рванул Мэл с уступа на землю, всем своим телом накрыв её, защищая от осколков и смерти. Грохот разрывов был абсолютно оглушительным. В ушах стоял оглушительный звон, в нос ударил едкий, тошнопахнущий запах гари, расплавленного метала и пороха. — В укрытие! Быстро! — крикнул он ей прямо в ухо, его голос был едва слышен сквозь какофонию боя. Его рука, только что нежно державшая её пальцы, теперь сжимала её запястье стальной, спасающей жизнь хваткой.       Он потянул её за собой, и они, пригнувшись почти к земле, бросились бежать между полыхающими палатками. Мимо них, как тени, пронеслись мелькающие фигуры солдат «Правой Руки», пытающихся организовать оборону. Ньют и Фрайпан, прижавшись к горячей броне подбитого грузовика, отстреливались из захваченных винтовок, их лица были искажены гримасами ярости и концентрации. Британи и Каролина, не обращая внимания на свист пуль, волокли за собой раненого бойца, пытаясь добраться до относительно безопасного медпункта. В глазах Мэл мелькнуло алое, расползающееся пятно на свежем бинте у неё на плече — рана дала о себе знать резкой, дергающей болью.       «Точь-в-точь как в Лабиринте», — пронеслось в её голове. Тот же животный, первобытный ужас, то же адреналиновое опьянение, та же неумолимая необходимость бежать, выживать, цепляться за жизнь. Только теперь вокруг не было каменных стен, была бескрайняя, открытая и оттого ещё более враждебная ночь, с которой на них сыпался без разбора смертоносный огонь.       Минхо силой втянул её за угол полуразрушенного укрепленного склада, где уже укрылись Хорхе и Арис. Лицо Хорхе было мрачным и сосредоточенным, он с яростью в глазах перезаряжал свой автомат, бросая на Минхо тяжёлый взгляд. — Проклятые твари! Выследили, гады! — прокричал Арис, на долю секунды выглянув из-за угла и тут же отскакивая назад, спасаясь от очередной пули, прошившей стену в сантиметре от его головы. — Или кто-то предал, — мрачно, сквозь зубы, бросил Хорхе, с силой плюнув под закопчённые сапоги. Его цепкий взгляд скользнул по Мэл, заметил её смертельную бледность и пересохшие, потрескавшиеся губы. — Как она? Сможет двигаться? — Живая, — коротко, по-деловому, отрезал Минхо. — Но драться не может. В ней и так едва душа держится. — Никто не спрашивает, можешь ты или нет, когда приходят эти Жнецы, — проворчал Хорхе, но в его скрипучем тоне не было злобы, лишь горькая констатация страшного факта.       Внезапно нарастающий гул «Берга» сменился пронзительным, режущим нервы визгом тормозов. Огромный корабль, словно доисторическая хищная птица, завис прямо над центром лагеря, его исполинская тень поглотила их, накрыв мраком и безысходностью. Бортовая дверь с шипением отъехала, и оттуда, словно из разворошённого гиганского улья, посыпались на тросах десятки силуэтов в сером камуфляже и с оружием наготове. Солдаты ПОРОКа. Вышколенные, безжалостные. — Десант! — закричал кто-то, и в его голосе слышалось отчаяние. — Они идут на высадку! Готовьтесь!       Мэлани почувствовала, как ноги стали ватными и подкашиваются. Не от боли в ране, а от леденящего душу, знакомого до тошноты ужаса. Эти безликие шлемы, эта форма… Это были те, от кого они бежали все эти недели. Те, кто забрал её брата. Те, кто превратил её жизнь в бесконечный кошмар.       Их хрупкое убежище, их мирок, где они могли перевести дух, превращался на глазах в ту самую Ловушку, из которой они когда-то чудом выбрались. Только теперь стеной вокруг них было живое, двигающееся кольцо вражеских солдат и смертоносный корабль-крепость в небе.       Минхо разжал пальцы и отпустил её руку, поднимая с земли пистолет, который, видимо, обронил в панике кто-то из бойцов. Его лицо вмиг стало каменным, непроницаемым, взгляд — острым и холодным, как отточенное лезвие ножа. В его глазах она снова увидела того самого лидера, того Бегуна, что когда-то вывел их всех из каменного Лабиринта. — Арис, Хорхе, прикроете правый фланг! Не дайте им нас окружить! — скомандовал он, и его голос, низкий и властный, резал грохот, не оставляя места для возражений. — Нужно пробиваться к Томасу и Терезе! Они главная цель! Их прикрывают!       Ещё никто не знал, что Тереза уже предала их, сдав ПОРОКу.       Потом он повернулся к Мэл. Его взгляд был уже иным — в нём читалась нежность, но и безжалостная, стальная твердость. —Ты идешь с нами. Прятаться здесь — верная смерть. Держись рядом со мной, сзади, и ни в коем случае не отставай. Поняла меня?       Она молча кивнула, сглотнув подкативший к горлу колючий ком страха. Сам страх никуда не делся, он сжимал её внутренности холодными пальцами, но теперь его затмила ясная, холодная, как лезвие бритвы, цель. Выжить. Защитить своих. Не сдаваться.       Минхо на мгновение выглянул из-за укрытия, молниеносно оценил обстановку и рванул вперед, в самую гущу огня. —Бежим! Все за мной!       И они побежали. Снова. Сквозь удушливый дым, ослепляющий огонь и оглушительные крики. Сквозь новый лабиринт — на этот раз из горящих палаток и искорёженных грузовиков, который с каждой секундой сужался, неумолимо сжимаемый стальными клещами наступающего ПОРОКа. И впереди, как всегда, освещая путь, был он. Её якорь. Её Бегущий. Её Минхо.       Они выскочили из-за угла горящей палатки, пригнувшись почти к самой земле. План, который родился в голове у Мэл, был отчаянным и безумным, но это был их единственный шанс хоть как-то переломить ход боя. — Вон к тому вагончику, командному центру! — крикнул Минхо, резким движением головы указывая направление. — Я буду прикрывать тебя сзади!       Они рванули вперед, перебегая от одного укрытия к другому, используя каждую воронку, каждый обломок. Пули свистели вокруг, с воем впиваясь в металл контейнеров и вздымая землю у самых их ног. Мэл, стиснув зубы и игнорируя пронзительную боль в плече, из последних сил пыталась не отставать. И вдруг, из-за груды горящих обломков, как из-под земли, выросли трое солдат ПОРОКа. Их движения были выверенными и слаженными, будто они ждали именно здесь, в этом месте.       Минхо, не целясь, тут же открыл ответный огонь, заставляя их ненадолго залечь. —Беги, Мэл! К вагончику! Прямо сейчас! — закричал он ей, пятясь и продолжая отстреливаться, чтобы отвлечь на себя внимание.       Но Мэл не успела сделать и пары шагов. Солдаты действовали с пугающей, отлаженной эффективностью. Двое продолжали интенсивный огневой контакт с Минхо, отсекая его от Мэл, а третий, используя дым и общую неразбериху, резко сменил позицию, зайдя с другого фланга.       Минхо, сосредоточенный на перестрелке, не заметил смертельной угрозы сбоку. Мощный удар прикладом автомата по голове оглушил его. Он пошатнулся, пытаясь поднять пистолет и развернуться, но его руки были с силой скручены за спину. Он попытался вырваться, рванулся всем телом, но второй солдат, не церемонясь, ударил его электрошокером прямо в спину. Тело Минхо выгнулось в немой судороге и обмяк, повиснув на руках солдат. Лишь слабое, хриплое клокотание вырвалось из его пересохших губ. — НЕТ! — закричала Мэл, инстинктивно пытаясь броситься к нему, но её остановила не только резкая, обжигающая боль в плече, но и леденящий душу, парализующий ужас, сковавший всё её тело.       Она с ужасом наблюдала, как солдаты быстрыми, до автоматизма отточенными движениями надели на него наручники, и, грубо подхватив под мышки, потащили прочь, к месту, где на землю должен был приземлиться десантный модуль «Берга». Они не убивали его. Они его целенаправленно забирали. Хладнокровно и безжалостно.       И в этот миг до неё с ужасающей ясностью дошло: они не хотят их убивать. Они хотят отловить. Всех.

***

      Час спустя они стояли в ровной, покорной шеренге, окружённые со всех сторон вооружёнными до зубов солдатами. Воздух был пропитан гарью, страхом и безысходностью. Человек в чёрной маске с безжизненными глазами монотонно, как автомат, проверял каждого, заглядывая в поднятые лица. — А-7, — бубнил он, подходя к следующему пленнику. — А-5, — отчётливо произнёс он, делая шаг дальше. Он остановился перед Мэл, его взгляд задержался на ней. — А у неё… нет метки? — он повернулся к Дженсону.       Тот, стоявший поодаль, язвительно улыбнулся, его маленькие глазки-бусинки блеснули. —Это наша любимая Мэлани. Особый случай.       Он нервно, порывисто прошелся вдоль построенного ряда с «субъектами», его взгляд выискивал кого-то особенного, самого ценного. —Где Томас? — громко, с раздражением в голосе, спросил он, уставившись на группу А, которая гордо смотрела перед собой. — Я здесь, — раздался спокойный, но твёрдый голос парня. Он вышел из тени разрушенного ангара, выходя в свет прожекторов «Берга».       Один из военных тут же подскочил к нему. Несмотря на то, что Томас не оказывал никакого сопротивления, солдат грубо схватил его за шиворот и с силой приволок к остальным пленникам, толкнув в спину. — Томас, — с притворной, слащавой улыбкой протянул Дженсон, когда парня подтолкнули к нему почти вплотную. И тут же, резким, отточенным движением, ударил коленом юношу под дых.       Томас с стоном сложился пополам, захватывая воздух ртом. — Гребанный ушлепок! — рявкнул Минхо, рванувшись вперёд, но солдаты тут же жёстко одернули его, приставив стволы к голове. — К остальным его, — сквозь стиснутые зубы, с ненавистью, процедил Дженсон.       Солдат грубо дёрнул Томаса за куртку, с силой опустив на колени рядом с Минхо, и брюнета тут же «идентифицировал» тот же мужик с холодными, как у покойника, пальцами. — Хорошо, — Дженсон с удовлетворением подошёл к своему помощнику. — Сообщите ей, что основная часть работы выполнена. — Томас, — шикнул Минхо, когда парня опустили рядом, — почему, чёрт возьми, ты не сбежал, когда был шанс? — Я устал, Минхо, — выдохнул Том, всё ещё не может полностью распрямиться. — Устал от бега. От вечной погони. — Кланкорожий идиот, — ерничал Минхо, но в его голосе не было злобы, лишь горькое понимание и усталость. — Ну да, ладно… вместе висеть на этих трубках, наверное, веселее, — он с горькой иронией потупил взгляд.       Вот наконец «Берг», с оглушительным рёвом, опустился на землю, поднимая к небу огромные клубы едкой пыли. Спустился трап, и вышла она — белобрысая, с холодными, как лёд, глазами, Ава Пейдж. Её взгляд скользнул по пленникам, как по скоту. — Всех нашли? — вторым тоном, без особого интереса, поинтересовалась она у Дженсона. — Нет, — тот покачал головой, — но этого «улова» более чем достаточно для следующей фазы, — сделал он вывод, жестом указывая на шеренгу.       И тут же, будто из ниоткуда, возле полуразрушенных палаток появилась Тереза. Она стояла отдельно ото всех, её поза была спокойной, а лицо — безмятежным. — Идём, дорогая, — добродушно, почти по-матерински, сказала Ава Пейдж, протягивая руку. — Я так рада, что ты не пострадала в этой… неразберихе. — Тереза? — с глухим разочарованием и болью в голосе прошептала Британи, не веря своим глазам. — Какого чёрта? — возмущённо прошипел азиат, пытаясь сделать шаг вперёд, но его тут же остановили стволы. — Тереза всегда была смышленее вас всех, — парировал Дженсон, с самодовольным видом наблюдая, как Тереза, не оборачиваясь, поднимается по трапу на «Берг». — Она просто приняла единственно верное решение. Рациональное.       Дженсон с самодовольной, широкой ухмылкой наблюдал, как Тереза, не оборачиваясь и не глядя на бывших друзей, проследовала в чрево «Берга». Горечь от её предательства жгла сильнее дыма и гари, заполнявших лёгкие. — А теперь, — Крысун медленно повернулся к оставшимся пленникам, его голос стал сладким, сиропным и оттого ещё более ядовитым, — настало время для небольшого… наглядного урока. Урока на тему верности и послушания.       Солдаты грубо, с применением силы, подняли на ноги Минхо и Томаса. Ава Пейдж, стоя на трапе, холодно, без тени эмоций, наблюдала за происходящим, её тонкие губы были плотно сжаты. Она молча кивнула Дженсону, давая добро. — Покажите всем остальным, что происходит с теми, кто осмеливается противостоять ПОРОКу. С теми, кто считает себя умнее системы.       Из берга выкатили две массивные металлические стойки с наручниками. Минхо и Томаса, несмотря на отчаянное, яростное сопротивление азиата и молчаливое, но не менее яростное сопротивление Томаса, с силой притащили к ним и приковали. — Нет! Остановитесь! — отчаянно крикнула Британи, но стоящий рядом солдат грубо, почти с ненавистью, оттолкнул её прикладом, заставив прикусить язык.       Мэл застыла на месте, чувствуя, как её сердце бешено, как молоток, колотится в груди, готовое вырваться наружу. Она видела, как Минхо, всё ещё слабый от удара током, из последних сил пытался вырваться, его глаза пылали чистейшей, нескрываемой яростью. Томас же, напротив, смотрел прямо перед собой, его взгляд был пустым и отрешённым, будто он смирился или просто ушёл глубоко в себя.       Дженсон неспешно, наслаждаясь моментом, прошёлся перед ними, помахивая в руке электрошокером, как дирижёрской палочкой. — Вы что, правда думали, что сбежали? Что вы свободны? — он язвительно, громко рассмеялся, и его смех резал слух. — Ваш побег был всего лишь частью плана. Гораздо более масштабного и грандиозного, чем ваши примитивные мозги могут себе представить.       Он резким, отрывистым движением ткнул шокером в бок Томасу. Тело юноши выгнулось в немой, ужасающей судороге, сдавленный, хриплый стон вырвался из его пересохших губ. По рядам пленников прошел гневный, негодующий ропот. — Довольно! Хватит! — крикнул Ньют, пытаясь броситься вперёд, но его тут же схватили и скрутили двое солдат. — О, нет, мой юный друг, — прошипел Дженсон, приближая к нему своё лицо. — Это только самое начало. Прелюдия.       Он подошел вплотную к Минхо. Тот, тяжело и прерывисто дыша, с трудом поднял на него взгляд, полный такой лютой ненависти, что, казалось, она могла бы испепелить. — Ты… ты ничего не добьёшься этим… — с трудом выговорил Минхо. — Напротив, — мягко, почти ласково, сказал Дженсон. — Я добьюсь очень многого. Я сломлю тебя. Я сотру в порошок твою дерзость. И они все, — он широко взмахнул рукой, указывая на остальных, — станут свидетелями того, как их бесстрашный лидер, их Бегущий, превращается в жалкое, бьющееся в конвульсиях животное.       Он с силой, с размаху, ударил Минхо шокером прямо в грудь. Минхо закричал — это был нечеловеческий, хриплый, раздирающий душу крик, от которого у Мэл похолодела кровь и содрогнулось всё внутри. Его тело затряслось в неконтролируемых, ужасающих конвульсиях, удерживаемое на ногах только стальными наручниками, впивающимися в запястья.       Мэл не выдержала. Она рванулась вперёд, не думая о последствиях, не чувствуя больше ни боли в плече, ни страха. — Прекратите! Остановите его! Немедленно! — закричала она, и в её голосе звенели слёзы и ярость.       Дженсон медленно, с театральным видом, повернулся к ней, его глаза блестели от неподдельного удовольствия и садистского восторга. —Ах, наша любимая Мэлани оправдывает свою репутацию. Тоже хочешь присоединиться к веселью? Получить свою порцию?       Но не тут-то было. В этот самый момент с оглушительным, звериным рёвом из-за горящих обломков штабной палатки выскочил разукомплектованный, видавший многое армейский грузовик. В его лобовом стекле, искажённые яростью и непоколебимой решимостью, виднелись лица Бренды и Хорхе. Хорхе, вцепившись в руль так, что его костяшки побелели, направил многотонную махину прямо в эпицентр событий, в самую гущу солдат ПОРОКа. — Эй, ублюдки, расходись! — проревел он в открытое окно, но это предупреждение было адресовано в большей степени своим, чтобы те успели отпрыгнуть.       Грузовик, словно разъяренный до красных глаз бык, с треском и скрежетом протаранил группу солдат, окружавших Ньюта и Британи, отшвырнув их, как кегли, в разные стороны. Металл корёжился и скрежетал, слышны были оглушительные крики и глухие, кошмарные удары. Транспортное средство, не сбавляя бешеной скорости, промчалось дальше, снося на своём пути уцелевшие палатки и инженные заграждения, сея панику и неразбериху в до этого идеальных рядах ПОРОКа.       Это был тот самый миг замешательства, та самая чудесная, вымоленная у судьбы возможность, которую все так ждали. —Бежим! Бежим сейчас же! — крикнул кто-то из пленников, и это был сигнал.       Все, кто ещё мог двигаться, кинулись в рассыпную, используя созданный хаос. Арис, воспользовавшись секундной растерянностью охранника, выхватил у него оружие и тут же открыл шквальный огонь, прикрывая отступление товарищей. Ньют и Фрайпан, освободившись, подхватили под руки Британи и Каролину, и вся группа ринулась в пробитую грузовиком брешь, к относительной свободе.       Все, кроме Минхо.       Он был слишком слаб. Конвульсии от электрошокера вытянули из него все остатки сил. Ноги стали ватными и отказывались слушаться, тело не повиновалось. Он сделал один неуверенный, шаткий шаг, пытаясь уйти, но споткнулся о камень и чуть не рухнул на землю.       Этого мгновения слабости хватило Дженсону. Пока его солдаты пытались восстановить порядок и отстреливаться от внезапно активизировавшихся пленников, Крысун действовал с холодной, молниеносной скоростью. Он рванулся к Минхо, схватил его за волосы и резко, с силой дёрнул назад, одновременно приставив дуло пистолета к его виску. — Стоять! Ни с места! — его голос, полный бешенства, прорезал грохот боя. — Или я размажу его мозги по этой земле, как варенье!       Мэл, которая уже сделала несколько шагов к отступлению вместе с другими, замерла как вкопанная, будто её ноги вросли в землю. Она обернулась и увидела бледное, искажённое болью и унижением лицо Минхо и торжествующую, злобную гримасу Дженсона. Её сердце упало и разбилось осколками где-то глубоко внутри. — Беги, Мэл! Просто беги! — прохрипел Минхо, тщетно пытаясь вырваться из железной хватки.       Но она не могла. Она физически не могла снова оставить его одного в лапах этого монстра.       В это время грузовик, совершив разрушительный круг по периметру, резко затормозил неподалеку, развернувшись к ним боком. Бренда, высунувшись из окна кабины, отчаянно махала ей рукой, её лицо было искажено ужасом и нетерпением: — Мэл! Давай! Быстрее! Прыгай!       Но Мэл не двигалась с места, будто её приковали невидимые цепи. Она смотрела на Дженсона, затем на Минхо. Она видела, как к ним уже бегут на подмогу другие солдаты, восстанавливая контроль и сжимая стальное кольцо окружения.       Дженсон ухмыльнулся, хорошо понимая её внутреннюю борьбу и колебание. — Правильный выбор, девочка. Умный. Сдавайся, и он, по крайней мере, пока ещё жив. Делай шаг или он умрёт у тебя на глазах.       Хорхе, видя, что происходит, выскочил из кабины грузовика с автоматом наперевес, но ситуация была смертельно рискованной. Любой неверный выстрел, любое резкое движение — и пуля Дженсона могла бы навсегда оборвать жизнь Минхо.       Мэл медленно, будто её руки были налиты свинцом, подняла их вверх. Её взгляд встретился с взглядом Минхо. В его тёмных, полных боли глазах она прочла не только ярость и отчаяние, но и… безмолвную мольбу. Мольбу не делать этого. Не жертвовать собой.       Но выбора, по-настоящему, не было. Снова, как и тогда, его не было.       Солдаты ПОРОКа, окончательно оправившись от неожиданной атаки, уже плотным кольцом окружали их, снова сжимая стальную хватку. Грузовик с Брендой и Хорхе, попав под шквальный, прицельный огонь, был вынужден сдать назад и отступать, увозя с собой в ночь тех, кого успел спасти. Рёв его двигателя постепенно затихал вдали.       Ава Пейдж, всё это время холодно наблюдающая с трапа, вдруг заметила, что потери их солдат стали критическими, а ситуация вышла из-под контроля. Выбора не оставалось: либо они забирают на борт тех, кто уже под их контролем, либо они рискуют попасть в ловушку сами и потерять всё. — Отставить! — чётко, холодно, будто отрезала она, её голос прозвучал как кнут. — Грузим тех, что уже у нас в руках, и немедленно уходим! Курс на базу!       Солдаты, услышав приказ, начали грубо заталкивать Минхо, Соню и ещё нескольких пленников в открытый грузовой отсек «Берга». Двери с грохотом захлопнулись, погрузив их в полумрак. Корабль с оглушительным рёвом двигателей начал свой подъём, увозя их из горящего лагеря, из прошлой жизни, в неизвестное, страшное будущее.