black&white

20/12/2011 [Лин Фиэрусс] Горечь дешёвого растворимого кофе расползлась кислотой по корню языка. Одного запаха Фиэрусс хватило, чтобы понять, — ей довелось отведать не то что пакетик жалкого три в одном, но настоявшийся кофейный жмых. Желудок болезненно сжался, и всё-таки женщина упрямо сделала ещё один глоток: выбирать не приходилось — ей некогда было искать места с приличным кофе, а организм нуждался хоть в каком-то горючем. Мелкая кофейня, в которую она заглянула погреться, больше напоминала не до конца переоборудованное складское помещение, но здесь работало отопление, а сквозь стеклянную дверь открывался необходимый ей вид. Исследовательница заняла самый дальний от прилавка, громоздкий столик из тяжёлого металла с полуоблезшей краской, возле которого стоял одинокий, такой же потрёпанный жизнью стул. Она нервничала и из-за этого оказалась на месте почти на час раньше, успев отморозить себе все конечности. Широкие улицы Чикаго, с приземистыми двух-, трёхэтажными домиками давали раздолье ледяному декабрьскому ветру, и он тащил сюда пробирающую до костей стынь с озера Мичиган. От холода не спасало даже солнце, высвечивающее припорошенные снегом газоны. Улицы пустовали, за исключением редко проезжающих машин, на стоянке сразу через дорогу от забегаловки не наблюдалось никакого движения. Глаза Лин, в который раз скользнувшие по припаркованным автомобилям, перескочили на мигающие огоньки рождественской гирлянды, обрамляющей вход. Некоторые лампочки перегорели, образуя тёмные прогалы, и это раздражало. Сделав глубокий вдох, женщина прислонилась спиной к жёсткой спинке и посмотрела на столешницу. Перед ней лежал батончик мюсли, и мысленно Фиэрусс убеждала себя его съесть, но волнение усиливало подкатывающую к горлу тошноту. Здравый смысл напоминал, что с последнего приёма пищи миновало семь часов, да и съела она пару тонких сэндвичей с ветчиной и сыром, а тело намекало, что всё, что попадёт внутрь, надолго там не задержится. Однако вокруг головы уже стягивался давящий обруч, и Лин переступила через своё сопротивление — ситуация требовала соображать быстро. Разорвав упаковку, она откусила уголок, тщательно пережёвывая карамелизированные хлопья. Желудок снова скрутило, рот наполнился солоноватой слюной, но Фиэрусс запила всё это кофе и опять повернулась к безжизненной парковке. Беспокойство сковывало плечи и оседало морозом в лёгких: исследовательница ждала этой встречи три с лишним месяца — следующий шанс, если и выпадет, то не раньше, чем поздней весной. Поэтому женщина надеялась, что обстоятельства сложатся в её пользу. «Амбрелла» никак не ограничивала её перемещений, но длительная задержка могла привлечь внимание Биркина. Случай с капитаном и так прибавил ей нежелательного взаимодействия с руководителем лабораторий — он уже трижды вносил правки в инструкции, которые она составила, особенно в то, что касалось общения с представителями местного правительства и прессой. Лин не знала, правда ли Айронс планировал передать что-то ценное журналистам, но Биркин явно решил скинуть этот вопрос на Вескера. Раньше учёный давил на шефа полиции, но смекнул, что давать указания капитану будет гораздо эффективнее. Фиэрусс невольно перевела взгляд на чёрное стекло телефона. Они так и не пересеклись после столкновения в канализации — только обменялись номерами, и единственным сообщением в их скудной переписке висел его домашний адрес. Женщина уже составила примерный список третьего пакета документов: приказы о направлении средств на финансирование сторонних проектов и о выделении крупных сумм внешним стейкхолдерам «Амбреллы». Первые подтверждали наличие высокобюджетных программ, которые проводились под расплывчатыми формулировками в финансовой отчётности корпорации. Вторые устанавливали прямую связь с конкретными лицами в государственных структурах, в том числе Конгрессе США, с представителями ООН, включая ВОЗ, а также с целым перечнем имён деятелей Всемирного фармацевтического консорциума. Оставалось вернуться в Раккун-Сити, выбрать время для печати и наконец добраться до капитана. Эти сведения не относились к особо чувствительной информации, и достать их было легко. А вот данные экспериментов и всего, что с ними связано, наверняка как-то защищались программами на внутренних серверах лабораторного комплекса. И на изучение всех этих тонкостей требовалось то, чего исследовательнице категорически не хватало, — время. Она не исключала использование архивной документации, но та уступала в ценности современным отчётам. Слева раздалось натужное кряхтение видавшей виды кофемашины — за неимением других посетителей бариста решил сделать порцию кофейной отравы себе. Проследив за его сонными манипуляцими, Фиэрусс отщипнула ещё один кусочек мюсли. Вряд ли её будут о чём-то расспрашивать, но если что, она всегда может сказать, что задержалась, чтобы прогуляться по кампусу Университета Чикаго. Справедливости ради, она бы с куда большим удовольствием побродила по знакомым, аккуратно выложенным дорожкам, созерцая кирпично-красный и бежевый камень вековых стен с узкими разрезами окон альма матер. Однако вместо этого не сводила глаз с угловатого серого здания частной начальной школы. В первый раз Лин приезжала сюда в начале сентября, не зная, чего ожидать, но тогда её не снедала такая тревога, как сейчас. Женщина включила экран телефона и скосила на него взгляд — до конца учебного дня оставалось пятнадцать минут. [сентябрь 2011] Лин проводила в узкой комнате подземного архива, заполненного пылью и слепящим белым светом, ровно столько часов, сколько оправдало бы исследование, но этого недоставало. За месяцы систематического листания отчётов, сводок, исследовательских заметок и писем Фиэрусс узнала очень многое о том, как продвигалось расширение теневого бизнеса «Амбреллы», и почти ничего о тех, кто всё ещё оставался в живых и мог ответить на её вопросы. Система безопасности корпорации выполняла задачи на высшем уровне как внешне, так и внутренне: Спенсер позволял видеть только то, что имело отношение непосредственно к текущим исследованиям, и не давал ступить и шагу в сторону. Биркин также приложил руку к изъятию из общего доступа многих документов, ведущих к первоначальным разработкам Маркуса, но он не мог похвастаться расчётливой скрупулёзностью генерального директора. Поэтому, несмотря на существенные прогалы, Лин удалось восполнить фрагменты изысканий старого учёного, погибшего задолго до её появления в «Амбрелле». Это отчасти помогло в работе с «Охотниками», но в большей степени подтвердило опасения женщины насчёт истинных причин создания корпорации. Спенсер, будучи главой чисто номинально, держался на расстоянии от своего детища, передав власть в фармацевтике совету директоров, а в разработке БОО — кругу руководителей направлений, в который Фиэрусс посчастливилось попасть. Да, он регулярно справлялся о текущих проектах, лично изучал предоставляемые документы и даже, несмотря на почтенный возраст, раз или два в год выезжал на конференции, однако это напоминало скорее надзирателя в высокой башне, издалека обводящего взором свои владения. За пару лет поверхностного взаимодействия женщина утвердилась во мнении, что Спенсера интересует вовсе не биооружие и его успешная реализация, но то, что за ним стоит. А именно — возможности вирусных агентов и паразитов, результатами исследований которых и стали смертоносные продукты «Амбреллы». Лин не любила отшелушивать психологические слои людей, потому что у неё хватало дел, но Спенсер и его мотивы не давали ей покоя. В большей степени оттого, что директор потворствовал капризам Биркина относительно g-вируса — центрального объекта работы основной раккунской лаборатории. Даже имея удовольствие тесно сотрудничать с Уильямом и Аннет, Фиэрусс знала лишь жалкие крохи о том, над чем её руководитель корпел уже одиннадцатый год. Она не испытывала любопытства или зависти к чужим достижениям, но достаточно узнав Биркина за семь лет бок о бок, женщина не доверяла ни ему, ни его увещеваниям о следующей ступени эволюции биооружия. То, что Спенсер, позволял ему держать всё в секрете от ключевых фигур «Амбреллы», казалось нехарактерным для столь хладнокровного и расчётливого персонажа. Биркин видел в этом особое отношение директора, подпитывавшее его тщеславие, но Лин, к которой Спенсер также проявлял симпатию, не обманывалась благосклонностью старого аристократа. Человека, построившего компанию буквально на бесчисленных смертях, она воспринимала как опытного гроссмейстера, прекрасно осознающего, какими возможностями он располагает, и не гнушающегося никакими методами. У таких людей не бывает любимчиков — все фигуры рано или поздно идут в ход. Фиэрусс старалась не мозолить ему иной раз глаза, но желала докопаться до сути. Спенсер обладал слишком искушённым умом. За прибыльным созданием орудий убийств крылось что-то ещё, подстёгивающее женщину протирать штаны в архиве в свободное время. Она не делала больших ставок на пожелтевшие от старости бумажки, потому что воды утекло много, и тем не менее спустя месяцы составила список из четырёх человек. Десятки иных имён, мелькавших на страницах, терялись в общем ворохе и путались друг с другом, что говорило либо о гибели, либо о недостаточном уровне вовлечения. Первые двое привлекли её внимание на второй месяц поисков: Томас Уайтфорд и Филип Коутс работали в британском отделении «Амбреллы» ещё на Эдварда Эшфорда, а позже и на его сына, в направлении генетического совершенствования и оптимизации. Это перекликалось с «Охотниками», поэтому Фиэрусс без опасений прошерстила и оцифрованные документы по этой теме. Обе фамилии всплывали то тут, то там. Питер Шеффилд попался ей на глаза в апреле: он фигурировал в рядах бенефициаров корпорации в середине семидесятых и участвовал в сходках аристократической интеллигенции вместе со Спенсером. Его же подпись стояла на нескольких крупных грантах на изучение факторов наследственности и возможностей их калибровки. Вообще, в ранней документации часто встречались формулировки о принудительной селекции, о модификациях штаммов для приспособления к разным условиям. Первые вирусные агенты действительно отличались низкой выживаемостью, но Лин нашла подобные упоминания и до «Прародителя», и это не предвещало ничего хорошего. Идея искусственного отбора нигде конкретно не обозначалась, но исследовательница видела её красной линией между строк. В июне, за неделю до поездки в Чикаго, она напала на ещё одно имя — Леонард Марш не просто имел отношение к начальным исследованиям, но, судя по отрывочным записям, работал под Маркусом в Африке — как раз тогда, когда «Амбрелла» охотилась за материалом для экспериментов под прикрытием благотворительных миссий. Каждый раз, видя в документах «Л. Марш», Фиэрусс испытывала внутреннее торжество — после длительного тыканья пальцем в небо, это выглядело как что-то стоящее. Возможно, ей передалась вечная паранойя, присущая руководителям «Амбреллы», но женщина не рискнула лезть за информацией об учёных с личного ноутбука, да и в целом из Раккун-Сити. Она допускала, что это чрезмерная перестраховка, но если служба безопасности как-то отслеживала запросы, к Лин бы тут же возник ненужный интерес. Вместо этого, дождавшись командировки, она выпросила один свободный день и поехала в самое любимое после университета место в Чикаго — Библиотечный центр имени Гарольда Вашингтона. Но на этот раз не чтобы закрыться в книги, а чтобы воспользоваться компьютерами общего доступа и вычитать всё доступное про людей из прошлого. Разумеется, какие-либо евгенистические теории в их публикациях и научных достижениях не значились, но темы трудов ходили вокруг да около. Фиэрусс не помешало бы с ними ознакомиться, но сперва стоило определить местонахождение бывших исследователей. Филип Коутс скончался в 2003 году от рака поджелудочной, Томас Уайтфорд, по данным за 2010, проживал под Лондоном. Женщина могла бы выйти на их родственников, но оставила это на потом. Вариант переписки по электронной почте Фиэрусс не рассматривала, а лично связаться с британцами получилось бы только в случае командировки в Европу. Шеффилд вместе с семьёй ещё в девяностых обосновался в Монреале. Его сын занимал управляющую должность в представительстве Всемирного фармацевтического консорциума в Оттаве. Судя по фотографиям несколькими годами ранее, Шеффилд-старший поддерживал общение со Спенсером до сих пор и едва ли согласился бы сотрудничать против него. К тому же, в Канаде находились лишь специализированные магазины и склады «Амбреллы» — внезапная поездка Лин туда вызвала бы немало вопросов. А вот с Маршем исследовательнице улыбнулась удача — он проживал в пригороде Чикаго и в прошлом году отпраздновал свой семидесятый юбилей. Рассматривая его фото тридцатилетней давности, Фиэрусс пыталась понять, насколько этот высокий мужчина с залысинами в тёмных волосах изъявит готовность пойти ей навстречу. В итоге, изучив всё, до чего дотянулась, она решила попробовать зайти через его дочь. Анаис Марш работала учителем в одной из начальных школ, почти на берегу озера Мичиган, и выглядела, как человек, который никогда не слышал про биооружие. Именно поэтому сейчас исследовательница переминалась с ноги на ногу в школьном дворе. Ещё не остывшее солнце ранней осени затапливало теплом город. Площадку перед школой наполнял гомон разговоров — родители, в основном мамы, обсуждали требования учителей, спортивную форму и новое меню, делились деталями летнего отдыха, первыми отметками. Обрывки фраз залетали в уши Фиэрусс, как бы она ни пыталась абстрагироваться. Они казались абсурдными в своей обыденности — исследовательница непроизвольно уставилась на ближайшую парочку женщин. Одна из них расписывала, сколько новой одежды пришлось купить для выросшего на десяток сантиметров сына, вторая с очевидным пониманием сокрушённо качала головой. Единственным ребёнком в окружении Лин была Шерри, но Аннет и Уильям никогда не вели подобных бесед. Вообще говоря, в рабочее время в лаборатории редко кто вспоминал о жизни на поверхности, поэтому окружение обычных людей создавало ощущение иной реальности. Фиэрусс не могла определить, что испытывает по этому поводу, но плотнее сжала руки на груди, чтобы избавиться от ненужных мыслей. Однако дискомфорт не ушёл до конца — не только потому, что она в принципе не должна здесь находиться, но и потому, что встречающих постепенно становилось всё больше. На её неподвижную фигуру никто не обращал внимания, но кожу всё равно покалывало от неуместности своего присутствия. Трель звонка пронеслась над головами собравшихся, вырываясь через открытые окна классов. На секунду Фиэрусс затаила дыхание: встреча не предвещала успеха — впервые за многие годы исследовательница полагалась на случай без возможности просчитать результат. Впрочем, любые нюансы, касающиеся Спенсера, а тем более его прошлого, превращали обычную поездку в прогулку по минному полю, уже заваленному сотнями трупов. Входные двери распахнулись спустя несколько секунд — погода позволяла не задерживаться для переодеваний, и школьники шумной гурьбой, с воплями и смехом, высыпали наружу. Кто-то радостно побежал к родным, кто-то потопал в сторону жёлтого автобуса, кто-то закатывал глаза, прижав телефон к уху. Взгляд Лин скользил по лицам — количество людей возросло, но искомой фигуры среди них не наблюдалось. Исследовательница готовилась ждать дольше, потому что Марш вполне могла задержаться ради каких-то дополнительных обязанностей, но учительница возникла в проёме ещё до того, как рассосалась основная толпа. Кивая с измученной улыбкой в ответ на приветствия, она просочилась сквозь детей и их родителей на парковку, и Фиэрусс последовала за ней. Марш на ходу похлопала себя по карманам жакета и брюк, а затем затормозила, рыская в сумочке нетерпеливыми резкими движениями — судя по всему, она торопилась, но никак не могла нащупать ключи от машины. — Мисс Марш, прошу прощения… — Лин не стала затягивать — на счету была каждая минута. Женщина почти подпрыгнула на месте, услышав её тихий голос, и, крутанувшись на каблуках, вытаращилась на неё. Суматошные поиски на миг прекратились. Бледная незнакомка в бейсболке и солнцезащитных очках не вписывалась в портрет тех, кто мог побеспокоить её по окончании рабочего дня. — Меня зовут Элизабет Дэвис, — представилась исследовательница, смотря в лицо оторопевшей Марш — несмотря на красивый, равномерный загар, тёмным кругам под её веками, хоть и отретушированным тональником, могли позавидовать синяки самой Фиэрусс. — Я работаю на независимое издательство в Спрингфилде, Иллинойс, и мне очень важно, чтобы Вы уделили мне пять минут своего времени. — Слушайте, мне вообще некогда, — копошение в сумке возобновилось. — Всеми делами с прессой занимается один из заместителей директора, Вы можете обратиться к охране на входе и спросить мистера… — То, что меня интересует, не относится к Вашей работе, мисс Марш, — перебила Лин, сжимая ладони в кулаки в карманах ветровки. — Оно относится к работе Вашего отца. — Тогда Вы что-то перепутали, — учительница с нескрываемым торжеством извлекла ключи из груды других вещей. — Мой отец уже больше двадцати лет на пенсии, боюсь, я ничем… — Прежде Ваш отец работал на корпорацию «Амбрелла», — Фиэрусс проглотила раздражение, удерживая нейтральное выражение лица. — Я готовлю разоблачительную статью относительно подпольной деятельности «Амбреллы», но свидетелей из того времени осталось не так много и… — Послушайте, я же сказала, что занята, — Марш сдула упавшую на глаза тёмно-русую чёлку и шагнула к припаркованной в нескольких метрах от них серебристой «хонде». — Если Вы ищете отца, можете обратиться напрямую к нему, наверняка у Вас есть его адрес. — Есть, — исследовательница не стала увиливать, но и не планировала так скоро сдаваться. — Но осмелюсь предположить, что Ваш отец вряд ли любит распространяться про годы в «Амбрелле», и на это имеются веские причины, которые и привели меня сюда. Мисс Марш, я Вас очень прошу, это вопрос жизни и смерти в буквальном смысле. Женщина закинула сумку в салон и обернулась на неё — Лин видела, что слова вынудили учительницу задуматься: их семья не относилась к тем, кто попадает на полосы газет, и сам факт того, что журналист мог прийти именно к ней, заставил её колебаться. Они выглядели почти ровесницами с разницей, быть может, в пару-тройку лет, и это, как и сдержанное поведение, пробудило в Марш относительное доверие. Кроме того, Фиэрусс ставила на профдеформацию и не прогадала: работа учителем и правда наложила на неё свой отпечаток — а исследовательница не просто так обронила последнюю фразу. — Пять минут, — наконец произнесла та, захлопывая дверь и делая шаг ей навстречу. — Я Вас выслушаю, но ничего не обещаю. Отец действительно не любит говорить на эту тему, да и вряд ли ему что-то известно. Скользнув взглядом по сторонам и убедившись в отсутствии других автомобилистов, Лин быстро заговорила: — То, что Вы сейчас узнаете, — строго конфиденциальная информация, поэтому прошу Вас оставить её между нами. У нас есть сведения о том, что, помимо фармацевтики, «Амбрелла» занимается реализацией смертельно опасных веществ на чёрном рынке. А ещё о том, что их разработка началась десятилетия назад и что Ваш отец работал в команде учёного, который являлся тогда ключевой фигурой. Возможно, Вы когда-нибудь слышали про доктора Маркуса? По лицу Марш пробежала едва заметная тень, не укрывшаяся от внимания Лин, её руки нервно крутили брелок от машины, но она оставалась на месте, хотя по всем внешним признакам мечтала как можно скорее убраться подальше отсюда. — По нашим данным, корпорация по-прежнему использует его труды, в результате чего гибнут люди. Мы пытаемся доказать, что за безупречной репутацией «Амбреллы» скрываются страшные эксперименты, но, как Вы понимаете, проникнуть в эту систему невозможно. Я ищу… — С чего Вы взяли, что мой отец в курсе чего-то подобного? — Марш скрестила руки на груди, отгораживаясь от её слов, как от обвинений. — Он замечательный человек и никогда бы не стал участвовать в чём-то сомнительном. Фиэрусс еле удержалась от того, чтобы не вскинуть бровь в ответ на её безапеляционное утверждение. В мире «Амбреллы» не существовало категоричности выбора — она неоднократно прочувствовала это на своей шкуре. Тебя ставили перед фактом, и ты мог либо его принять, либо добровольно отправиться в утиль. — Может, и так, я ведь не спорю, — выдавила исследовательница, не выпуская жалящей нутро насмешки. — Я здесь лишь потому, что Ваш отец — один из немногих, кто застал время, когда всё это только начиналось. Возможно, он что-то вспомнит, возможно, есть то, что он давно хотел рассказать, но не мог. Сейчас самое время. Я думала приехать сразу к нему, но мне не хотелось бы беспокоить человека в таком пожилом возрасте, поэтому я сперва пришла к Вам. — О каких страшных экспериментах идёт речь? — Марш ничего не ответила на её признание, но разговор поддержала, хоть и с долей скептицизма. — Что такого они делают? — Поверьте, чем меньше Вы знаете, тем лучше. Если нам повезёт, Вы увидите этот разгромный репортаж, а если нет, я бы не хотела, чтобы Вы пострадали. Но мы говорим о довольно серьёзном уровне преступлений. — И чего Вы от меня ждёте? — Фиэрусс видела, как взволновало женщину услышанное, возможно, что-то из него всколыхнуло мысли, которые она держала при себе ранее. — Если всё правда так, как Вы рассказываете, я не стану подвергать семью подобной опасности, Вы же это понимаете? — Понимаю, — исследовательница кивнула, отдавая должное её страху, и опустила глаза, будто следующие слова дались ей сложнее, чем на самом деле. — У нас… не так много ресурсов — «Амбрелла» контролирует почти всё, что публикуется, они проплачивают статьи и интервью, большинство журналистских расследований. К тому же, в живых осталось не так много их сотрудников, которые могли бы как-то приблизить нас к разоблачению, — Лин вновь встретилась с ней взглядами. — Поймите, мисс Марш, речь идёт о тысячах людей, которые вероятнее всего погибли и которые ещё могут пострадать. Мы пытаемся сделать хотя бы что-то… Я не могу настаивать на Вашей помощи, но что, если именно у Вашего отца найдётся что-то, что позволит вскрыть гнилое нутро «Амбреллы»? Это была манипуляция чистой воды — исследовательница играла на человеколюбии, которое без труда читалось в лице собеседницы, на вере в справедливость, на стремлении помочь, на чувстве вины за то, что останется в стороне, когда могла протянуть руку. Фиэрусс на долю секунду задумалась, поддавалась ли она когда-либо такой наивности, взращённой на комплексе спасателя? Но обстоятельства не оставили в её жизни места простодушной доверчивости. Ещё до того, как Марш отозвалась, Лин уже знала, что женщина согласится. Иногда она забывала, что в большинстве своём люди не задумывались о возможных последствиях своих действий. — Я… — она запнулась, не находя слов, серо-зелёные глаза пробежали по чёрной глади асфальта, будто ища у него поддержки. — Послушайте, мисс… — Дэвис. — Да, мисс Дэвис. У меня огромное количество других проблем, я одна тяну двоих детей, и я бы очень хотела что-то сделать для Вас и Вашего расследования, но я… — её телефон завибрировал, но она поспешно скинула вызов, как если бы звонящий мог подтолкнуть её к окончательному ответу. Она излучала отчаяние человека, нуждавшегося в поддержке, в ободряющих словах, которые подтвердили бы, что ход его мыслей верен. И Фиэрусс тихо произнесла: — Я вижу, что застала Вас врасплох, вывалив всё вот так. Наверное, это звучит, как бред сумасшедшего, но к сожалению, это реальность, в которой мы с Вами живём. Мы будем благодарны Вам за любую помощь, даже если Вы просто зададите своему отцу несколько вопросов. Поверьте, если бы у меня был выбор, я бы нашла кого-то ещё, но мы говорим о том, что произошло больше сорока лет назад. — Я знаю, что папа хранит что-то с того времени… — вдруг выпалила Марш на одном дыхании. — Он никогда не разрешал лезть в его личные документы, и я, честно говоря, никогда туда не совалась, а сейчас и вовсе живу отдельно… Фиэрусс замерла на середине вдоха, прилагая максимум усилий, чтобы охватившее её возбуждение не разрушило образ загнанной в угол, эмпатичной журналистки. — Но Вы должны понимать, что, во-первых, я не пойду ему наперекор, — тут же жёстко добавила Марш, опять глядя на неё. — Если папа откажется, я не стану его переубеждать. У него слабое сердце, и он уже пережил один инфаркт… а во-вторых, если я пойму, что это навлечёт на нас реальную опасность, то ни о какой помощи и речи быть не может. — Разумеется, — исследовательнице пришлось сглотнуть, чтобы выровнять голос: она не ожидала, что ей настолько повезёт. — Из какого Вы издательства ещё раз? — женщина вытащила мобильный из кармана жакета. — Я не называла, — Лин качнула головой, на расстоянии предупреждая её следующие шаги. — И номер свой я оставить, к сожалению, не могу, из соображений и моей, и Вашей безопасности. Я найду Вас снова сама, думаю, что не раньше конца ноября или начала декабря. Прошу Вас, мисс Марш, постарайтесь убедить отца за это время. Вы не представляете, как много может дать Ваша помощь. Тогда учительница, не прощаясь, забралась в «хонду» и дала по газам резче, чем следовало на прилегающей к школе территории, а сегодня Фиэрусс неосознанно болтала ногой в такт скачущим мыслям в кофейне напротив той же стоянки. Углубившись в раздумья, женщина упустила из внимания, как пустынное пространство заполнилось автомобилями и их владельцами, стекающимися к широким входным дверям. Смяв недоеденный батончик, она поднялась из-за стола, выкинула несостоявшийся ланч и недопитый кофе в мусорку и вышла за пределы тёплого помещения. В желудке, прямо под рёбрами, словно слепился ком, — пришлось закинуться жвачкой, чтобы мерзкая тяжесть отошла на второй план. Солнце медленно клонилось к низким крышам, ветер тянул со стороны озера низкие серые облака, температура упала на несколько градусов. Лин натянула капюшон и поправила шарф, под который пробирался ледяной воздух, но всё равно продрогла, не преодолев и трети расстояния. Она не стала тесниться в общем скоплении, а проследовала к машине Марш, номер которой запомнила в прошлый визит. От «хонды» исходило негромкое гудение — двигатель уже завели. Фиэрусс не могла назвать положение вещей более выигрышным по сравнению с первой встречей: знакомство состоялось, и она имела представление о дочери учёного, примерно прикидывая модель её поведения, но этого недоставало. Напротив, это усиливало её метания, особенно после заявления Марш о том, что её отец держит при себе какие-то свидетельства прошлого. Она старалась не завышать ожидания раньше времени, запрещала себе думать об этом с самого возвращения в Раккун-Сити в сентябре, но в эту минуту организм генерировал столько адреналина, что Лин едва удерживала себя в руках — даже холод ненадолго отступил. В последний раз такое воодушевление она переживала, когда поняла, что «Охотники» откликаются на её сигналы и действуют в соответствии с ними. Чтобы как-то унять внутренний зуд, исследовательница принялась ходить взад-вперёд по прямой, потрескавшейся белой линии разметки. Равномерные, контролируемые движения успокаивали, отключая взбудораженный мозг. Фиэрусс имела безграничное терпение, когда это касалось рабочих проектов: она не испытывала досады, проводя часы за микроскопами и вычислениями или когда многообещающая идея не оправдывала себя. Столкнувшись с ошибками, женщина брала их к сведению и, если требовалось, возвращалась к самому старту. Она понимала, что любое решение сложной задачи, в особенности в биохимии и молекулярной биологии, достигается путём устранения погрешностей и щедрого вливания собственного времени. Теоретически она редко сомневалась в предстоящем успехе, практически не сдавалась даже после многочисленных провалов. Именно это отношение привело её к позиции руководителя на самом противоречивом продукте «Амбреллы» в двадцать пять. С людьми такое не прокатывало. Тут количество непредвиденных обстоятельств зашкаливало настолько, что горизонт планирования находился на расстоянии вытянутой руки, и то не всегда. Взять, например, самостоятельно инициированную слежку Вескера за своим начальником. Из всех маловероятных сценариев капитан С.Т.А.Р.С., стоящий на коленях перед Биркиным в один случайный четверг, даже в голову ей не приходил. Фиэрусс очнулась, почувствовав приближение других людей: на этот раз Марш направлялась к машине не одна — ей составляли компанию двое мальчишек, один возраста Шерри, другой чуть помладше. Оба практически висели на руках матери, что-то наперебой тараторя. Учительница отвечала односложно, но увлечённо кивала, воспринимая новости сразу через два уха. Увидев Лин, она изменилась в лице: накатившая тревога стёрла улыбку, спина распрямилась — женщина, конечно, узнала её. Дважды пикнула снятая сигнализация, и дети вырвались из слабой хватки в предвкушении долгожданной поездки домой. Заметив незнакомку, оба застыли, видимо, пытаясь мысленно объяснить себе, что она могла забыть возле их автомобиля. — Бегом внутрь, — скомандовала Марш, не сводя взгляда с Фиэрусс. — Мам, а можно мы заедем в «Таргет»?.. — Или за пончиками? — Мам, а это кто? — Вы тоже учительница? — Я сказала, внутрь, — более низким голосом повторила Марш, и ребята подчинились, но младший всё-таки вставил последнее слово: — А можно твой телефон? Закатив глаза, женщина на автомате сунула мобильный в протянутую руку и, убедившись, что обе двери плотно закрыты, уберегая её сыновей от предстоящего разговора, застыла возле крышки капота напротив Лин. — Вы сказали, что придёте в конце ноября, и я уже месяц как на иголках, — тихо возвестила она, нервно покусывая губу. — Каждый день смотрела в окно, в ужасе, что Вы снова заявитесь, и вот Вы здесь. — Это не так просто, как мне бы хотелось, — её нервозность невольно передавалась Фиэрусс. — Простите, что заставила ждать, я и так доставила Вам неудобств. Мисс Марш, прошу, скажите мне, что Вам удалось что-то разузнать. — Отец заявил, что ни с кем общаться не будет, тем более с журналистами, — пробормотала Марш, пока её рука теребила язычок полурасстегнутой молнии на куртке. — Мы поругались. Он потребовал, чтобы я послала Вас куда подальше и не связывалась со всем этим. Исследовательница молчала, предоставляя той возможность высказать всё, что у неё наболело за время, минувшее с их знакомства. Очевидно, Марш прошла несколько стадий на пути к принятию решения, но оно, похоже, не вязалось с позицией её отца. — Я пообещала себе так и сделать — сказать Вам, чтобы Вы больше не трогали меня, — женщина прочистила горло, избавляясь от непрошенного хрипа. — Но чем чаще я вспоминала нашу ссору, тем больше сомневалась. Я никогда не видела папу в таком состоянии, как в тот день, хотя я ничего такого ему не сказала. Как будто одно упоминание «Амбреллы» привело его в ужас. И я не могу ответить сама себе — он испугался воспоминаний или того, что я узнаю, чем именно он занимался в те времена. Я не выдержала и спросила его про смерти людей. Он ни в чём не признался в открытую, но его реакции и так было достаточно. Где-то за пределами нескольких метров, что их разделяли, раздался счастливый детский визг и следующий за ним заразительный смех. Марш резко повернулась к лобовому стеклу машины, находя взглядом своих сыновей — мальчишки глазели в экран мобильного, не обращая на них никакого внимания. — Мне очень страшно, Элизабет, — её голос упал до полушёпота. — Я так много думала об этом, и я понимаю, что Вы ничего не можете мне гарантировать. Я запуталась, ведь, судя по всему, то, о чём Вы мне говорили, — правда, в «Амбрелле» действительно занимаются чем-то жутким. Занимались всё это время, и в этом замешан мой собственный отец. Мне не стоило тогда слушать Вас, не стоило всё это ворошить, потому что он теперь меня избегает, и одному Богу известно, как исправить сложившуюся ситуацию. Самым правильным выбором будет промолчать и выбросить всё это из головы, жить дальше как ни в чём не бывало, но как… я не представляю, как взять и просто жить дальше со знанием, что мой отец, мой папа, мог приложить руку к тому, что… Учительница сглотнула, обхватывая себя руками, казалось, она близка к тому, чтобы разразиться слезами, но несмотря на то, что её губы дрожали, глаза оставались сухими. Она искала понимания, которое Фиэрусс не могла предложить: скелеты в шкафу её семьи оказались настоящими, и теперь, когда их безобразные кости торчали в разные стороны, запихнуть их обратно было невозможно, потому что, думая про отца, она то и дело о них спотыкалась. Исследовательница продолжала слушать, в напряжении ожидая финала. — Если я ничего не буду делать, возможно, всё это так и останется в прошлом и уйдёт в небытиё со смертью отца, — продолжала женщина, всё ещё разглядывая лица своих детей. — Но как я смогу смотреть им в глаза, зная, что могла сделать хоть что-то, но смолчала так же, как и он? Я не знаю, есть ли у Вас дети, но Вы ведь понимаете, о чём я? — она наконец повернулась к Лин. — Да, Анаис, — Фиэрусс отозвалась несколькими короткими кивками. — У меня есть племянница возраста Вашего старшего, и я понимаю, чем Вы рискуете и сколько храбрости Вам нужно для того, чтобы вести со мной этот диалог. И Вы правы, я ничего не могу Вам гарантировать. Только то, что, если Вам удастся мне что-то передать, я больше никогда Вас не побеспокою и что Ваша фамилия останется за кадром любого репортажа. Мне очень жаль, что моя просьба привела к разладу в Вашей семье, но Вы же… возможно, Вы единственная, кто способен помочь нам привлечь к ответственности тех, кто убежден в своей неприкосновенности. Марш набрала холодного воздуха в грудь и подняла глаза к потемневшему небу. Облака заглотили солнце, позволяя ранним зимним сумеркам сгуститься ещё быстрее. Основная масса людей разбрелись с площадки, но машин вокруг всё ещё хватало. — Скоро рождественские праздники, в это время я на месяц отвожу детей к их отцу, — прошептала Марш, и Лин бы не услышала её, если бы не опечатавшая их тишина. — В январе папа ложится в больницу на ежегодный чекап здоровья. Это единственная возможность приехать к нему и достать то, что Вам нужно. Давайте договоримся на девятнадцатое января, я буду ждать Вас в 19:30 в придорожном дайнере Old Wood Cabin. Он расположен на I-55 возле Понтиака. Мальчики эту неделю всегда проводят у отца, я поеду забирать их и заодно передам Вам всё, что найду, — не дав Лин и рта раскрыть, женщина поспешно добавила: — Если меня не будет, значит, либо я ничего не нашла, либо я передумала. Больше не приезжайте. Марш не дожидалась её благодарности, словно уже жалея о том, что согласилась на предстоящую авантюру, хотя инициатива по итогу шла от неё и она же оставила себе лазейку для отхода на попятный. Буквально запрыгнув в автомобиль, она почти тут же сорвалась с места, как будто опасалась, что Фиэрусс вздумает её преследовать. Но та молча проводила «хонду» взглядом. Её мозг мгновенно зафиксировал детали встречи, избавляя от необходимости помечать их в физическом носителе. Она почти не сомневалась, что через месяц документы окажутся в её руках. Лин соврала. Она не понимала, как можно рисковать своими сыновьями ради мнимой справедливости или условной моральной ответственности за поступки отца, которая по-настоящему никогда не лежала на плечах добросердечной Анаис Марш. В схожей ситуации Фиэрусс не только не откликнулась бы на призыв журналиста, но и приложила бы усилия, чтобы этот человек больше ни за что не потревожил её или её семью.